Валерий Иванович Белоусов 
Раскинулось море широко

Белоусов Валерий Иванович
Раскинулось море широко

Пролог…

… Густой махорочный дым, неясный говор под низкими кирпичными сводами… Пьют, поют и плачут…
Для англичанина – клуб… это статут, это второй дом, где каждый у себя и каждый сам по себе…«Сэ‑эрр, баронет сэр Джеймс лежит на банкетке в библиотеке, накрывши своё лицо „Таймс“… Ну и что, Дженкинс? Это не запрещено правилами клуба… Но сэ‑эрр, газета позавчерашняя…»
Для немца – бир‑халле – это место, где можно под пиво и сосиски вволю попеть любимые марши, обнявшись за плечи и постукивая кружками с шапками белой пены… Хох!
Для китайца – это место священного поглощения чии‑фаань, и мудрых бесед о Кун‑фу‑цзы, под зелёный чай…
А для русского? Что такое трактир (полпивная, портерная, чипок, шалман… ) Хотите узнать?
Сейчас узнаете…
В славном граде Петровом, в котором начинается наша история (а закончится она – может, на острове Киллинг в далёких Южных морях, а может, на Канатчиковой даче, что на юго‑западной окраине «порфироносной вдовы», у самой Окружной, в простонародной Алексеевской больнице, куда людей подлого звания бесплатно помирать принимают… кто знает? только не автор… ), так вот, в «Северной Пальмире» первым строением была… Петропавловская крепость?
Взыскательный читатель, да русский ли ты человек, раз делаешь такие предположения? Господь с тобою! Первым строением была «Австериа на Санкт‑Петербургской Стороне, на Троицкой пристани, у Петровского мосту». В будни и праздники сам царь Петр появлялся в ней «с знатными персонами и министрами, пред обедом на чарку вотки».
А и другие шалманы, трактиры да пивные не замедлили появиться… Например, «кабаки, или питейные Домы, на которых продается в мелкия чарки вино, водка, пиво и мед для подлаго народу».
В 1750‑1751 годах в городе был уже 121 кабак. Располагались они очень неравномерно. На Санкт‑Петербургском острове – 30 кабаков, на Адмиралтейской стороне – 48 кабаков, на Литейной стороне – 19 кабаков, на Выборгской стороне – всего 10, а на Васькином острове – уже 14 кабаков. Тенденция, однако…
Ко времени нашего рассказа в Питере имелись ресторации, кофейные дОмы, и трактиры… А чем они друг от друга отличались?
В ресторациях разрешено было держать стол (для организации завтраков и обедов посетителей), подавать «к столу» виноградные вина, сладкие водки, ликеры, пиво, мед, кофе, чай, продавать курительный табак.
В кофейных домах положено было предлагать мороженое, лимонад, оршад, кофе, шоколад и курительный табак, всякого рода конфеты, фрукты, варенья, печенье, сладости, желе, пастилу, сиропы, ликеры.
В харчевнях разрешено «содержать жизненные припасы, вареные, печеные и жареные, употребляемые людьми низшаго класса». Из напитков разрешены квас и «кислые щи». В трактирах дозволено «содержание стола, чаю, кофе и курительнаго табаку, продажа виноградных вин, водок иностранных и Российских всякаго рода, рома, арака, шрома, коньяка, ликеров, пунша, вообще водок хлебных, изготовляемых на водочных заводах, также рома и водки на манер французской, легкаго полпива, меду, пива и портеру». Только в трактирах разрешено иметь столы для игры в бильярд, «но не более трех в каждом трактире».
Так что к матерной ругани и пенью канарейки – добавим костяное щёлкание шаров и – «Второй от угла, пароле пе!»
Чай, кофе и аналогичные напитки (сбитень, например) в трактирах подавали не абы как, но в чашках и стаканах. Водку – в чарках. Ликеры и вина – в рюмках и стаканах, а шампанское и портер – в бутылках и полубутылках.
Цены были умеренные – ВЕДРО хорошей водки стоило 7 рублей, бутылка портера (19 градусов крепостью, 600 грамм) – 12 копеек, шампанское «Новый Свет» стоило полтора рубля за бутылку… только его в трактирах редко спрашивали… За рюмкой водки обычно следовал кусок соленой рыбы с хлебом или жареной колбасы с картофельным пюре. А солёная рыбка, как известно, по суху не ходит…
Благонамеренные немцы в «Баварии» на Петровском острове или у Лейнера обходились умеренно: выпивалась 1 бутылка на двоих красного вина или 2‑3 бутылки пива, и камрады мирно расходились с небольшим шумом в голове.
Русские люди расходились тоже… с небольшим шумом… в ушибленной табуретом голове и утешительной христианской мыслю:«Ну ничего, я ему тоже хорошо врезал…»
В среднем каждый посетитель трактира, умеренно выпимши, оставлял за визит 40 копеек… а просто поесть – щи с убоиной и каша гречневая, полфунта ржаного – стоило пятачок…
Впрочем, трактиры – они были всякие…
Как и люди.
Например, трактир Палкина, которого называли царем русской кухни. Именовался он «Малый Ярославец». Здесь можно было получить стерляжью уху, селянку, расстегаи и кулебяки, гурьевскую кашу, котлеты из рябчиков, чиненую репу, поросенка с хреном, бараний бок с гречневой кашей… Пожилой француз, уехавший из Парижа в связи с революционными событиями 1871 года, сидя на таком «русском обеде», говаривал: «От версальцев убежал, но как убежать от молочного поросеночка и тифлисского барашка?»
Но, разумеется, в трактиры ходили не только, вернее, не столько покушать, как… Да в трактиры – просто ходили… Трактир был и ежедневным театром, где разыгрывалась человеческая трагикомедия, и местом корпоративного сбора (извозчицкий, плотницкий, мастеровой), и политической трибуной, и биржей…
В трактирах купцы заключали умопомрачительные сделки без единой бумажки, под «честное купеческое» – причём степенные бородачи, особенно из раскольников, внимательно смотрели, как кто себя ведёт… например, придёт будущий заёмщик – и закажет себе за две копейки пару чаю… значит, обстоятельный человек! А уж ежели спросит за гривенник медовухи, или на полтину лафиту… ой, нет, видно, мот и растратчик… и МИЛЛИОННОГО кредита не заслуживает…
Обычно в трактирах было ШУМНО…«Подвыпившая молодежь, – вспоминает один из петербуржцев конца ХIХ века, – не могла ограничиться одними солидными философскими спорами и пением студенческих песен. Молодая кровь бурлила…» Достаточно было любого инцидента, чтобы вспыхнул скандал. На Петербургской стороне в Александровском парке находился трактирчик – любимое место воспитанников Военно‑Медицинской Академии. Как‑то между одним из них и буфетчиком произошло столкновение, буфетчик вызвал полицейских, которые арестовали студента. Однако товарищи отбили арестованного. «Вскоре на место действия прибыл значительный резерв полицейских сил; студенты в свою очередь бросили клич, что их товарища бьют, и к трактиру собралась толпа человек 200. Завязалась форменная битва между студентами и полицейскими, в результате которой полицейские были избиты и обращены в бегство, а трактирчик разбит вдребезги». Это, конечно, крайний случай, но все‑таки дебош, хоть и не таких масштабов – дело нередкое.
Вот и сейчас…
«А‑а‑а… блядь! Где полтина?! Где она, сволочь, курвина дочка, гадина?! На, на, на!!»
Хлёсткие звуки пощёчин, женский визг…
Рядышком, за широким столом с изрезанной дубовой столешницей, одетый по последнему гостинно‑дворскому шику (малиновый пиджак, сизый, как грудка вяхиря, жилет, галстуХ‑бабочка «Кис‑кис», узкие полосатые панталоны, лаковые штиблеты) молодой, но уже изрядно потасканный субъект, с бледным, порочным лицом – с увлечением лупит обратной стороной холёной ладони с наманикюренными ногтями по мордахе коренастой блондинки… у которой и так уже на скуле состязается в голубизне с ея невинными глазками тщательно припудренный бланш…
Субъект размахивается – раззудись, плечо! – пошире, чтобы окончательно восстановить попранную справедливость (ведь в конце концов, где же она, полтина?!) – но тут его рука оказывается крепко сжатой в запястье, причём стальным хватом…
Трактирный молодчик оборачивается – и видит, что его справедливое чувство праведного негодования пресёк невысокий юноша в русской косоворотке, под расстёгнутой порыжевшей студенческой тужуркой…
«Ты што, штымп залётный… ты на кого… да я Никола Питерский… А‑аа! ПАрИшу, паадлааа… И‑и‑и!!»
Господин Питерский издал указанные звуки исключительно потому, что молодой человек, увидав, что зрачки уставившихся на него бешеных глаз – увы, величиной с булавочное отверстие – а следовательно, конструктивный диалог с их обладателем, явно нанюхавшимся марафету (колумбийскАй кокаiнъ – продаётся в любой аптеке, при предъявлении рецепта, 1 рубль 20 копеек серебром 10 гран) не возможен, провернул захваченную руку вниз и завёл её полицейским приёмом мигом согнувшемуся пополам господину Питерскому за спину… Приговаривая при этом:«Женщину можно ударить только цветком… Запомни это, инфант террибль…»
И тут же с размаху получил по голове пивной бутылкой… К счастью, хотя бы пустой… а то бы ещё и пивом облили…
… Пробуждение было ужасным… Головка бо‑бо, а денежки тю‑тю… Это как раз тот случай…
Молодой человек застонал, обхватил себя за перевязанную чистой холстиной голову и сел… на чём‑то очень жёстком и неприятно знакомом…
«Я… где? В тюрьме?!»
«Да Господь с Вами, барин… какая же это тюрьма… это Лиговский околоток… холодная…»
«А… а за что? Вестимо за что. Дебош, нарушение общественной нравственности, причинение вреда имуществу третьих лиц…»
«Ой… как башка‑то… это кто меня?»
«Да Дунька с Малой Морской… уличная… её как раз кот учил, а Вы встряли… вот она и вступилась… за своего ивана…»
Взыскательный читатель не знает, кто такая уличная и что такое кот?
В Империи Российской все «барышни» разделялись на три основные категории: 1. Бланковые.
Любая барышня, достигшая 21 года, имела право придти в полицейский участок, сдать паспорт и получить билет на право занятия проституцией. Она была обязана посещать (бесплатно) врача в полицейской больнице по прилагаемому графику, не имела права заниматься промыслом, приставая к клиентам в общественных местах, и обслуживать клиентов моложе 18 лет, а ровно господ, находящихся в состоянии опьянения.
Как правило, бланковые находили приют в специальных пансионах… Например, целые области Эстляндии поставляли в Питер барышень, зарабатывавших себе таким образом на приданое.
Указанных барышень их коллеги – «уличные» презирали, называя барабанными шкурами – действительно, каждая барышня находилась на специальном учёте в полиции‑освещая по мере сил оперативную обстановку. Цена на услуги отличалась – уровнем пансиона. Начиналась от 50 копеек и доходила до 2 рублей серебром максимум. Кроме того, барышни «раскручивали» гостей на выпивку, апельсины и так далее… короче, берите с собой рубля три – и останется ещё на извозчика. Безопасно, скучно и механистично.
2. Уличные. Тут надо смотреть – какая улица… Одно дело – Лиговка, другая – Сенной рынок. Дешевле, романтичней – и куда опасней… С одной стороны, можете встретить гимназистку румяную, которая копит на коньки‑снегурки, а с другой – «кот» этой гимназистки легко зарежет вас в парадном за этот же рубль… от 20 копеек до рубля. В городе Рыбинске – столице бурлаков, с населением 11 тысяч человек – было земскими статистиками зарегистрировано 2800 уличных проституток… которые за два три дня весенней контрактации или за такой же срок осеннего расчёта зарабатывали себе на корову…
А кто такие «коты»? Это молодые (относительно молодые) люди, которые жили за счёт своих «уличных» – сдавая их в наём на оговоренное время и нещадно своих «марух» избивая, в случае обоснованных жалоб клиентов или падения доходности… А марухи – их преданно и искренне за это любили… Если кот еще и подрабатывал – обирая захмелевшего гостя – то он уже переходил в более уважаемый разряд «иванов»…
3. Этуали. Действовали под видом модисток, гувернанток, домохозяек. Опять же – цыганские ансамбли, арфистки, артистки на эпизодических ролях…
Отдельная статья – курсистки… тут только надо прикинутся пламенным борцом‑с чем‑нибудь – тогда обойдёшься бутылкой вина от Елисеева и пирожком…
Встречи организовывали так называемые свахи. Ну, тут уж смотря у кого какие запросы. Некто мадемуазель Нитуш, (в девичестве Марья Кривоногова), «дошедшая до таковой низости, что насасывала ртом»(с) – получала от сибирских купцов до ста рублей за визит…
Вообще – дело было организовано отменно.
Вот с одной из таких сладких парочек «бывый» казанский студент, тридцати трёх лет, родом из славного города Рыбинска, Валера Петровский, и познакомился… а что он хотел – в трактире «Каторга», на Лиговке, владение нумер 37 – принцессу Грёзу встретить? Так она только на Невском этуалит…

Ох, заврался! – воскликнет Взыскательный читатель… это какой же может быть студент в возрасте Христа? «Вечный!» – ответит автор…
Был, знаете, в русской классической литературе (которая, как известно, более, а гораздо чаще менее правдиво – но всё же отражала «свинцовые мерзости жизни») – такой, хотя и второстепенный, но, как правило, симпатичный персонаж…
(Ретроспекция.
Автор взял и походя оскорбил Валеру Петровского… тем, что назвал его рыбинским рожаком… поди так и шенкурёнка – урождённого в славном Шенкурске – можно невзначай назвать архангелогородцем – и получить от него по морде лица…
Петровский был мологжанином…
Если запросить в Межуниверсети по программе «Гео – Кууууукишь» спутниковый снимок – то на экране вашего вычислителя, у слияния Волги и Мологи, на берегу Святого озера с одной стороны, и на краю Великого Мха – с другой – увидим мы все три улицы старинного русского городка…
Была Молога когда‑то княжеским городом, потом дворцовой слободой, ежегодно поставлявшая к столу Государеву по 3 осетра, по 10 белых рыбиц и по 100 стерлядей…
А когда в многодетной даже по русским меркам семье таможенного чиновника Петровского родился в маленьком домике с мезонином, что на Сорокиной улице, седьмой сын – была Молога уездным городком Ярославской губернии, герб же имела – под медведем с секирой – «показано в лазоревом поле часть земляного валу, он же обделан серебряною каймой, или белым камнем»…
Откуда же таможня в уездном городке – воскликнет Взыскательный читатель, он что, пограничный, что ли? Да, от Мологи до любой границы полгода скачи – не доскачешь… Да только были в ней две ярмарки: 18 января и в Великий Пост на 4‑й неделе в среду. Приезжали купцы из Белозёрска с рыбою и особенно со снятками, из Углича, Романова и Борисоглебска, из Рыбной слободы со всяким мелочным и шелковым товаром; а больше крестьяне с хлебом, мясом и деревянною посудой. Недельные небольшие торги бывали по субботним дням. В конце XVIII века главными двигателями торговли в Мологе были хлеб, рыба, меха; в конце XIX века они вовсе не привозились, а торговали товаром красным, бакалейным и изделиями из меди, железа и дерева.
Вот тут и собирали государеву пошлину – заплати и спи себе спокойно, за прилавком… подойдёт добрый человек, покупщик, постучит батожком по лаптю… откинет сиделец ворот романовского полушубка, наверх поднятого, так что только бороду и видно… а под бородой – висит медный жетон на верёвочке – значит, торговать ему невозбранно – таможней велено…
Слава Богу! и нынче дремлет над широкой, в пол‑версты Волгой древний русский городок… и смотрится в прозрачные, как слеза, воды Святого озера Афанасьевская тихая обитель… и мирно живут в нём 5 тысяч человек. По Воскресеньям звучат колокола 6 соборов и церквей, открывают свои двери 5 благотворительных учреждений, заходят усердные провинциальные читатели в 3 библиотеки, звенит весёлая трель звонка в 9 учебных заведениях, в том числе в гимнастической школе П. М. Подосенова – одной из первых в России, при которой имеется даже и сцена и партер для постановки спектаклей. Принимают посетителей Казначейство, банк, телеграф, почта, кинематограф, больница на 30 коек, амбулатория, аптека. Работают в городке винокуренный, костомольный, клееваренный и кирпичный заводы, а также завод по производству ягодных экстрактов.
Обычная жизнь – обычного городка…
И с остужающим кровь в жилах ужасом можно представить… как два раза в год, из мёртвых, леденяще‑свинцовых вод чудовищного, рукотворного моря, убившего лучшие пастбища России – да что там! Душу русскую утопившем в болотисто‑чёрной воде… Молога показывается на свет. Обнажаются мощенные улицы, фундаменты домов, кладбище с надгробиями…
Мёртвый город мёртвых людей…
Слава Богу – не случилось… упасла Богородица землю Русскую от разорения… а помогали ей… впрочем, об этом попозже…

Да, но жить в Мологе губернскому секретарю Петровскому, на 200 рублей годового жалования, от городских прибытков начисляемого, с таковой оравой – было все‑таки невместно… а посему, после рождения Валеры, подал он прошение, чтобы – хотя бы позволили ему работать побольше… Начальство гласу вопиющему вняло – и перевело его, недалече, за 20 вёрст ниже по Волге, в славный Рыбинск…
А чем же он был славен?
Напротив нынешнего Рыбинска, упомянутая в летописях уже в 1071 году – при впадении в Волгу Шексны – вело торг поселение Усть‑Шексна… И торг тот был велик и знатен, встречались здесь варяжские гости и шемаханские купцы… во всяком случае, под осыпавшемся бережком рядышком лежали древний норвежский оберег и златой восточный дирхем… Богатела и цвела вольная Усть‑Шексна, почти полтысячи лет… Пока первые Романовы не стали прибирать к рукам волжскую торговлю… и напротив старинных торговых городков основывать «слободы» – от слова «свобода» – в которых освобождали жителей от уплаты налогов… Так напротив Усть‑Шексны возникла слобода Рыбная, напротив Тутаева – Романовская, да мало ли…
Вот люди торговые, которые считали себя умными – и перебирались из‑под удельных князей под ласковую (поначалу) московскую руку…
А уж как взялась царская рука Тишайшего – мягко, но за горлышко – то убегать купчишкам стало уже и некуда…
Так что стали жить в Рыбинске да поживать… Благо что, стоял он на пересечении торговых путей, с хлебного Юга на лесной Север…
Сюда по Волге издревле силами бурлаков двигали грузы от самой Астрахани. Выше Рыбинска Волга была не судоходной (для крупных барж), а потому все грузы перегружались с барж на плоскодонки и направлялись выше вплоть до Твери. На плоскодонках же отправляли грузы и вверх по Шексне, а также по Мологе, впадавшей в Волгу парой десятков верст выше города. Обе реки входили в Вышневолоцкую водную систему, по которой грузы отправлялись аж в самый Санкт‑Петербург.
А в год рождения Валеры в Рыбинск пришла и железная дорога…
Так что город был торговый… Причём по объёмам торгов на местной Хлебной бирже – занимал первое место в Европе, и второе – в мире… После Чикагской!
А торговали так… На волжском берегу, рядышком со старинным, желтостенным собором – острокрышее, в византийском стиле – с грановитыми стенами, витыми колоннами, косящатыми рамами в широких да высоких окнах – здание Биржи… На балконе – что над самой водой – господа купечество, в поддёвках, смазанных сапогах, с картузами под мышками… кто картуз надел – тот торги прекратил… А под балконом‑то, Господи помилуй! вся Волга‑матушка запружена барками с хлебом, так, что по палубам можно перейти с берега на берег, ног не замочив…
Приносят пробу… тут же в здании – лаборатория, и сортность определят, и влажность, и нет ли, упаси Господь, в зерне спорыньи…
«А что стоит? Столько‑то… дорого ломишь, Парфен Нилыч… Не дороже денег, Мокий Парфенович… ну да для тебя, сватушка, сделаю скидочку… По рукам? По рукам»… и сделка на десятки миллионов рублей заключена… без договоров и аблакатов… И все довольны… потому что Мокий Парфенович, на понижение сыгравший, через пару часов хлеб продаст – да и пару сотен тысяч в жилетный карман себе и положит… А Парфён Нилыч? Тот тоже не в накладе, потому как он нацелился на партию астраханского тюленЯ, что для косметических нужд «Броккара» – наилучшее сырьё, а денег наличных у Парфёна Нилыча нетути – все в хлебе… так ведь продавец тюленЯ, зверобойной артели агент – об этом не знает? Так ведь Парфён Нилыч – то знает… как же без денег покупать? Кредит, говорите? Так ведь в долг взять – себя продать… не в чести у рыбинских купцов кредиты…
А обмануть можно было? – спросит Взыскательный читатель… да конечно, можно… только один‑единственный раз… а потом пойти и повеситься… потому что звали такого бесстыдника – «разгильдяем» – потому как выгоняли с позором из торговой гильдии, и жить ему после этого было уже незачем…
Не верю! воскликнет Взыскательный читатель… А как же – «не обманешь, не продашь?» Так не нужно путать продажу веников в Жмеринке и хлеботорговлю… Да и за веники – рёбра‑то пересчитают, коли что не так… Рыбинские купцы дела вели честно, на купеческом Слове…
А кроме купцов ‑жили и работали в Рыбинске промышленники… Например, братья Нобели… да, те самые, имени которых известная Премия… вот здесь деньги на неё и зарабатывались.
Да не производством динамита – для человеко‑убийства… а строительством первого в мире нефтяного терминала в Копаеве – с круглыми нефтяными баками, доселе неизвестными, а потом называемыми «американскаго типа»… с создания первого в мире судострительного речного слипа… с постройки первого в мире нефтеналивного танкера… и первого в мире теплохода «Вандалъ»… и первого в мире нефтеперерабатывающего завода современного типа – в Константинове…
Да, стоило в Рыбинске работать… и просто жить… гулять по бульвару над тихой Черёмхой, слушать трели соловьёв в городском саду… смотреть пьесы Островского в местном Драматическом театре… покупать воблую рыбу на Мытном рынке… а зимою – под духовую музЫку кататься у рынка Сенного на городском катке…
Впрочем, кто смотрел фильмУ Никиты МихАлкова – «Симбирский цирюльник» – по пьесе Пешкова‑Сладкого, тот быт и нравы старинного купеческого города представляет зримо… Да и сам город легко представит – Рыбинск, городок – Питера уголок, где сам Карл Росси не считал зазорным строить дома для рыбинских купцов.
У Михалкова‑то усадьба, Петровское – стоит аккурат насупротив рыбинской городской набережной, на левом берегу, в заповедном бору, … и стоит в той усадьбе беседка – с корабликом, символом города… и плывёт себе сей золотой кораблик вперёд, без мировых войн и революций…
Пришло время – и поступил Валера в открывшуюся ещё в 1875 году полную гимназию, пребывающую и по сие время нашего рассказа под Высочайшим покровительством Императрицы Марии Федоровны, что высится своим великолепным дворцовым фасадом на главной – Крестовой – улице… Имеется в виду – не Мария Фёдоровна высится… у неё‑то и фасад не больно замечателен, что с переду, что с заду… а гимназия, отстроенная иждивением рыбинского купечества и на её кошт содержащаяся…
Управлял гимназией… знаю, знаю! – воскликнет Взыскательный читатель, директор, а над ним стоял инспектор Министерства образования… как приятно оказаться умнее автора…
Гимназией, как и всем городом, впрочем – управлял Биржевой комитет…
Без всяких стачек, демонстраций и революций – господа купечество спокойно и основательно, как это они умеют делать – взяли в городе Рыбинске власть… ко всеобщему благу.
Фантастика! Не верю – воскликнет дэмократический читатель, твёрдо знающий, что Россия была беспросветной тюрьмой народов… Была! В том смысле, что в Рыбинском городском собрании – увы, не было представителя «Мемориала»… хотя глава хасидской общины туда таки был кооптирован. Да. Бездельников, дураков и пустобрёхов, то есть дэмократическую интеллигенцию, в Рыбинске от чего ‑то не жаловали… а ей так хотелось хоть чуточку порулить…
Но купцы своё дело знали туго… и потому талантливый мальчик (станешь тут талантливым, когда семеро по лавкам!), одевший с превеликим трудом «построенную» отцом форму (темно‑зеленый сюртук с черными пуговицами, такого же цвета фуражка с синим околышем, темный галстук и темно‑серые брюки) от платы за обучение освобождён был вовзят…
Изучали же в гимназии географию и историю, экономику и философию, математику и физику, русскую словесность. Значительное место в учебном курсе занимали древнегреческий и латынь, немецкий и французский языки.
Однако, есть‑пить надо? На цирк ‑шапито, на ружьё «Монте‑Кристо», на удивительно вкусные пироги с вязигой, пять копеек пара, такой величины, что ими пообедать можно – деньги нужны? И Валера с четвёртого класса начал бегать по урокам – помогая готовиться к годовым испытаниям тем отрокам, на коих природа отдыхала… а с шестого класса – помогал отцу вести конторские дела на казённом заводе… а уж с восьмого, выпускного – самостоятельно по ночам работал весовщиком на станции Рыбинск… Проходил, короче, жизненные университеты… Вовсю!
Окончив гимназию с малой золотой медалью, встал один из наших главных героев перед дилеммой – куда идти дальше? Сдать ли экзамен на первый классный чин коллежского регистратора – и навсегда остаться в родном городе? Или ехать учиться дальше, в чужие палестины?
Попечительский совет дал ему рекомендательное письмо в Ярославский Демидовский лицей…
Было сие заведение основано Высочайшим Указом Государя Александра Павловича в 1803 году на средства «любимца муз» Павла Григорьевича Демидова, знатного промышленника… и на содержание оного шёл весь оброк демидовских крестьян из Угличского и Романовского уездов, а было таковых более трёх с половиной тысяч…
По статусу училище занимало «первую ступень непосредственно после центральных университетов, в Империи существующих».
По уставу своему лицей находился в ведении Московского университета.
Курс обучения в лицее был четырёхлетний. Преподавались закон Божий, математика, физика, химия и технология, российская и латинская словесность, философия, естественная история, русское публичное, уголовное и гражданское право с их судопроизводством, экономия политическая и финансы, российская и всеобщая история, статистика, немецкий и французский языки. Особое внимание обращалось на науки юридические и камеральные, прочие считались второстепенными. Образование (прекрасное!) было бесплатным! И жили лицеисты на полном пансионе… Ежегодно лицей выпускал сотню правоведов – из них половину – кандидатами права!
В начале у лицеистов была особая форма – из‑за цвета которой их называли «чижиками». «Чижик, пыжик, где ты был? Я на Волге водку пил…» – это вот про них… Но ко времени, когда наш герой – абитуриент сел на пароход на «самолётовской» пристани – форма была уже обычная, как у всех студентов…
И быть бы Валере ярославским славным «чижиком», и служить бы ему Отечеству в суде, усмиряя нравы и защищая справедливость… если бы… ох, если бы…
По достаткам своим и летней ясной погоде взял Валера палубный билет четвёртого класса… да что там плыть‑то? четыре часа, шестьдесят вёрст… Остановки: пристани Песочное, Борисоглебск, Константиново, Толгский монастырь…
Вот в этот женский Свято‑Введенский монастырь‑то и ехала Домна Парфёновна, тридцатилетняя честная купеческая вдова, по своему безвременно скончавшемуся восьмидесятилетнему супругу скорбящая…
Увидала Валеру на палубе честная вдовица… и он её увидал! Мудрено было бы не увидать! Кустодиевскую «Русскую красавицу», или его же «Русскую Венеру» – приходилось лицезреть? Похоже. Но не то! Домна Парфёновна супротив них была куда как дороднее.
Ухватила Домна Парфёновна юношу за ручку белую, и увлекла в свою каютку класса первого, приговаривая:«Пойдём, мальчик, я тебе кое‑что покажу…»
Проехали в результате они и Толгский монастырь, и самый Ярославль… вот тебе и святое введение…
Очнулись аж у самой Казани…
Ах, Казань, моя, Казань… скуластая, раскосая, свободная, златом кипящая!
Куда с добром – столица Всея Волги‑матушки, и лесной, и степной… Нижний, говорите? Астрахань? Ну, вы ещё Хвалынск вспомните…
Во второй половине 19 столетия до начала века двадцатого Казань является не только главным городом губернии, а поистине столицей Поволжья и Приуралья, центром науки и культуры, промышленности и торговли всего обширного края.
Как раз в описываемое время здесь ведется оживленнейшее строительство: возводятся богатые особняки купцов и дворян, церкви и соборы, мечети и медресе, разбиваются сады и скверы, на площадях устанавливаются памятники.
Одних мощённых камнем, деревом да торцами улиц – в Казани аж 160, да ещё 130 – немощёных…
И живут здесь, в согласии и мире – и русские, и татары, и черемисы, как горные, так и луговые… и ещё 101 национальность! Во всяком случае, так утверждает земская статистика, а она – всё знает…
А Университет! Казанский университет… значение его в становлении российской науки огромно! В разные годы здесь работали ученые мирового уровня: математики Н. И. Лобачевский, И. М. Симонов, химики Н. Н. Зинин, А. М. Бутлеров, зоолог Э.А. Эверсман и геолог А.А. Штукенберг, и многие другие. За его студенческими скамьями сидели выдающиеся люди России: Лев Толстой, композитор М. Балакирев, поэт Велимир Хлебников, писатель П. Мельников‑Печерский… да мало ли!
Даже газета университетская – старейшая в Азии… короче, немытая, лапотная, дикая Россия… (и вот чем дэмократической интеллигенции лапти не нравятся? по летнему времени нет лучше обувки – легко, ноге свободно, не трёт, не жмёт… автор их нашивал!)
Для поступления в Университет от родителей или опекунов требовалось подать Прошение и подписать Обязательство, в котором четко оговаривались условия содержания и поведения будущего студента. В него входило 12 пунктов, касающихся своевременной платы за обучение, возврата казенных вещей, достойного поведения в период вакаций, оказания почтения властям, требования от родителей и опекунов «иметь надзор» за студентами при посещении концертов, театра, разного рода увеселений, кроме того, поручитель брал на себя ответственность «за добрую нравственность воспитанника», его внешний вид, манеру поведения.
Излишне говорить, кто стал поручителем для Валеры Петровского… пыталась честная вдовица и обучение оплатить (причём сразу за весь полный курс) да только он отказался…«Гусары за это денег не берут!» (с), как говаривал поручик Ржевский, убегая, не заплатив, из известного дома…
А экзамены приёмные – выпускники классической гимназии не сдавали, вот так‑то…
Впрочем, плата за обучение была довольно символической – и не превышала 40 рублей в год… причём проклятым, реакционнейшим министром просвещения графом Кассо скоро была отменена в государственных учебных заведениях совершенно (а взамен установлена процентная норма – о, это порождение злобных антисемииииииитов… то есть если в Казани проживало 54 % русских, 40 % татар и 1 % евреев – так для них и устанавливались квоты, 54 процента мест для русских… и так далее – по справедливости, дабы дать всем подданным Империи равные права для получения бесплатного высшего образования – а начальное церковное и так – изначально было бесплатно… )
Хочешь учиться сверх бесплатной процентной нормы? Нет ничего проще, просто вноси в кассу 40 рублей за год… Реакционеры. Тьфу на них.
Однако же, где‑то денег надо было взять – хоть на первое время (форму пошить, на квартиру, столовые опять же… ). Да не было бы счастья – случилась в Заволжье чума… обычная история в степях… суслик там есть такой, эндемический вид…
И вот с противочумным отрядом Красного Креста и Красного Полумесяца отправился Валера в прокалённую солнцем степь, провожаемый рыданиями безутешной вдовицы…
Долго ли, коротко ли… время шло! Прозвенел первый звонок, ректор студиозусам речь по латыни прочитал, открывая путь в светлый храм науки…
Недолго и проучился Валера – досрочно альма матер покинул – не сошлись они с неким Ульяновым, тоже первокурсником, в мнениях на цели пребывания в цитадели науки…
Валера – академистом был, то есть как все нудные рыбинцы, полагал, что он из своей провинции в столичную Казань учиться приехал.
А Ульянов – даром что симбирский белоподкладочник, кокушкинский помещик, полагал совсем наоборот – мол гуадеамус игитур, и долой самодержавие…
А Петровский всё в голову не мог взять – от чего он в классы ходить не может, ежели им за обучение заплачено – причём деньгами, которые он санитаром в противочумной экспедиции заработал…
Ульянову‑то проще – у него имение Кокушкино… денег куры не клюют… что ему 40 рублей в год… Ну и встал Володинька, по – бабьи приседая и повизгивая, на пороге аудитории – Валерочку на учёбу не пускал… а тот, не долго думая, «её ударил в ухо он рыцарской рукой», как Анри Четвёртый смерть‑старуху… весовщик станционный, что с него возьмёшь! И прибавил, что мол, коллега, как интеллигент интеллигенту настоятельно рекомендую – сдрисни, плешь картавая, а то урою нах! и чтоб я тебя больше здесь не видал… Ну тот и того‑с… а ежели бы окончил Ульянов курс – кто знает, как всё бы и сложилось.
А так – талантливейший экономист («Развитие капитализма в России», «Государство и эволюция») и философ («Материализм и эмпириокритицизм», «Как нам реорганизовать учение Людвига Фейербаха») так и прожил всю свою недолгую жизнь за пределами российскими, и умер в горячо любимом им Цюрихе, в январе 1921 года, когда какой‑то ревнивый испанец за столиком кафе рубанул ему по голове ледорубом… ну понятно, Швейцария, горы, альпинизм… ледорубы…
Однако и Валеру тоже попросили… дэмократическая общественность не стерпела надругательства над свободой волеизлеяний… и пошёл Валера в люди…
Как это так! ‑воскликнет Взыскательный читатель, из государственного университета – и попросила общественность? Именно что так…
Ежели уж маститых профессоров не то что освистывали, а избивали прямо на кафедрах… Дэмократическая молодёжь чувствовала в тюрьме народов свою полную безнаказанность…
Для желающих – вспомните детство, перечитайте «Кондуит и Швамбранию» – о быте и нравах детишек – гимназистов… которые в в классах печки порохом взрывали, в городовых стреляли, оправдываясь – что мол, было далеко и всё равно бы не попали…
А если студента каким‑то чудом вязали – то вся прогрессивная общественность вставала на его защиту… и пьяного хулигана с извинениями выпускали из участка…
Да что там, пьяное хулиганство – именуемое ласково – шалость… (Говорит автор: А послать телеграмму японскому микадо – с поздравлениями, по поводу гибели «Варяга»?
Вы вдумайтесь – погибли русские люди, погибли в бою, за Отечество… а прогрессивная молодёжь, под рукоплескания всей прогрессивной интеллигенции – радуется их гибели!
И самое‑то главное – это дэмократический кагал, именуемый корпоративным товарищеским духом… можно быть сколь угодно тупым и подлым, но если выражаешь прогрессивные взгляды – о, для тебя в мире образованцев – все пути открыты… Но если хоть один раз ты имел такую неосторожность – выразил хотя бы простое согласие с редким разумным действием властей предержащих…«Распни его!»(с)
И что смешно, сеявшие ветер – пожали в конце концов… Смотревшие на русскую революцию как на занимательную драму, интеллигентные зрители рукоплескали в финале, полагая, что сейчас они выйдут из зала, оденут свои шубы и поедут по уютным домам… только вот выйти оказалось им некуда – потому что их шубы были экспроприированы, дома – уплотнены подселением… а проклятого городового, который ограждал их от страдающего меньшего брата – уже убили…«Запирайте етажи – нынче будут грабежи!»(с)
А в 1991 году… а в году 1993… наступали эти господа на эти же грабли…
Впрочем, в нашей истории в 1991 – праздновалось столетие начала строительства Транссиба, а также юбилей русских писателей: Михаила Булгакова, автора мистического романа «Мастерица Маргарита» о трагической любви медицинской сестры милосердия и пациента психиатрической клиники, Бориса Лавренёва, написавшего «Капитальный ремонт» ‑первый русский «производственный» роман, Дмитрия Фурманова – автора экранизированной братьями Васильевыми повести «Чапай» о волжских крючниках, а также поэта Осипа Мандельштамма, основоположника русского шансона – ну, помните его «Воронеж‑город, Воронеж ‑нож„… Ну, и Япония в очередной, сотый раз принесла свои ежегодные извинения по поводу трагедии в Оцу… где 11 мая 1891 года во время посещения синтоистского храма погиб цесаревич Николай Александрович, зарубленный сумасшедшим самураем Сандзо Цуда… )
Да, а Валера Петровский – так нигде и не мог закончить курса… потому как находился какой‑нибудь прогрэссивный преподаватель, за казённый счет проявляющий свободомыслие – и гнобящий академистов, гнушающихся политической противуправительственной активностью…
А в промежутках Валера – ловил рыбу в астраханских плавнях… рубал донецкий уголёк… учил детишек в сельской школе… управлял имением барона фон Фальцфейна (тут всё было складывалось уж так удачно, да баронесса была чуть моложе своего супруга – примерно на 25 лет… вы уж всё поняли… )… лаборантствовал на тифлисской метеостанции, вместе с начинающим тогда поэтом Сосо Джугашвилли, будущим солнцем грузинской поэзии… боролся с саранчой в Новороссии и с басмачами в Закаспии… выступал в цирке и играл в театре (в балагане, на Масленницу… )
Вот эти‑то скитания, в конце‑концов, и привели его в „Каторгу“ – пока что не зерентуйскую, а лиговскую… )

А вот скажите, уважаемый читатель – КТО мог собираться в трактире с ТАКИМ названием? Ошибочка ваша… “Деловые», «бродяги», «маравихеры», они же просто, одним словом «воры» – собирались в «Сахалине», в «Нерчинске», а также в василеостровском шалмане «Не рыдай…». Во всяком случае, Крестовский в «Очерках преступного мира» упомянул именно эти, весьма достойные, заведения…
В «Каторге» же – собирались – «гаванские» кочегары…
А от чего же «Каторга»… ну, во – первых, наверное, не каторга – а катОрга…
Так, по греческому обычаю, назывался один из видов русских галер, основным движителем которых был русский же пердячий пар…
А во – вторых…
Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали…
Товарищ, мы едем далеко,
Подальше от нашей земли.
«Товарищ, я вахты не в силах стоять, ‑
Сказал кочегар кочегару, ‑
Огни в моих топках совсем прогорят,
В котлах не сдержать мне уж пару.
Пойди, там, скажи им, что я заболел,
И вахты не кончив, бросаю,
Весь потом истек, от жары изнемог,
Работать нет сил, умираю!»

Медицинская энциклопедия писала об этом кратко: «Основы, проф. вредности  труда К. следующие: работа в замкнутом помещении с значительным содержанием пыли и вредных газов (СО, СО2, SO2, H2S и др.), с высокой и неравномерной t, со значительным выделением лучистой теплоты, в вынужденном стоячем положении, с частым сгибанием туловища, со значительным напряжением всей мускулатуры, зрения, внимания. Работа К. связана также с непосредственной опасностью ожогов и повреждений. К. всегда угрожает также опасность взрыва.
Тяжелые условия труда К. отражаются на потере в весе тела у К., к‑рая за 4‑часовую вахту у судовых К. иногда доходит и до 2 кг несмотря на то, что К. во время вахты выпивает в среднем 1, 5 л воды.»
А вообще, чем кочегар на пароходе занимался? Бери больше, бросай дальше – и пока уголь в топку летит – отдыхай себе?
Ах, если бы…
В служебные обязанности кочегара, кроме наблюдения за манометром, водомерными стеклами, водопробными кранами, инжектором, сифоном и другими приборами, требующего главным образом напряжения внимания (упустишь воду в котле – маленький пушной зверёк, не сработает предохранительный клапан – большой пушной зверёк), входило:
открывание дверец топки через каждые 8‑10 минут для наблюдения за горением;
заброска топлива (обычно через каждые 10‑12 мин.) лопатой весом около 3 кг, причем за один оборот забрасывается обычно 5‑8 лопат, а на каждую лопату набирается в среднем 5 – 6 кг угля;
подрезка горящего угля длинным ломом весом от 20 до 25 кг;
шуровка (равномерное распределение горящего угля лопатой по всей топке);
очистка топки и поддувал (обычно 1 раз в смену) особой длинной кочергой, весом до 20 кг в течение 20‑25 мин.
заливка выброшенного шлака водой и удаление охлажденной золы теми или другими способами (обычно 1 раз в смену в течение 20‑30 мин., причем вес выбрасываемой золы составляет обычно около 15% веса сжигаемого угля);
перелопачивание или пересыпка угля из угольной кучи, ямы, или другого складочного места непосредственно к топке котла (обычно производится в 2‑3 приема в течение смены)

И всё это в яростную жару, на качающейся и дрожащей под ногами, скользкой от машинного масла палубе, в грохоте машинного отделения, среди свирепых сквозняков, или того хуже, в духоте, в угольной пыли, летящей в глаза и ноздри, набивающейся в горло, от чего сплёвываемая слюна – черна и густа, как дёготь…

КАТОРГА.

Правда, гигиенисты утверждали, что за 12 часов отдыха кочегар полностью восстанавливает свои силы… да только на судах торгового флота вахты были такие – 4 часа у котла, четыре часа подвахты (общесудовые работы, подмена заболевшего или обессилевшего кочегара), четыре часа у котла, четыре часа – спи, отдыхай… и снова всё сначала…

КАТОРГА.

Понятно теперь название? Вот то‑то…
И собирались там, в «Каторге», здоровенные ребята, у которых глаза были будто подведены чёрной тушью, со следами старых ожогов на мускулистых руках, в шёлковых шейных платках, разодетых, как говаривал Грин, «с шиком кочегаров»…
Были это люди простые и досуг у них был незатейливый… на досуге думали они «об выпить рюмку водки, об дать кому‑нито в морду…»
И когда Валере Петровскому какая‑то шалава запендюлила по башке пустой бутылкой, разумеется, посетители «Каторги» не могли оставить незамеченным бесплатного развлечения…
Досталось и шалаве, досталось и её «котику», досталось гниде‑буфетчику, постоянно недоливающему пива, досталось самой «Каторге» – и наряду особой «гаванской» полиции, некстати подоспевшему – тоже досталось изрядно…
А кто во всём виноват? Только не говорите – жизнь…
Вот он, закопёршик… на нарах париться!
… Мировые суды появились в Российской Империи более чем за тридцать лет до описываемых нами событий – сначала в Питере и Москве, а уж потом по всей Руси‑матушке…
И ничем особенным друг от друга не отличались – действовали по единому «Уставу о наказаниях, мировыми судьями налагаемых», разбирали «маловажные преступления и проступки, рассмотрение которых производилось судебно‑полицейским, или сокращенным порядком», размещались в похожих друг на друга, как две капли воды, судебных камерах, что были в казённых домах, покрашенных снаружи в единый предписанный жёлтый цвет… и воняло в них также – одинаково… застарелым потом, мочой, мышами, мелкими взятками…
Короче, это был обычный мировой суд, который, по замечанию А. Ф. Кони, был «не только местом отправления доступного народу правосудия, но и школою порядочности и уважения к человеческому достоинству»…
Ага, ага…
Толстый, краснолицый, сопящий мировой судья – в силу служебного статута с золочёной цепью на необъятной груди (за что и заслужили эти судьи в народе именование «цепные кобели») – долго водил похожим на свиную сардельку пальцем с грязным, обломанным ногтем по листам серой, чуть не со щепками бумаги – полицейскому протоколу…
«И затем ещё укусила его за левое полужопие… кто укусил‑то? А, Дунька… и кого же? Господина студента Петровского? Так он что, пострадавший? Ах, главный обвиняемый… нич‑ч‑ч‑его не понимаю… За что укусила? Нет, показывать не нужно… имею в виду, почему? В силу общей злобности?
М‑да… Дуньке – три месяца намордника… то есть, хотел сказать, работного дома…
А Вам, господин студент – согласно ст. 207 Устава, высылка, в административном порядке… это значит, что от ареста я Вас освобождаю в зале суда, и жить Вы можете где угодно – кроме как городов столичных, губернских, краевых, университетских, а также уездных и пограничных, и пребывать Вы можете в любых губерниях, кроме Петербургской и Московской, Смоленской и Киевской, Виленской и Костромской, Одесской и Кишинёвской… перечислять все 69 – не буду… долго это…»
Петровский:«Да где же мне жить?»
Цепной, ласково:«А это уж как изволите – на всём просторе, между небом и землёй…»
И стал Петровский жить между небом и землёй…
«Раскинулось море широко‑о‑о…»

Глава первая. Она.

Она была прекрасна…
Три могучие трубы, возвышающиеся над стремительным корпусом с изящными очертаниями клипера, изогнутый фортшевень, с длинным утлегарем над ним, высокие мачты парусника…«Херсон» была прекрасна…
А почему тогда «она» – раз «Херсон»? Да потому что строилась она в Англии, а просвещенные мореплаватели называют «большие корабли» She – она… HMS ‑ «Её величества корабль…»… Её – величество, корабль…
И была она – грузопассажирским кораблём, весьма значительного для своего времени водоизмещения и размеров… 12050 тонн, длиною 508, шириной 50, глубиной трюма 38 футов, мог перевозить 983 пассажира, максимальная скорость хода 20 узлов. На нем могло быть быстро установлено 25 артиллерийских орудий калибра от 75 до 120 мм.
Ничего не понимаю! ‑воскликнет Взыскательный читатель, почему кораблём – если грузопассажирским – ведь если торговое – то судно? И при чём здесь орудия?
Да потому что она не просто строилась – а строилась именно для Добровольческого флота…
Успешные действия российской армии на Балканах во время Русской‑Турецкой войны 1877 – 1787 г. привели к осложнениям в отношениях России и Англии до такой степени, что не исключалось начало военных действий британского военно‑морского флота против российских судов.
Где Стамбул, и где Лондон? Однако же, англичане бряцали оружием… но была, была у них уязвимая пята! Практически всё сырьё для «мастерской мира» и большая часть продовольствия – привозилась в Англию по морю… Вот тут бы и ловить английских купчишек – да только не было у России современных крейсеров…
Казна же России была истощена, денег и производственных мощностей для быстрого наращивания мощи военно‑морского флота было явно недостаточно, поэтому и родилась мысль привлечь необходимые средства для строительства новых кораблей за счет пожертвований населения Империи.
11 мая 1878 г. последовало Высочайшее разрешение на учреждение комитета по устройству Добровольческого флота и напечатано «приглашение к пожертвованиям, которые бы стали быстро поступать в размере от нескольких копеек до 100000 рублей».
И вся Россия всколыхнулась! К 20 сентября 1878 г. удалось собрать более 3 миллионов рублей. По копеечке собрали…
Через 10 месяцев Россия закупила 10 пароходов‑крейсеров, и в их числе корабли «Россия» и «Москва» водоизмещением до 11660 тонн, скорость хода – до 20 узлов, а также «Петербург» водоизмещением 3000 тонн и со скоростью хода около 19 узлов. Сначала они были введены в состав Черноморского военно‑морского флота и обеспечили успешную перевозку российских войск из Турции на Родину.
По окончании войны корабли Добровольческого флота использовались для торговых перевозок между Черноморскими и Дальневосточными портами.
В 1880 – 1881 г. все три парохода были введены в состав Тихоокеанской эскадры Лесовского, направленной в Тихий океан в связи с обострением отношений России с Китаем.
Когда политическая обстановка разрядилась, суда были возвращены под флаг Добровольческого флота и обеспечивали пассажирское сообщение между Одессой, Индией, Китаем, Японией и портами Приморской области. Они доставляли на Сахалин каторжников, во Владивосток грузы военного, морского ведомств и новобранцев, а на обратном пути привозили из Ханькоу и Шанхая чай русских торговых фирм.
В 1883 г. управление этим флотом было передано морскому министерству, а с 1885 г. Добровольческому флоту выделяются ежегодные субсидии на обеспечение срочных рейсов между Владивостоком, портами Камчатки и Охотского моря. В 1891 г. открывается новая линия: Одесса – Санкт‑Петербург.
Постепенно суда ветшали, а 3 парохода погибли: в 1882 г. затонула у берегов Африки у мыса Раз‑Гафун «Москва», в 1887 г. разбилась у пустынных берегов Сахалина «Кострома», а «Владивосток» ночью в тумане потерпел крушение близ Императорской гавани, наскочив на камни Сивучей. К счастью всех пассажиров удалось спасти.
Возникла необходимость модернизации флота и в 1892 г. вышло новое положение, по которому в течение 10 лет Добровольческий флот был обязан построить 4 новых быстроходных и 2 транспортных парохода. Командование Добровольческого флота оказалось на высоте: в 1893 г. в строй было введено 8 пароходов, которые в случае войны быстро можно было вооружить и использовать как крейсеры (К началу XX века под флагом Добровольческого флота состояло 5 судов водоизмещением от 8556 до 11660 тонн и скоростью хода от 18 до 20 узлов, 9 пароходов водоизмещением от 2500 до 10500 тонн со скоростью хода от 12 до 13 узлов).
Кстати, порядок присвоения имен судам зависел от величины суммы, собранной городами или губерниями.
В 1900 г. полным ходом шло строительство и парохода (крейсера) «Херсон». Как следует из письма председателя комитета Добровольческого флота контр‑адмирала Петра Федоровича Юрьева, это имя крейсер получил «… в виду теплого участия, принятого г.г. дворянами и обывателями Херсонской губернии, выразившегося поступлением пожертвований на сумму свыше 40000 рублей…»
Спустили на воду «Херсон» аккурат в самом конце викторианской эпохи, накануне воцарения Эдварда VII… иначе, как пишет мне взыскательный читатель, корабль стал бы именоваться «ЕГО Величества…»
Когда, оставляя за собой дымный след сгоревшего китового сала, ОНА покинула стапель Джона Брауна, обращая в кипящую белизну водяной пыли и брызг серые волны Клайда…
И когда это кипенно ‑белое облако, поймавшее луч нежаркого летнего солнышка, чудом пробившегося из‑за вечных клубящихся туч, подвесило на единый миг над стылой водой ярчайшую радугу…
Тогда Старый Корабельный Мастер, на своём веку давший жизнь многим и многим кораблям, грустно покачал головой:«The unfortunate ship! The fast life, interesting death…»
И ведь, кажется, не было у него никаких оснований для столь мрачного прогноза… Не заклёпывали ирландца, решившего соснуть в укромном уголке, в глухом отсеке… Не задыхался никто в угольной яме при первой бункеровке… Не ошпаривало насмерть перегретым паром машинистов из лопнувшего паропровода…
А вот ведь, поди же ты… По мнению Старого Мастера – лучше бы заклёпывали или ошпаривало… ОНА сразу взяла бы дань кровью – и служила бы потом людям долго и скучно, и абсолютно бесславно… мирно окончив свои дни у разделочного пирса на корабельном кладбище… в безвестности и людском забвении…
… Когда заходящее солнце уже коснулось воды – на длинный, чёрный борт «The case order number 666» легла кроваво‑красная полоса, над самой ватерлинией…

Глава вторая. Прощай, моя Одесса…

Она – в отличие от НЕЁ, на первый взгляд не была красавицей… Красивой женщину делает хорошее платье, удобная обувь, капелька броккаровских духов… ну, и лучшие друзья девушек – бриллианты… и восхищение всем этим – обожателей ‑мужчин…
Кто бы назвал красивой мешковатую, бесформенную фигуру, в серой, до пят, казённой арестантской юбке, темно‑бурой казённой же кофте, в повязанном под подбородок чёрном монашеском платке… из под которой, как солнечный лучик, проглянувший вдруг из‑за осенних, сыплющих серым дождём тучек, выбился золотистый, непослушный локон…
Извольте – Крейсерман Елена, дщерь Моисеева, она же Кацнельсон, она же Сидорович, она же Фрайерман, она же Лившиц… 1884 года, мещанка города Одессы, осужденная Одесским Окружным судом, по совокупности деяний, Б\С – С/К («сильно каторжная»)… на спине нашит красный бубновый туз ‑«Внимание! Склонна к побегу!»
Ах, Одесса… Именно что ах – потому что только здесь, где как в плавильном котле – сливалась вишнёвая нежность Малороссии и пьянящий молодым вином гайдуцкий дух Бессарабии, древняя мудрость хасидов и лукавая оборотистость понтийских греков, черноморская казацкая удаль и русский небывалый размах… щедро приправленные французским шармом и турецкой кайфовой негой – могли рождаться и жить такие люди…
«Пушкин – величайший на земле поэт,
Бросил всё – и начал жить в Одессе…
Поживи он здесь хотя бы пару лет‑
Кто б тогда услышал о Дантесе?»
И прав, трижды прав Владимир Семёнович Высоцкий, потому что самый воздух Одесский делает с людьми чудеса… Он делает их – свободными! И не нужно, по Магдебурсгскому праву, жить в этом чудном городе один год и один день, чтобы сбросить с себя иго феодальных условностей…
Нет, Вы токи сойдите, я Вас умоляю, с поезда, и выходите себе на Привокзальную улицу… токи не ходите направо, на Итальянский бульвар, как делают усе пижоны – Вы ходите себе налево…
На шумный, пыльный, весёлый Привоз… И Вы уже свободны! Свободны от серой, суконной, казённой скуки или чёрной тоски, от хандры и печали, от горя и бед… возможно, правда, от часов и бумажника тоже… Ну так это просто малая плата за пропуск в царство свободного труда…
«Ой, Фира, ты уже торгуешь аквариумными рыбками?
‑ Шо Ви такое говорите, тётя Рая… это же бички! На них же ж пахать можно!
‑ А Ваши бички свежие?
‑ Та щоб мне сказиться… только нэмного устали и вже спять…
‑ А що ж воны тогда так воняють?!
‑ Я извиняюсь, тётя Рая, Ви когда спыте, за себя отвечаете?!!»
А пройдите в бессарабский ряд, где смуглолицые дядьки привезли на стремительных и остроумных, как их хозяева, урождённые молдаване, волах – огромные бочки домашнего вина… даже не надо ничего покупать! Вам на пробу нальют глечик фетяски… и каберне… и флорешти… и лидии… и… Ви што, всё ещё на ногах? Тогда мы идём к Вам – на подмогу… вот, закусите‑ка домашней брынзой и зелёным лучком, отведайте порезанной чёрной суровой ниткой мамалыги, и снова – пино белый и пино гри… гаме и совиньон блан… негру де пурькарь и романешты… Эх, хорошо пошла! А самогон из абрикосов Вы не пробовали? Рекомендую – отрыжка исключительно ароматная… И ноги сами в пляс так и тянут!
А вот и музыка! Скрипочка, и труба, и бубен! Гей, гей, славно! Праздник у людей, видно, свадьба? Нет, говорите, похороны? Молдаван (именно так!) тёщу хоронит? А почему она в гробу на боку лежит? Странно… отвечают, что лёжа на спине – она сильно храпит…
Чего только на Привозе не увидишь… и кого только не встретишь…
Вот идёт в ешибот маленький Моня… со скрипочкой под мышкой – понятное дело… хорошо хоть не с шахматной доской… бедный ребёнок! Сбросить бы ему надоевший чёрный лапсердак, ермолку – да умчаться вниз, по Большой Арнаутской (где как известно, производят всю французскую контрабанду) к Лидеровскому бульвару… а потом – вот оно, сверкающее и искрящееся, как новосветское шампанское… Чёрное море…
Но нет. Гордо идёт Моня учить свой Талмуд «напротык» (это когда иголочкой протыкается страница – а ученик должен начать наизусть рассказывать текст с того слова – где вышла иголка на ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ стороне страницы… )… бедный ребёнок! Нет, это мы с Вами, дорогой читатель, бедные – а Моня, он умный…
И наша героиня – не корабль – широко известная в узких кругах как «Голда» ‑«Золотце», произрастала в тени Привоза, как прелестная, свежая розочка на куче… гм‑гм… компоста…
Ещё будучи неполных двух лет отроду, Елена (без штанов) одевала мамину бижутерию, неосторожно снятую во время вечной (шоб ей!) стирки, одевала себе на шейку и бежала смотреться в зеркало – хороша ли она собою…«Ой вей! – говаривал старый, сорокалетний биндюжник Моисей, сын Соломона, сына Исаака, сына Иакова… – Шоб я так жил, но эта девочка таки даст ещё всем, причем не просто даст всем, а даст всем хорошего шороху…»
Как в воду глядел разумный аид…
Первую свою аферу Еленочка провернула в женской четырёхклассной прогимназии, восьми лет отроду, когда организовала сбор средств для «Белой Ромашки» – строительства санатории для чахоточных больных в Куяльниковском лимане, с его целебными грязями… Ну как отказать, когда к вам на Французском бульваре подходит ангельское создание, с голубыми невиннейшими глазками, и смущаясь, протягивает вашей даме белую ромашку (семишник за пучок)… а ваша дама, расчувствовавшись, умоляюще смотрит на вас – ну, проявите же милосердие… рука так и тянется к бумажнику… полтинничек, а глядишь – и рублик… (рубль серебром – дневная оплата портового грузчика)…
Раскрылось всё случайно… когда восьмилетняя девчушка зашла в ювелирный салон на Ланжероновской, присмотрела себе золотое колечко с бриллиантиком – и оплатила его… пятачками, гривенниками и полтинничками…
Больше такой глупости Голда не допускала… то есть, золотые вещички она себе присматривала – но платить за них считала дурным тоном…
А как же? А так же… посмотрит, повертит в руках, построит глазки – и незаметно уронит колечко на пол… а потом – наступит каблучком… а каблук‑то полый, снизу открыт – а в полости специальная вязкая мастика…
Но пуще всего – получалось у ней работать на доверии… К примеру, на вокзале к престарелому генералу обратится приятный, молодой человек, интеллигентной наружности – и попросит присмотреть за его милой сестрицей, уезжающей в Киев к больной матушке… потому как его, старшего брата, из города не отпускает негоция…
Заходи в купэ (именно так!) первого класса старичок… а там, скромно потупив изумрудные глазки, сидит золотоволосое создание… а из‑под кружевного платьица – как у куклы Мальвины, эдак панталончики с шёлковыми лентами на лодыжках выглядывают… А кукла глазками шпиль‑шпиль…
Некоторые приставать ещё до Раздельной начинали… ах нет, я не такая, я жду трамвая… ну, разве что по глоточку… и спи, милый старичок, отдыхай…
Только как‑то раз Мальвина с дозой снотворного изрядно переборщила – уж больно старичок был боек, Царствие ему Небесное…
И теперь сидит она на Карантинной пересылке…
«Прощай, моя Одесса, мой славный Карантин…
Нас ныне угоняют на остров Сахалин…»
На чём повезут‑то? А тебе не всё ли, шмара драная, равно? Ну, на «Херсоне»… мальчик, девочка – какая в попу разница!

Глава третья. Он.

«Що, опять?!» – воскликнет Взыскательный читатель… Да. И опять ОН – весь в белом трико…
Увы… но треугольник – самая устойчивая фигура… во всяком случае, так написано в гимназическом учебнике Краевича…
Так что мы с вами категорически уходим от традиций Холливуда (Главный положительный герой – подруга главного героя – отрицательный злодей Иффан Ифффаноффич Шшиффаго… )
А кстати, откуда он взялся, этот Холли, так его налево – вуд?
Жил‑был, по легенде – в городе Рыбинске Ярославской губернии портной… и был он очень неудачным портным, таким, что у него и ножницы были заржавелые, и все лезвия в заусеницах… И портной этот любил путешествовать… настолько, что судьба занесла его в далёкую Калифорнию…
Но и там дела по ‑портновской части у него не заладились… ему умные аиды так прямо и говорили, мол, шлемазл, хоть бы ты уже себе ножницы заточил, посмотри, как они у тебя зацепляются… зацепляются… зацепляются?! Замечательно зацепляются!
И запатентовал портной застёжку – «молнию»…
И купил себе лопату – деньги грести.
И потом решил себе – а куда эти шальные деньги вложить? В нефть? В сталелитейную промышленность?
Но нет, был бывый портной человеком романтическим, а может, любил святое искусство, или молоденьких актрисулек… Но основал он… фамилие у него была Мейер… просто Мейер… Метро‑Голдвин Мейер…
А вы говорите – Холливуд, Холливуд… да бывали мы в энтих Холливудах!
Итак…
Если порт Одесский – это яркие солнечные лучики, пляшущие сквозь распахнутые настежь иллюминаторы на переборках, весёлый гомон и кандальный звон, запах пряностей и дёгтя, отчаянная божба амбалов и изящные реверансы «жоржиков», за локоток провожающих своих поминутно всего пугающихся дам под кружевными зонтиками к белеющему эмалью трапу…
То порт Кронштадский…
В серо‑сизом тумане встаёт перед нами остров, на который никогда не вступала нога иноземного захватчика… Недаром Пётр Великий завещал потомкам:«Оборону флота и сего места держать до последней возможности!»
И сдержали – наказ петровский…
Кронштадт! Гнездо героев, откуда на океанские просторы белокрылыми птицами вылетали русские корабли… Откуда уходили к Антарктиде – Лисянский и к Японии – Путятин… И откуда начиналась дорога славы к Чесме, Наварину, Синопу…
Многое помнят кронштадские форты, двумя дугами огородившие Финский залив от неприятеля – от славных залпов Красной Горки (Каперанг Чичагов:«Захожу это я шведскому флагману с кормы – да как ебалызну всем бортом! Ой, извини, Государыня‑матушка… – Ничего, продолжайте, АДМИРАЛ, я Ваших морских терминов всё одно не понимаю…») до кровавого позора Роченсальма… («Что ж ты, Зиген‑Нассау, сволочь – с русским флотом наделал?»)
Многое видели старые, в три охвата, ивы, смотрящие в прозрачное зеркало Петровского дока…
Строгая Якорная площадь, выложенная чугунными плашками, отдающая честь величественному собору… Флотская чистота и строгость – на по петровскому шпагату проложенных улицах… Красный казённый кирпич, синева гюйсов, белизна голландок… Цитадель флота Российского… и командиром над всем этим – адмирал Макаров!
Да, тот самый, который говаривал: «В море – дома!» (И чей славный потомок, комфлота, оставшийся в глубине души лихим командиром эсминца, адмирал Головко, недоумённо спрашивал:«А зачем молодым офицерам жильё? На борту корабля вполне достаточно места для нормального отдыха… Оставление офицером корабля для схода на берег, не вызванное интересами службы, есть признак распущенности!» А когда товарища адмирала спрашивали о том, как же тогда товарищам офицерам вести семейную жизнь – он отвечал, что для семейной жизни достаточно трёх часов два раза в неделю, в ночное время… спартанец, однако!)
И вот теперь Степан Осипович, великий мореплаватель, на «Витязе» бороздивший Тихий океан и на могучем «Ермаке» проламывавшийся напрямик к Северному Полюсу… надёжно заперт у безбрежных вод Маркизовой лужи… так же как его легендарный ледокол – ставший кронштадтским портовым судном… Бич‑камер! Береговой моряк…
Впрочем, не место красит человека… Вот, «Ермак» спас из ледового плена броненосец «Генерал‑Адмирал Апраксин», севший на каменную банку… вот, Макаров навёл должный порядок в кронштадтской Морской госпитали (именно так!)… а в открытое море их всё – таки тянуло… неудержимо!
Каков поп – таков и приход… макаровским адьютантом, а точнее…
Адьютантом штаба кронштадтского порта, заодно – адьютантом главного командира, военного губернатора, и до кучи уж командиром миноноски (именно так!) номер 29 – был он…
Семёнов Владимир Иванович… лейтенант, «академик», почти всю свою службу проведший в плаваниях на Дальнем Востоке… 35 лет… потомственный дворянин, холостой…
Не думайте, что адьютант – это такой холёный хлыщ, с прилизанной, набриолиненной шевелюрой, с нафиксатуареными усиками, в начищенных ботиночках, украшенный витым аксельбантом… Хотя это подлинный портрет нашего нового героя!
В данном случае – внешность обманчива… и на уме у Семёнова – не только вист, парусные гонки и чужие (адмиральские) жёны… (Автор опять клевещет? Ну, знаете, был инцидент… с супругой Зиновия Павловича Р… а Степан Осипович за своего воспитанника вступился… м‑да… чуть ведь до Государя не дошло… )
Уроженец Питера, тринадцати лет был отдан Семёнов в Корпус…
Да знаете ли вы, что такое Морской Корпус?! Петровской волей учреждённый, егда рёк державный плотник «… Быть Математических и Навигациях, то есть мореходных хитросно наук – учению», стал он – быть…
От московской Сухаревской башни, в подвалах которой чудесник Брюс варил злое чародейское золото и писал вещую «Чёрную книгу» на листах из мертвецкой кожи…
До широких просторов над державной Невой, до великолепного дворца, построенного Волковым… известным масоном… вы видите, как над зданием трепещет и щёлкает на ветру длинный вымпел?
А внутри – ох, на это стоит посмотреть… стоит сюда заглянуть хотя бы ради одного Столового зала…
Это не просто зал – это самый большой бесколонный зал в России. И держится его потолок – на могучих якорь‑цепях, приклёпанных к стенам… Зал столь велик – что, как говаривал «черный гардемарин» Колбасьев (великий флотский связист и великий питерский джазист) – в этом зале вполне мог бы поместиться шестисоттонный миноносец… Впрочем, наш герой увидел в Столовом зале бриг «Наварин» – со всеми его мачтами, снастями, пушками… 21 метр длиной. Учебное, знаете ли, пособие… а когда давались балы – на «Наварине» зажигали бортовые огни… было очень красиво… а по стенам – флаги, гербы, славные трофеи…
А пойдёмте дальше? За Столовым залом – длинный коридор… картины Айвазовского и других славных маринистов… портреты выдающихся русских моряков – воспитанников корпуса – адмиралы Ф. Ф. Ушаков, Д. Н. Сенявин, Ф. А. Клокачев, М. П. Лазарев, П. И. Рикорд, П. С. Нахимов, В. А. Корнилов, В. И. Истомин, Г. И. Бутаков… а вот питомцы Морского корпуса И. Ф. Крузенштерн и Ю. Ф. Лисянский – колумбы росские (именно так!) совершившие в 1803‑1806 гг. первое российское кругосветное плавание… Ф. Ф. Беллинсгаузен и М. П. Лазарев увековечившие свои имена как первооткрыватели Антарктиды… много, много славных имён… и мимо этих портретов каждых Божий день пробегают юные воспитанники… какой гордостью наполняются их сердца… как хочется хоть капельку походить на них!
Но осторожней, мы вступаем в Звериный коридор… здесь стены украшены кормовыми и носовыми фигурами парусных кораблей… потрогайте нос у «Зубра»… видите, как блестит? Это на удачу! Но почему осторожней? А потому что сразу же за коридором – на полу – картушка компАса, выложенная из кусочков драгоценных пород – от чёрного дерева до японской вишни… берегись на неё наступать – вот это, примета как раз дурная… обойди лучше по стеночке…
Глупо, скажете? Как сказать…
Корпус ‑это была особая КАСТА… сюда невозможно было поступить просто так, со стороны… Здесь учились династиями – Лазаревы, Епанчины, Бутаковы, Сенявины, Веселаго, Развозовы, Шмидты, Мещерские, Мордвиновы, Рыковы, Платоновы, Головко, Касатоновы…
Что я написал – учились? Ошибочка вышла… здесь – не учились… Здесь – «получали должное воспитание»…
«Замечали нам все, – написал один из питомцев корпуса, – как сидим в классе и стоим в строю, как здороваемся (чему специально обучали на уроках танцев в качестве вступительного упражнения), малейшую небрежность в одежде, грязные руки, плохо заправленные койки, как держим нож и вилку… Парадную форму поступившим в корпус выдавали индивидуально – по ходу успешной сдачи строевой подготовки».
Те, кто строевые премудрости не освоил, переодевался перед городским отпуском (увольнением) во все свое.
Символом чести считались погоны. Самим строгим наказанием было временное лишение права их носить.
Доблесть в бою ценилась превыше всего, имена выпускников – победителей или павших при исполнении воинского долга были окружены здесь особым почетом. В Столовом зале высекались на мраморных досках имена Георгиевских кавалеров, стены зала украшали пожалованные корпусу трофеи. На траурных досках в корпусной церкви были поименно перечислены выпускники, погибшие в сражениях и при различных обстоятельствах нелегкой морской службы.
Свои знамена имела каждая рота. Церемония их вручения в Столовом зале, как и парады, батальонные учения на набережной Невы занимали особое место в жизни кастового учебного заведения.
Директор и некоторые офицеры жили при корпусе. По воскресеньям директор нередко приглашал к себе на обед одного – двух воспитанников… Будущий офицер должен был с юных лет учиться достойно держать себя в любом обществе.
Тщательный учет успехов позволял определить старшинство выпуска – место каждого выпускника в списке согласно его заслугам. От этого в дальнейшем зависело производство в очередной чин. Лучший выпускник заносился в «Книгу первых», а также на мраморную доску, и получал право выбора флота.
И следование традициям – было в Корпусе далеко не пустяком… даже таким традициям, как похороны «Альманаха»…
Они проводились после сдачи гардемаринами выпускного экзамена по астрономии («альманахом» назывался нелюбимый воспитанниками астрономический ежегодник с данными о координатах небесных светил на каждый день каждого года).
За несколько дней до экзамена корпус оповещали о «болезни» альманаха. В классах вывешивались бюллетени о состоянии его здоровья. Кадеты и гардемарины ходили по корпусу на цыпочках, чтобы не беспокоить «больного».
В день экзамена над головами пишущих последнюю письменную по астрономии гардемаринов «плавали» под потолком Столового зала воздушные шары с закрепленными на них плакатами: «Сэр Альманах умер!»
В ночь после, экзамена старшая гардемаринская рота торжественно «хоронила» ненавистный ежегодник. В Столовом зале выставлялся почетный караул в полной амуниции с винтовками, но без всякой одежды – в голом виде. На троне из столов и красных одеял восседал «Нептун». Альманах клали в картонный гроб, около которого кружились «балерины», и вывозили на орудийном лафете.
Церемониал начинался панихидой, которую служили «священник» и «дьякон» с самодельными кадилами. Здесь же рыдала безутешная «вдова» умершего (гардемарин, подавший на экзамене работу последним). Ритуал сопровождался парадом в явно непотребном виде. «Залп» настоящей брани изображал громовой салют брига «Наварин». Гроб с альманахом кремировался в одной из печей.
Для передачи традиций на «похороны» приглашались и младшие гардемарины и даже кадеты. Выставлялись и «махальные», которые должны были предупредить о приближении кого‑то из офицеров. Впрочем, корпусное начальство смотрело сквозь пальцы на этот «тайный» церемониал, уважая старые традиция своей альма‑матер… Офицеры сами в юности на бронзового Нахимова тельняшку одевали…
В Морском корпусе традиционно презирались фискальство и доносительство. Известны случаи, когда даже сыновья высокопоставленных особ, уличенные товарищами в доносе, вынуждены были покидать корпус. С ними не учиняли кулачной расправы – это считалось для воспитанников корпуса ниже достоинства будущего офицера. Их просто «не замечали»: не подавали руки, не разговаривали, не отвечали на их вопросы… Такой «приговор» заставлял человека навсегда проститься с мечтой о морской карьере.
По требованию воспитанников, из корпуса, как правило, немедленно изгонялись уличенные в воровстве и других неблаговидных деяниях (в том числе, по отношению к дамам… долг в доме терпимости был несмываемым позором! Кстати, существовала специальная, начальством утверждённая инструкция по посещению известных домов… увлекательное, доложу я вам, чтение!)
Да что там, руки не подавали… а про замурованного гардемарина вам не рассказывали?
«Это было не то во времена декабристов, не то в год польского восстания, но, во всяком случае, еще при Николае I. В корпусе нашли крамолу, и судить виновных должна была особая комиссия под председательством директора. У дверей Столового зала поставили караул, а по самой его середине – стол, накрытый зеленым сукном. Там, за этим столом, в огромной пустоте и должна была заседать комиссия, каждое слово которой было тайной».
Но, как гласит далее повествование, друзья виновных решили отомстить особой комиссии. Они пробрались на чердак и заложили пороховые заряды под якорные цепи, удерживающие потолок Столового зала. «Им осталось только выждать, пока соберется судилище, поджечь фитили и обрушить потолок».
Согласно легенде, директором Морского корпуса был тогда некий адмирал Фондезин (фамилия, вне сомнения, вымышленная). Его сын, гардемарин, знал о заговоре и не выдержал – подал рапОрт, предупредил отца…
«Мстителей схватили ни чердаке, и судьба их была печальной. Но сам гардемарин Фондезин пропал на следующий день, и пропал бесследно.
И уже много лет спустя, во время ремонта Компасного зала, его скелет с остатками полуистлевшей форменной одежды был найден замурованным в одной из стен».
Да, это была каста… и воспитанники корпуса всю жизнь потом обращались к друг другу на «ты»…
Но как любая каста… она вырождалась… и выталкивала хоть и талантливых, но ЧУЖИХ… вот и гениального Макарова, героя Турецкой войны – господа флотские офицеры звали за глаза «боцманским сынком» и «Макаркиным»…
Гнилая каста.
Взыскательный читатель, оппонируя мне, привел любопытное высказывание современника: «За деньги офицера не купишь где‑нибудь на Никольском рынке, его необходимо создать, научить, воспитать. Причем воспитать в духе определенных традиций…
Я флотский офицер, но был отдан в Морской корпус не потому, что во мне гнездились какие‑либо дарования к морской службе, не потому, чтобы я испытывал сам призвание к поэтическому морю, а так себе, по предразсудку (так в тексте!), а может быть и по традиции, я сам хорошенько не знаю… многие науки, которые я проходил, не оставили по себе ни урока, ни следа, обратившись лишь в археологическое воспоминание…
Откройте шире свободу доступа в наш нарождающийся флот… Всесословный прием не страшен для традиций, покоящихся на вековых основаниях Петровского времени. Воспитательные условия есть достаточный фильтр.»
А. Де‑Ливрон (октябрь 1904 г.)
Какие благие намерения… коими вымощен широкий путь – известно куда…
Что толку, что гардемарин Макаров – переименован в гардемарины из штурманских учеников великим Лисянским за удивительные способности к наукам… все равно, чёрная кость!
Что толку, что отважный капитан Макаров на фактически яхте «Великий Князь Константин» топит турецкий броненосный корабль – первым в мире применяя минные катера… всё равно, плебей…
Что толку, что выдающийся русский гидрограф Макаров проводит уникальные работы – открыв, например, что в Босфоре – существуют два противоположных течения на разной глубине, что позволяет наглухо Босфор заминировать, причём Макаров проводит эти работы тайно – исключительно среди бела дня, на глазах у изумлённой турецкой публики, которая ни о чём так и не догадалась – что за кунштюки выкидывают эти урусы… всё равно, что‑то матроснёй в кают‑компании завоняло…
Что толку… эх, да что толку…
В высокопородных умах, напрочь отмороженных близкородственным имбридингом, даже не могло уместиться, ЧТО именно Макаров предлагал… для блага России!
Линейный ледокол – первый в мире – посреди Маркизовой лужи! И ямщик эдак его по матёрому льду весело обгоняет… Вот символ ЭТОГО адмирала…
Ну… у нашего Семёнова всё складывалось не так уж трагично…
Из кадетов – в гардемарины – «хранители моря„… учебные плавания…
29 сентября 1887 года произведён в Мичмана Флота! Третьим по списку в своём выпуске, между прочим… Отличник.
А потом – плавания на Балтике, и на Тихом океане… на крейсерах! И на каких крейсерах… „Владимир Мономах“… “Дмитрий Донской»…«Рюрик»… (Все они геройски сражались – и геройски бы погибли за Русь, за Отчизну… если бы… если бы не отсутствие – обыкновенного болта… не закрученного в одной из переборок обыкновенного торгового судна… так, горсточка песка… в тормозной буксе вагона истории – не слетевшего под кровавый откос!)
А в 1893 году – у Семёнова вдруг случился неожиданный поворот судьбы…
«Флот Имперской Метрополии – он не жмётся к берегам!
Далеко от Анатолии – до прелестных наших дам…»
А от Обского побережья Гыданского полуострова, которое обследовала морская гидрографическая экспедиция Л.Ф. Добротворского… до указанных дам куда как дальше…
Да… до прелестных дам…
Холодные серые нити тумана наползали на низкий болотистый берег… Ледяные, стылые даже на вид – волны – лениво колыхали ледяную шугу, оставляя её на сером песке заберега…
По песку неторопливо разгуливали огромные чайки…«Ходит чайка по песку – моряку сулит тоску…»
Барон Эдуард Толль забил последний гвоздь и сказал боцману Никифору Бегичеву: «Ну, можете поднимать…»
Матросы потянули за серые тросы, именуемые на флоте концами – и высокий крест поднялся к серому небу…
Утоптав песок, всё обнажили головы…
Мичман Семёнов вытащил из полевой сумки тетради и прочитал вслух: «4 сентября штурман дубель‑шлюпки „Якутск“ Семён Челюскин записал в вахтенном журнале: „Свезли на берег бывшаго лейтенанта Прончищева жену. В исходе 2 часа пополуночи лейтенанта Прончищева положили во гроб и свезли на берег“.
6 сентября Василия Прончищева похоронили здесь, на высоком берегу мыса Тумуль.
А через шесть дней, 12 сентября 1736 года, Челюскин записал в журнале: „В начале сего 4 часа пополуночи бывшаго командира дубель – шлюпки Якуцка Прончищева волею Божею жена его умре“.
Ее похоронили рядом с мужем. Вот здесь – Мария Прончищева и лежит… Пусть ей будет пухом Русская земля…»
Неровный, сухой залп…
Когда возвращались к шлюпке – Толль схватил Семёнова за руку:«Я верю! Верю… она есть! Ведь… Видел же её Прончищев… видел Челюскин… я найду её… мою Землю Санникова!» (и через семь лет – он отправится, отважный полярный рыцарь, в свой последний ледовый – крестовый поход… и я верю – под вечными сполохами полярного сияния он всё‑таки увидел её, и – умирая, коснулся леденеющей рукой её чёрных, заиндевевших камней… )
Последний русский первопроходец – Никифор Бегичев – тоже в это верил…
Что заставляло нашего героя голодать, делить со своими товарищами – матросами последний кусок сухаря – причём ломая его, Семёнов ЖУЛЬНИЧАЛ – оставлял себе МЕНЬШИЙ ломтик («Я командир, я должен и обязан беречь своих людей…»), терпеть пронизывающий холод, вечную промозглую сырость, тяжкий труд до кровавых мозолей, лишения… Какие лишения? А вы, дорогие читатели, просто за Полярным кругом попробуйте снять штаны и провести простой акт дефекации – когда в обнажившийся афедрон тут же пытаются впиться сотня комаров… лето, однако!
Зачем он это делал? Вы не поверите… они искали путь к Енисею, провешивали фарватеры, работали для блага Родины… они были патриотами! Причём никто их это делать не заставлял – все члены Енисейской Полярной Экспедиции были только добровольцами…
Единственное, что заработал для себя лично в этой экспедиции Семёнов – больные, застуженные почки… благодарность Российского Географического Общества… любовь и уважение к простому русскому матросу… не так мало!
Впрочем, в лейтенанты его тоже произвели – в том же 1893‑ем… по выслуге лет…
А потом была Николаевская морская академия…
Думаете, туда принимали кого попало? Да ведь и учреждена она была для «усовершенствования некоторого числа отличнейших из вновь произведенных офицеров в высших частях наук, к морской службе потребных».
Причём на курс военно‑морских наук – принимались штаб‑офицеры флота и лейтенанты, состоящие в этом чине не менее шести лет и преимущественно окончившие курс в одной из академий или в школах артиллерийской или минной. Наш герой был принят сверхштатно!
Состав преподавателей был блестящий! Только из математиков и физиков были М. В. Остроградский – который открыл формулу Остроградского, о преобразовании объёмного интергала в поверхностный (а также был разработчиком статистико‑вероятностных методов проверки качества боеприпасов), раньше был – Э.Х. Ленц (Закон Джоуля‑Ленца – это его!), а теперь – из молодых, да ранний – Попов!(кто таков, пояснять, думаю, не нужно?)
А ещё слушал Семёнов алгебраический анализ, дифференциальное и интегральное исчисление, изучались им аналитическая и практическая механика и частная физика.
Специальные предметы были суть: астрономия и геодезия, гидрография и метеорология, теория кораблестроения, оптика и системы маячного освещения… А ещё читались морская стратегия и тактика, военно‑морская статистика и география (тоже специальная, военно‑морская!), военная история и (внимание!) – морское международное право… последний предмет нашему герою очень понадобится… в своё время!
По окончании академии Семёнов – окончивший её по первому разряду (отчего‑то меня это абсолютно не удивляет… ) получил в награждение годовой оклад жалованья… который полностью истратил – на покупку книг…
После чего приказчики книжных лавок встречали его у входа со снятыми картузами…
Впрочем, книги читать времени у него скоро не стало…
Впереди у него был Печелийский залив и мрачные, пирамидальные форты Дагу…
На сей войне не знаменитой (ныне не знаменитой) наш герой заслужил себе «клюкву»…«Сапиенс – сат!» (хотел закончить «каркулаем вити» автор… но… )
Что за война? Что за «клюква»? Почему не знаю? Это какой год? – восклицает Взыскательный читатель…
… Извольте… к концу века пара и электричества у стен недвижного Китая прочно, как лягушки вокруг стоялого пруда – расселись колонии, сеттельменты, арендованные территории соединённой Европы…
Первыми, разумеется, были просвещённые мореплаватели… начав с Гонконга, который они арендовали всего‑то на 99 кратких лет (а что для Срединной империи столетие? пустяки… ) они, в ходе двух кровопролитнейших (для аборигенов) войн отстояли Священное Право Белого Человека – Свободно Торговать… опиумом! Да, именно так… эти колониальные войны так и назывались – опиумными… Ну как вот если бы американские «кожаные затылки» захватили бы Владивосток, и потребовали бы от России контрибуцию в полтора миллиона таэлей, за то, чтобы грязный, дёргающийся в рэпе негритос мог свободно продавать на Светланской свой вонючий крэк… Дико? А ханьцам было каково терпеть такое национальное унижение?
Тем более учтите – психология, государи мои! Когда тебе с детства внушают, что ты самый лучший, потому что живёшь в центре Вселенной… то в результате, к великолепному фрегату «Паллада» подплывает грязный сампань («шампунька»), из неё на сияющую белизной палубу вылезает облачённый в ШЁЛКОВЫЕ лохмотья амбань и спрашивает – это какие варвары в Поднебесную дань привезли – северные или южные?
И вот Поднебесная была бита – долго, жестоко, безжалостно… по‑европейски…
За Великой Британией потянулись французы, немцы… даже итальянцы пытались отхватить себе кусочек – но вышла уже сущая оперетка…
Ну‑с… в столице Империи, Бейцзине (так город и называется ‑Северная Столица) имеется посольский квартал… в Шанхае и ряде иных БЫВШИХ китайских городов созданы особые кварталы – в публичных местах которых были вывешены по‑европейски корректные плакаты:«Excuse, but the input is strictly prohibited dogs and Chineses!»
Было много скандалов… собаки ‑то здесь причём? Милые, послушные существа… подлинные друзья человека!
(Фотография – на кресле ‑качалке, с сигарой в крепких зубах и с Газетой в руках (какой, уточнять надо?) – плотненький такой сын туманного Альбиона… а рядышком – бульдог, брыластой курносой мордой точь – в точь вылитый хозяин… )
Понятно, что хозяйствующие иноземные субъекты особой любви у местных жителей не снискали… с одной стороны – эксплуатация… китайские кули мёрли как… по словам очевидца, под каждой шпалой английской железной дороги – по могиле китайца…
С другой стороны – недобросовестная конкуренция…
Ну, русские тоже хороши – скажет Взыскательный читатель… да. Русские были… строили в Маньчжурии железные дороги, шахты, заводы, основывали целые города…
«Инженер. Расстёгнут ворот,
Фляга, карабин…
Здесь построим новый город!
Назовём – Харбин!»

И строили – больницы, школы… для китайцев!
Очевидец пишет: «Все цивилизованные европейцы относились к китайцам как к макакам… но кто Вам сказал, что русские – европейцы? НИ В ОДНОМ городе Нового края – Желтороссии – не было разделения на гетто… это только просвещённые англичане могли писать – „Китайцам и собакам вход воспрещён!“ а у нас жили все вместе! Примеры?
Дмитрий Янчевецкий, автор изумительных репортажей „У стенъ недвижнаго Китая“, С‑Пб‑Порт‑Артур, 1903 ‑ преподавал в Пушкинской русско‑КИТАЙСКОЙ школе (а где, в каком волшебном городе американцы в это время учились с китайцами в одном классе?).
Сцена быта – супруга секретаря миссии в Пекине г‑жа Поппе и супруга полковника Воронова свободно беседуют со своей кухаркой – по китайски (где, в какой сказочной стране европейская белая „миссус“ еще унизит себя вообще тем, что заметит туземца‑боя?)
Русско‑Китайский банк – вместе работают за соседними столами Садовников и Цин Ланфан – оба письмоводители…
Русско‑китайское училище в Тяньдзине – во главе училища директор китаец, китаец также инспектор и часть учителей…
Учитель Любомудров: „У нас был один ученик, Лиу Шичжень, который до того почитал великого князя Ярослава Мудрого, что попросил окрестить его Ярославом Ивановичем… “
Учитель Лиу Шиминь: „Все наши ученики мечтают о поездке в Россию… А перед Петром Великим просто благоговеют!“
Вот этим‑то учителям и мальчишкам ихетуани и отрубали руки, чтобы не смели писать по‑русски… Коллега, я и хотел пояснить, что в Жёлтороссии нарождалась новая общность – Русский Китай! Будь проклят Николашка…»
Какой Николашка?! Великий Князь Николай Николаевич? А он‑то здесь причём? Распоясались г‑да литераторы…
Да, а кто такие эти самые…«И‑Хе‑Туань»?
«Общество священного кулака»… и на знамени – красном – чёрный кулак… потому их иностранцы и называли – «боксёрами»…
Якобы тайное общество, занимаются себе боевыми искусствами… и делают удивительные открытия.
Например, от чего длинноносые варвары такие умные?Потому что они увозят китайских детей на погибельный Запад, варят их глаза, делают из варёных детских глаз волшебные пилюли, едят их – и изобретают себе телеграф… а телеграф – это вообще дьявольская выдумка? Видите, красное на проводах? Это не ржавчина, как длинноносые утверждают это кровь духов китайских предков, которые на провода налетают и ранят себя… а трамвай ‑это же вообще ужас! В каждом трамвае злой дух живёт…
Чудесно, да? 1900‑тый год, однако…
Якобы тайным было общество потому, что пользовалось полной поддержкой императрицы Цы‑Си… милой старушки… которая любила смотреть, как провинившихся фрейлин подвергают казни «Пёрышко феникса» – отрезая по кусочку, причем до отрезания тысячного кусочка кожи – жертва должна была быть жива, потому что её после этого отпускали… освежёванной… или любила смотреть, как прорастает молодой бамбук сквозь человеческое тело, и даже сама поливала зелёные ростки из золотого ковшика…
Итак – ихетуани начали! Как водится, прямо со столицы… Немецкий консул, в великом тевтонском презрении к Untermenschen, отправился из посольского квартала в город в одиночестве – и был убит прямо в своём паланкине… Потом пришла очередь миссионеров… и крещённых китайцев…
Кровь лилась рекою… На строящейся КВЖД – эти события вначале вызвали некоторую оторопь… но когда китаёзы начали убивать и мучить русских людей…
и осадили самый Харбин – захватив самое святое – водочный завод в посёлке Затон, за Сунгари…
Русского человека очень трудно разозлить… но ихетуанямь это успешно удалось.
Русские взялись за оружие… Да и не только русские – геройски сражалась, например, Вольная Осетинская Дружина! «И‑ехх! Будим голова рэзать до самий жопа!»
Ну а казачки амурские да уссурийские – что и говорить… Они китаёшкам ещё и разорённый русский город Албазин припомнили!
Казак Раменский из Кубанской Охранной Сотни в одиночку, спасая маленькую дочку начальника станции Суетунь, ринулся на сотню ихетуаней! Вырвал ребёнка, которого хотели на кол посадить – из их лап, и хоть был изранен – заперся в пакгаузе… приложив к месту отрубленный китайской саблей собственный нос… китайцы уж и пакгауз хотели зажечь – да подъехала на паровозе неисчислимая русская сила – техник Диденко, да машинист Чухрый, да ещё пять железнодорожников… разогнали китаёз, и доехали до Харбина – хоть Чухрый и был жестоко изранен…
А у Раменского – нос отрубленный прирос, вот так‑то…
Да. Заняли наши в Харбине круговую оборону – против несметной китайской силы – и не просто в окопах сидели, но и всю китайскую артиллерию сумели захватить в лихой атаке! А потом на Сунгари показались дымки… Это шла на выручку из Благовещенска наша славная Амурская флотилия! И наступил китаёзам большой пушной зверёк…
Мищенко и Ранненкампф…«Гиляк» и «Маньджур» – эти имена знала и с гордостью повторяла вся Россия!
«За рекой Ляо‑Хе уж погасли огни.
В небе ясном заря разгоралась…
Сотня храбрых Донцов ‑ всё из Мищенко войск ‑
На Инкоу в набег собиралась…»

Да, но посольский квартал, блокированный в китайской столице – надо было выручать? Можно было пробраться по реке… но вход в неё и перекрывали могучие форты Дагу…
Дорогой читатель! Здесь впервые со времён Наполеоновских войн плечом к плечу сражались немцы и русские!
Семёнов, вахтенный офицер «России» – возглавил один из десантных баркасов, вооружённый пушкой талантливого русского мастера‑самоучки Барановского…
И он одним из первых ворвался в китайское Адмиралтейство – захватив китайский миноносец… построенный в германском Шихау – этот трофейный кораблик будет носить славное имя – «Лейтенант Бураков» – в честь одного из офицеров, смертельно раненого при штурме…
Итак – Орден Святой Анны, 4‑той степени… самый младший из офицерских орденов – но! Он вручался ТОЛЬКО за личные боевые заслуги… На эфесе семёновского кортика появился красный темляк и простая, лаконичная надпись – «За Храбрость».
Ну, и из орденских сумм – в старости полагалась 40‑ка рублевая ГОДОВАЯ пенсия, то есть 3 копеечки в день… веселись, старый вояка!
А кстати, знаете ли вы, что такое орденские суммы?
Ну, это просто.
Петр I в проекте статуса ордена Св. Андрея записал, что «сей орден должен иметь свои доходы и расходы». Он считал полезным передать в казну ордена солидный денежный капитал, некоторые поместья и вотчины, ввести взносы с каждого награжденного в виде «статутных денег».
Так и повелось на Руси… каждый, кто становился «кавалером орденским», получал – не орден, а жалованную грамоту от Капитула орденского… или именной Высочайший Указ.
А если награждённый желал возложить на себя знаки орденские, то он обязан был внести в счёт Капитула своего ордена некоторую, оговорённую статутом, денежную сумму… так, за свою «клюкву» Семёнов внёс 10 рублей серебром… сумма, для лейтенанта Флота Российского, не критическая – однако же, не пустячок… сколько книг на эти деньги можно было бы купить! Одного Брокгауза – целых пять томов.
Увы, БОЛЬШИНСТВО русских офицеров не имели никаких иных доходов, кроме царёва жалования… да, были титулованные – в Гвардейском Флотском Экипаже… помещики…
Наш герой к ним не относился. Кроме чести фамильной – иных сокровищ от отца своего не унаследовал…
Так что хорошо хоть, что Семёнов св. Екатерину чисто физически не мог получить (конституция у него иная, знаете ли) – потому что по уставу Ордена св. Екатерины, кавалерственные дамы обязываются, между прочим, «освобождать одного христианина из порабощения варварского, выкупая за собственные деньги».
Да, кстати – и сам орденский знак – награждённый заказывал себе за свои собственные денежки, в ювелирной лавочке… и поэтому нет ни одного ордена русского, который бы совпадал с точно таким же до последней чёрточки… И поэтому нет ничего стыдного в том, что в минуту безденежья Суворов выколупывал бриллианты из своей звезды орденской 1‑ст. св. Александра Невского – ведь это была ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЕГО звезда… )
А зачем автор так подробно рассказывает про своего героя – спрашивает Взыскательный Читатель? Да потому, чтобы не было восклицаний – «Не верю! Мега‑рояль в кустах!! Что же это – он и образован, и храбр, и чуток душою…»
Но ведь мы же договорились – я ничего не придумываю…

«Эт‑т‑та ЧТО?!»
«Та‑а‑к точнА!»
«Что так точно? ЭТО – ЧТО?!»
«Та‑ак точна! Книга!»
«Чья книга?!»
«Не могу знать!»
«А. Кто автор?!»
«Так точна!»
«Что так точно?!»
«И‑ЙЙ‑Я, Ваше Превосходительство!»
«Что – Вы?»
«Виноват, Ваше Превосходительство… Я – автор. Виноват. Исправлюсь.»
«Э‑э‑э… ну я понимаю… Вы человек образованный… владеете пером, можете гидрографическое описание… рассуждения о морской тактике… мемуары, наконец… но… писать стишки?!»
«Та‑ак точна! Стишки‑с!»
«И надо же… аж два тома нетленки наваял… Лермонтов Вы наш… или, как его – Бестужев‑Марлинский?!»
«Ну, Степан Осипович, извините, не хотел… так получилось…»
«Ага. А где это чтение душегубительное я взял – знать ли изволите?»
«Никак нет… неужели купили?»
«Ну да, делать мне больше нечего, как творения графоманов всяких воинствующих покупать… супруга моя, Капитолина Аркадьевна, намедни в дом принесла… ах‑ах‑ах, найди мне автора, упроси его автограф оставить… если нужно, на колени встань! Так что – будь любезен, возьми‑ка пёрышко и черкани хоть пару строк… Ага… Ух ты… аж четверостишьем опростался… то‑то моя дурищ… гм‑гм… благоверная обрадуется… ну ладно, свободен… пока… стихоплёт.»
Закрыв за собой обшитую коричневой кожей высокую дверь, Семёнов утёр со лба холодный пот… Чёрт же его дёрнул поддаться на уговоры книгоиздателя… кроме двух вызовов на дуэль никакого удовольствия полностью распроданный тираж (1000 экземпляров) Семёнову не принёс… Книгоиздатель Симанович, произнося на бегу таинственное слово «роялти» – растворился в бледном питерском воздухе…
Да, наш герой был к тому же ещё и поэт…
Интересно только, кода у него находилось время на творчество – служить с Макаровым было нелегко!
Приходилось частенько недоедать и недосыпать… однако, Степана Осиповича отличала положительная, в глазах Семёнова – черта – вражда к рутине, к канцелярщине… Особенно не терпел адмирал излюбленного приёма российского чиновничества, именуемого – «гнать зайца дальше» – это когда во избежание ответственности за решение вопроса (часто мнимой) – сделать на наисрочнейшей бумаге какую‑нибудь надпись и послать в другое присутственное место – на заключение, или хотя бы для справки…
В этом случае Макаров делал резкие выговоры, грозил ответственностью, стучал кулаком по столу, запускал боцманский загиб, а однажды запустил в портового чиновника и графин с водой… не попал.
Семёнов глубоко сочувствовал такому настроению начальства и был готов служить ему по мере сил…
Пока нынешней осенью не запахло войной…
Семёнов заволновался – и стал проситься туда, где родная ему Эскадра готовилась к бою…

Глава четвёртая. «Каждый раз, когда мы любим…»

Здесь, в глубине твиндека – не было даже лучика света белого… только жёлтый отблеск электрической лампочки – которая тоже за решёткой, будто каторжанка…
Здоровенная, с плоским, тупым лицом, бабища остановилась перед нарами, на которых устроилась бессрочно‑ссыльно‑каторжная Елена… и откровенно стала её разглядывать своими свинячьими глазками…
«Эй, ты – красючка! Ишь ты какая, чистенькая… Подь сюды!»
«Зачем? Мне и здесь неплохо…»
«Чаво‑о‑о? Ты што там прогундела?»
«Гундишь – это ты, труперда сифилитическая. А я – говорю…»
«Как… как…»
«Каком кверху. Пша отсель.»
Бабища рванулась вперёд, вытянув перед собой жирные, похожие на сосиски пальцы, готовясь вцепиться а Еленины златые кудряшки…
Но та – не доставила ей такого удовольствия. Легко, грациозным движением увернувшись от тянущихся к ней лап, Елена легонько, как кошка лапкой, пару раз мазнула обратной стороной ладони по лицу нападавшей… Крохотный стальной шип, выскочивший с внутренней стороны простенького с виду колечка, «похерил» жирную морду тюремного кобла, оставив на ней косой андреевский крест…
Баба завыла, схватившись руками за хлынувшее кровью лицо… а сидевшая рядом с Леной прозрачно – белая блондиночка, воспользовавшись моментом, сначала врезала коблухе по сухожилиям, уронив ту на колени – а потом неуловимым движением вонзила ей – тут же выдернув – в ухо вязальную спицу…
НеудаТная бабища грянулась навзничь, подёргалась и затихла…
Под ее подолом стала растекаться зловонная лужа…
Лена сердито обернулась к блондинке:«И зачем ты полезла? Не тебя ебут – и ты не подмахивай!»
Блондинка аккуратно вытерла от алой крови своё имущество:«Сегодня тебя, а завтра меня? Нет, дорогая, нам, душегубкам, надо держаться заодно… Кстати, меня зовут Кэт. Приветик!»

(Ретроспекция.
Ранним утром 11 июня 1903 года Сарра Исааковна Перельманц вышла, держа в руке ночное судно, дабы опорожнить яго в отхожее место, расположенное во дворе дома нумер 13 по Малой Арнаутской… Но не прошло и пары минут, как Сарра Исааковна вступила на порог нужного места – как тихий дворик огласился её истошным криком…
В дырке сидения уважаемая домохозяйка увидала, что в выгребной яме – плавает лицом вниз утоплый труп… Особый ужас у прибежавших жителей вызвало даже не то, что труп принадлежал юной барышне – а то, что она была одета в подвенечное платье с когда‑то белоснежной фатой…
Шарманка. Мелодия «Разлука ты, разлука‑а‑а…»
«Встретились Ваня с Марусей,
И стали оне дружить!
Недолго оне дружили,
Как Ваня говорит:
„Напрасно, Вы, Маруся,
Расчитывайте на брак!
У Вас ничого не выйдет‑
Я не такой дурак!“
Маруся враз смекнула,
Что дело пошло хужей ‑
И мигом в себе воткнула
Шышнадцать столовых ножей…»

Ну, примерно так…
И что интересно – ещё в 1864 году великолепный Лесков ВЫВЕЛ свою Екатерину Измайлову… Но когда, спустя двадцать пять лет после шумного скандала с «Леди Макбет Мценского уезда», в семье скромного фельдшера Измайлова родилась девочка – не нашёл ничего лучшего старый, сорокалетний сельский эскулап, как назвать её Катериной…
Может, потому, что вправлял он вывихи, рвал больные зубы и принимал роды в колонии Катериненгоф… Одесский уезд, Херсонская губерния…
Пышно жили одесские немцы! После опрятной немецкой нищеты – на черноморском, чернозёмном, бескрайнем просторе… где, как золотые волны, колыхалась пшеница… Волы у колонистов – что хаты… и хаты – что в Неметчине герцогские дворцы…
Старый фанагорийский солдат, из кантонистов, чудом выбившийся в «фелдшарА», получивший после тридцати лет беспорочной службы бессрочный отпуск (потому как с десяти годов в строю, в родной полк его в мешке привезли, прихватив где‑то на уличке безвестного местечка), женился на бедной сироте‑бесприданнице, престарелой, тридцатилетней Гретхен… построил беленькую хатку возле ставка, посадил вишнёвый садочек… и зажил себе…
Катенька личиком удалась в тихую, безгласную муттер… беленькие волосики, голубенькие наивные глазки… а вот характером…
Характер у неё таки был.
Мало что ослиное упрямство – так ещё и злопамятная изобретательность… Когда в тесто для пасхального кулича кто‑то сыпанул добрую жменю махорки – пастор Шлаг все карманы у мальчишек вывернул, все швы обнюхал, да так и не понял, кто?
А Катерина стояла рядышком, скромно потупив глазки и сложив ручки под беленьким фартучком (где и был спрятан батюшкин кисет)…
А нечего было ребёночка обижать… что это такое – линейкой по ладошкам! Зверство тевтонское…
Так оно и шло… и разбитое стекло в кирхе, и утопленное ведро в общественном колодце, и банка с засахаренной лакрицей, таинственно исчезнувшая в кантине анти Фрейди… всё сходило прелестной девчушке с её розовых ручек…
А потом Катя выкинула совершенный фортель – окончив курс в Одесском городском девичьем училище (с правом преподавания в низшей школе) – сразу же после выпуска с похвальным листом – как в воду канула…
Пока не пришло письмо – из самой Столицы – что поступила она на Высшие женские курсы при Военно‑Медицинской академии… Горд и счастлив был старый фельдшер – моя кровь! Недаром с восьми лет на приеме больных в книгу записывала…
Для современного читателя – совершенно непонятная коллизия… ну, уехала девушка учиться, ну, поступила… ну, на фармацевта… и что?
Так ведь время‑то какое! Когда вечером пройтись с барышней под руку – значило её скомпроментировать… а тут – уехать Бог знает куда… о ужас.
Вернулась барышня через три года, с обстриженной косой, «волчьим билетом» (запретом на поступление в высшие государственные учебные заведения по всей Империи), зато в элегантном «пэнснэ» в золотой оправе…
Что уж там у ней вышло – Катя (Кэт, как она теперь представлялась) – подробно не рассказывала… проскальзывали какие‑то фамилии – коллега Фотиева, коллега Благоева… Что‑то там у неё вышло с «Миногой» – коллегой Наденькой Крупской, размолвка какая‑то… кто‑то кому‑то все волосы повыдирал! Причём у Кэт причёска был совершенно целенькой…
Вернулась – и тут же обзавелась целым шлейфом катерингофских кавалеров… Особенно ухлёстывал за ней высоченный, блондинистый Йоганн… Белофф… Были долгие прогулки под луною, нежные пожатия трепетных рук, горячие клятвы…
Дрогнуло нежное девичье сердце…
Однако, жениться Йоганн вовсе не торопился. Напротив – всегда находились какие‑то неотложные дела – то ярмарка, то октоберфест, то…
Пока один из прекрасных дней, начала лета – не встретила Кэт своего Йоганна в компании толстухи Лизхен (конопатой дурищи… )… В Пале‑Рояле… где Лизхен в мастерской мадам Анжу примеряла подвенечное платье…
Не изменившись в лице, Кэт сбегала на службу (улица Пушкинская, угол с Еврейской, аптека Фрейберга, на секунду заскочила в лаборантскую, подхватив с полки шприц и пару коробочек)… потом забежала по пути в кондитерскую Папасадыроса, купила чудесные пти‑фуры…
И через пол‑часа уже с совершенно невинным личиком угощала сладкую парочку на лавочке, в Александровском саду, прямо напротив Михайловского монастыря… вроде встретила случайно, хороших знакомых…
Одно только не учла – что пирожные были на глюкозе, поэтому цианистый натрий не подействовал, как следует… пена‑то изо рта пошла… хорошо, что шприц был для верности опиатом заряжен… прямо сквозь одежду – одному и другой… Отвела Лизхен за кусты, из круглой коробки вытряхнула её смётанную на живую фату, переодела – и довела до ретирады – куда и столкнула… как показало вскрытие, лёгкие несчастной были заполнены – содержимым выгребной ямы…
А с Йоганном – ещё смешнее вышло… просто пропал человек, как не было…
И никто бы – никогда… даже и не заподозрил!
Если бы папа не внушал дочке религиозных предрассудков… уж как на В. Ж. К. над этими предрассудками не изголялись… а всё же что‑то осталось… потому как после свершения акта возмездия зашла Кэт в монастырь, рядышком – исповедалась…
И что вы думаете – иеромонах отец Алексий тайны исповеди не нарушил! Просто молился в голос – перед алтарём, так что другие насельники про двойное убийство даже и не краем уха – услышали (а они‑то – сообщили куда надо кому следует)…
Эх, был бы адвокат хороший – Кони, или Плевако – он бы Кэт явно отмазал бы… но увы, у папы денег не нашлось…
И вмазали Леди Макбет Одесского уезда на всю катушку, добавив по рогам… )

«И ведь что мне, Лена, обидно было… ведь не любил он эту дурищу пошлую вот ни сколечки… и все‑то её достоинства – что в приданное за неё мельницу давали! И вот за какую‑то мельницу… себя продать… меня променять… какие же мужики сволочи…»
«И не говори… мой‑то котик, уж как распинался, уж что мне сулил – а даже на суд не пришёл… сволочи они все.»
«Да. Первое – „Все мужики ‑сволочи“, Второе – „Носить нечего“, Третье – „Разное… “»
«Чего‑чего?!»
«Да это я цитирую повестку Первого Международного Женского дня… Восьмого марта празднуется…»
«Интересно… нет, не слыхала… какая ты, Кэт, образованная…»
«М‑да… толку‑то от этого… а кстати, что это там за грохот на палубе? И конвой куда‑то потянулся? Уж не война ли часом, хе‑хе…»
(Взыскательный читатель спрашивает:«Ну когда же будет война?!»
Помилуй Бог! Уж что‑что, а война на море для автора не представляет ничего романтического…
Вот представьте себе – вот он, жаркий бой… в низах машинисты и кочегары упираются, обливаясь потом, из последних сил, задраенные наглухо под броневой палубой, угорая от нехватки воздуха, скупо льющегося из виндзелей, с затаённым ужасом ожидая проламывающих борта ударов… когда гаснет свет, и обжигающий смертельно раскалённый пар в кромешной тьме превращает людей в корчащиеся на полу сгустки нечеловеческой боли… когда корабль вдруг начнёт проваливаться вниз, в ледяную тьму, и «духи» полетят, скользя по рифлёным плитам – на раскрытые адские огни топок или на безжалостные, перемалывающие кости и мясо шатуны машины… когда чёрная от угольной пыли морская вода хлынет из угольных ям, и люди последними глотками будут пить остатки воздуха в воздушных мешках у подволока, оттягивая неизбежный, мучительный миг удушья… романтично?
А, так читатель просит показать вид с верхней палубы… извольте.
В туманной дали – на самой границе видимости – то ли есть они, то ли это мерещится в заливаемой брызгами дождя оптике – мелькают далёкие серо‑голубые чёрточки… вдруг, точно сотни маячных огней, внезапно засверкало по всему горизонту – слева направо…
Через несколько томительных минут… у борта поднимается выше мачты столб грязно‑бурой воды, подсвеченный изнутри чёрно‑красным…
Удар по корпусу… палуба больно бьёт по ногам… дробный, градом, звенящий стук по настройкам – раскалённых осколков… крик – «Носилки!»
Грохот ответного залпа… удар по ушам, как ладонями великана… пороховая вонь, останавливающая дыхание, вызывающая кашель до рвоты…
Снова – приближающийся вой снарядов… огненная вспышка… рушащиеся обломки, рваное железо… горящий металл (металл не горит, я знаю, горит просто краска… просто краска… пылает, чёрт её побери)…
Взлетающая вверх крыша кормовой башни… и корабельный баркас, плывущий вверх килем в сером небе… романтично, не правда ли…
А ведь это – Ютланд, самое крупное морское сражение века… причём самая кульминация: когда Джеллико, невольно введённый в заблуждение Гуденафом, доложивший, что «руски» идут в двух параллельных кильватерных колоннах, решает обрушиться на левую – из старых кораблей, ведомых «Наварином» – так, чтобы корабли обеих колонн «створились»… И когда Джеллико не предусмотрительно послал вперёд, торопясь «поставить чёрточку над Т», отряд броненосных крейсеров…
И когда Рожественский, шедший во главе колонны из новейших броненосцев – причём правая колонна шла не параллельно левой – но впереди, уступом – приказал дать полный восемнадцатиузловый ход… и занял место в голове линии баталии… и британские крейсеры «Урриор», «Блэк Принс», «Юриалес», «Гуд Хоуп», «Абукир», «Кресси», «Хог» – поочерёдно подверглись уничтожающему расстрелу в упор… Помните, там была ещё героическая безумная атака засидевшегося в лейтенантах Колчака (полярного исследователя, чьим именем назван остров у берегов Новой Сибири) на «Соколе»… и его последние слова на мостике разбитого, тонущего миноносца:«Гори, гори, моя звезда… согласитесь, господа – что эта „англичанка“ всё таки горит исключительно эстетично!»)

Да, так возвращаясь к нашим баранам, то есть к «вертухаям» конвойной команды, топающей сейчас по верхней палубе аккурат над твиндеком… доблестные воины Эм‑Ве‑Де собирались не куда нибудь, а на форменный штурм! На штурм Святого Пантелеймонова монастыря, что на священной горе Афон…
(Ретроспекция.
Вороной жеребец взмылся на дыбы – и, дико заржав, ударил в бешеный галоп… только пыль столбом… Старый форейтор Гирша, из цыган, в красной рубахе, расстёгнутой до пупа на волосатой груди, в черной шёлковой жилетке поверх – тряхнул золотой серьгой под спутанными курчаво‑седыми волосами:«Эх, пропал барин! Хотя… для нашего барина… маловато будет!»
И точно – спустя час конь, весь в розовом от крови «мыле», роняя хлопья пены… мирно рысил по плацу перед конюшнями…
Для Александра Ксаверьича Булатовича – не существовало лошади, которую он не смог бы укротить…
И не существовало женщины – которая устояла бы перед лейб‑гвардии корнетом…«Ах, эти кудри, эти бачки… очаровательные франты – прошедших лет…»
А ещё он был заправским бретёром – ну ещё бы, инструктор фехтования гусарского полка…
А ещё он пил, балансируя на стуле, стоящем на двух задних ножках – на открытом окне пятого этажа – шампанское из бутылочного горлышка…
А ещё он великолепно «винтил»…
А ещё… впрочем, про медведя, привязанного к квартальному надзирателю на Сенном рынке – вы уже слыхали…
Однакож, надо было и за ум браться… а ума у него было не занимать стать… В 1891 г. А. К. Булатович окончил в числе лучших учеников Александровский лицей и мог бы по окончании, как медалист – получить сразу чин девятого класса – титулярного советника, в двадцать‑то лет! Мог бы – не захотел…
Его прельщали кивера, ментики и ташки…«По мне, так голубого лучше нет…»
И вот этот ловелас, жуир, волокита вдруг…
Пишет профессор Болотов из Восточного Лазаревского Института (учреждённого и содержащегося за свой кошт купцом первой гильдии Лазаряном): «… явился абиссинский иеродьякон Габра Крыстос и сказал мне, что меня желает видеть гвардеец гусар Булатович, едущий в Абиссинию. Оказалось, с вопросом: какую бы грамматику и лексикон амхарского языка достать…»
Господи, да зачем ему Африка‑то…
А в жаркой, жёлтой Африке эфиопский негуш негести, что скромненько так означает «царь царей», имечко же ему Менелик, мало что отрихтовал колониальные поползновения итальянцев (оперетка, опять оперетка, судари мои!) да еще и присоединил царство Каффу, существовавшее до этого шесть сотен лет…«В стремлении расширить пределы своих владений Менелик лишь выполняет традиционную задачу Эфиопии как распространительницы культуры и объединительницы всех обитающих на Эфиопском нагорье и по соседству с ним родственных племен и совершает только новый шаг к утверждению и развитию могущества черной империи… Мы, русские, не можем не сочувствовать этим его намерениям не только вследствие политических соображений, но и из чисто человеческих побуждений. Известно, к каким последствиям приводят завоевания европейцами диких племен… Туземцы Америки выродились и теперь почти не существуют… черные племена Африки стали рабами белых. Совсем иные результаты получаются при столкновениях народов, более или менее близких друг другу по своей культуре.» – это пишет сам Булатович…
И вот к благородному королю эфиопскому отправляется скромный отряд русского Красного Креста (во главе с Н.К. Шведовым, генерал‑майором Генерального штаба… это такой доктор Айболит, знаете ли… )
А что – надо было ждать, пока англичане своих докторов из Интеллидженс Сервис пришлют?
Приплыли русские доктора в Джибути – а до Хараре ещё 370 вёрст, через пустыню, где всего два источника по дороге – и один из них горячий… Надо кого‑то послать с донесением к негусу… вызвался Булатович!
Ни один европеец не смог так лихо доскакать через раскалённое пекло – как лихой лейб‑гусар…
А потом были разведывательные рейды по самым диким, гиблым местам тропической Африки, где не ступала ещё нога белого человека… и книга – изданная Генеральным Штабом – «От Энтото до реки Баро. Отчет о путешествии в Юго‑западные области Эфиопской империи» (не предназначенная для продажи!)… и производство в гвардии поручики… и Орден Св. Анны Третьей степени… им было пройдено около 8 тысяч верст, на протяжении которых были только четыре более или менее длительные остановки общей продолжительностью 69 дней. В походе он пробыл 211 дней, затратив значительные собственные средства – около 5 тысяч рублей. Очевидец пишет: «Нельзя не отдать должного поручику Булатовичу – в походе этом он показал себя как Русского офицера с самой лучшей стороны и воочию доказал эфиопам, на что может быть способна беззаветно преданная своему долгу доблестная Российская армия, блестящим представителем коей он является среди них…»
Свидетельством признания доблести А. К. Булатовича и его заслуг перед Эфиопией была высшая военная награда – золотой щит и сабля, подаренные расой Вальде Георгисом, что было одобрено негусом, который в своем рескрипте так отозвался о русском офицере: «Я послал на войну Александра Булатовича. То, что написал мне рас Вальде Георгис о его поведении, весьма обрадовало меня. Содержание следующее: „Идя туда и возвращаясь, он [т. е. Булатович] думал о всей дороге, я давал ему людей, и он, обходя всю землю и все горы, не говорил ни слова: я устал сегодня, отдохну; если уходил вечером, то возвращался ночью, когда мы возвращались; он был окружен врагами, ему приходилось трудно… я говорил с горестью, что он умрет, но господь Менелика благополучно вернул его. Я видел, но не знаю такого человека, как он, сильное создание, которое не устает… “ Он написал, что, будучи очень счастлив, отличил его хорошею саблею, я разрешил ему носить эту саблю и буду весьма рад, если Вы исходатайствуете такое же разрешение от его Отечества».
И на Родине оценили его, свидетельством чего был орден Станислава 2‑й степени. Кроме того, по возвращении он был произведен в штабс‑ротмистры.
Не только на слонов охотился бравый поручик… были внезапные, кровавые схватки – без пленных! – с иными «путешественниками„… были и голод, и болезни… была красивая, но трагическая любовь к прекрасноликой Саломее, одной из дочерей царя царей…
И, верно, поэтому, вернувшись в Петербург, любимец полка (и полковых дам) внезапно – подаёт было в отставку…
Но… “Вновь в поход, труба зовёт, чёрные гусары…»
Заехав по пути к матери в Луцыковку, А. К. Булатович в начале мая 1900 г. возвратился в Петербург. Но и на сей раз пребывание на родине оказалось недолгим, даже короче, чем прежде.
23 июня 1900 г. по личному указанию царя Главному штабу его направляют в Порт‑Артур в распоряжение командующего войсками Квантунской области «для прикомандирования к одной из кавалерийских или казачьих частей, действующих в Китае». Чем было вызвано это назначение, неизвестно. Вероятно, спешный отъезд помешал А. К. Булатовичу обработать и издать привезенные из Эфиопии материалы последнего путешествия. В дальнейшем он к ним более не возвращался, и надобно полагать, что значительная часть их погибла вместе с остальными его бумагами.
По завершении военных действий, 8 июня 1901 г., А. К. Булатович возвращается в свой полк. Через месяц он был назначен сначала временно, а потом постоянно командовать 5‑м эскадроном. 14 апреля 1902 г. его производят в ротмистры.
Он был награжден за Китайский Поход орденами Анны 2‑й степени с мечами и святого Владимира 4‑й степени с мечами и бантом, а 21 августа 1902 г. последовало разрешение принять и носить пожалованный ему французским правительством орден Почетного легиона. Тогда же по 1‑му разряду он кончает ускоренный курс 1‑го Военного Павловского училища.
Но что‑то случилось… что‑то… Потому что 27 января 1903 года на Афоне появляется новый иеромонах…
Что предопределило этот поступок, приведший в изумление не только весь светский Петербург, но и самых близких А. К. Булатовичу людей? Мы можем об этом только гадать.
Одни очевидцы говорят, что – человек глубоко религиозный, кристально честный, добрый, ищущий, он подпал под влияние известного тогда проповедника и мистика настоятеля Кронштадтского собора Иоанна.
По другим рассказам, его угнетали неразделенные чувства к дочери командира полка князя Васильчикова. Несомненно, большую роль сыграли непосредственные впечатления, вынесенные с полей сражения, кровавые жестокости войны. Видимо, правильнее говорить о сумме всех этих причин, но точный ответ дать пока невозможно.
Вот – гора… море… и небо… тихо живи, брат Антоний, спасай свою душу, молись за всех православных… вы в это можете поверить?
Ага. Вот и я тоже… потому что брат Антоний мгновенно учинил и самолично возглавил некую ересь Имяславия…
И поныне на Афоне
Древо чудное растёт,
На крутом зелёном склоне
Имя Божие поёт.
В каждой радуются келье,
Имяборцы‑мужики…
Слово‑чистое веселье
Исцеленье от тоски…
Всесоборно, громогласно,
Чернецы осуждены…
Но от ереси прекрасной‑
Мы спасаться не должны…
Каждый раз – когда мы любим,
Мы в неё впадаем вновь.
Безымянную – мы губим,
Вместе с именем – Любовь… )
… Беленькая полоска песка у самого синего моря… Нависающая над берегом… Поросшая пылающим осенними яркими красками ‑жёлтым… кроваво‑красным лесом ‑Гора… На берегу – у подножия Горы – зелёные купола и белые, невысокие стены тихой обители… Обитель Пантелеймона – тихого целителя страдающих душ…
Ворота – выломаны… у обломков калитки – недвижимые тела защитников… на песке – оскверняющие его чистоту – пятна монашеской крови…
Не торопясь, вальяжно в разорённый монастырь входят чиновники – архиепископ Никон… консул Гирс…
Но в глубине монастыря – у Андреевского скита – ещё держатся последние еретики. Конвойная команда избивает их прикладами, колет штыками… А они, взявшись за руки – крепкой стеной преграждают вход во храм…
А брат Антоний, иеромонах – всё уговаривает братьев:«Ради Бога – только не проливайте крови! Не проливайте русской крови…» И они – стойко терпят тяжкие удары… только неразборчиво молятся за врагов…
К сафьяновым сапогам Никона бросают окровавленное тело Антония… Никон наступает ему на лицо:«А‑а‑а… пёс смердящий! Будешь знать, как идти против указаний Священного Синода!»
Антоний, приоткрыв заплывающий глаз:«И Синод твой блядский… и сам ты бляжий сын, прости меня, Господи… Зажрались, сволочи! И в Великий Пост свинину жрёте… и жрёте, и жрёте… и хапаете, прямо в рот и в жопу… всё вам, сволочам мало! Стяжатели!»
Никон, коротким размахом бьёт его носком сапога в окровавленный рот:«Ты смотри, нестяжатель ещё нашёлся, куда Нилу Сорскому! Еретик!! Сжечь бы тебя, аспида… ну ничего… ввергнут ты будешь в геенну ледяную, в самую Камчатку… вот отец Нестор‑то твой пыл охладит… Тащите его на пароход!»
Конвойные схватили монаха за босые ноги и поволокли, оставляя кровавый след, к разбитым в щепки воротам…
… Судовой лекарь «Херсона», надворный советник Карл Иванович Розенблюм, был добрым человеком…
Разумеется, в то, что конец бессрочной ссыльно‑каторжной Марии Ивановой Толстопальцевой (осужденной за то, что с сожительницей своей, Дарьей Семёновой Львовой, из корыстных побуждений убила всю семью трактирщика с Новой Ореанды – включая двухмесячного ребёнка) был тихим и мирным, он ни капельки не поверил… Однако же – что делать? Все мы смертны… и жизнь наша мерзка, жестока и коротка…
Так что стоит ли умножать сущности? Померла так померла… Детоубийц почему‑то в местах не столь отдалённых очень не любят, причём не любят – как‑то весьма активно. И с ними, иродами, постоянно приключаются всякие несчастливые случайности, вроде падения на голову бревна… Никто не виноват. Судьба такая.
Только вот начальника конвойной команды, прапорщика МВД Касатоненко, вердикт доктора абсолютно не удовлетворил…
Хоть и был Касатоненко переведён в конвойные из выпускников Михайловского юнкерского, как неспособный к учёбе и службе в войсках, дело он своё знал туго:«Что же, по ‑Вашему, значит, сама собою помре?»
«Да‑с, именно так, сударь… от естественных причин.»
«А морда у ней – тоже от естественных причин треснула?!»
«Ну‑у‑у… могла споткнуться, упасть на битое стекло…»
«Ага, и так два раза… А ну, лярвы, сознавайтесь, кто её, покойницу то есть, расписал, как пасхальное яичко?»
Лярвы стойко молчали.
«Ах вы, твари… да я вас сейчас… Никоненко, плетей!! Всех запорю!!»
Б/с – с/к Измайлова шагнула вперёд:«Зачем всех? Я коллег никогда не подводила. Не к лицу это питерской курсистке. Мой грех. Молчи, Ленка. Сказала – молчи. Тебе – нельзя, у тебя сердце слабое, не выдержишь…»
Касатоненко схватил Измайлову волосатой пятернёй за бледное, почти прозрачное лицо:«А‑а‑а… сама созналась! У меня никто не забалует!Никоненко, привязывай её к люку…»
Дюжий конвоец поднял деревянный решетчатый люк, прикрывавший трап в твиндек, поставил его стоймя к грузовой стреле… потом специально припасёнными сыромятными ремнями начал привязывать тонкие девичьи руки к перекладинам…
Измайлова повернула голову с растрёпанной белокурой косой к онемевшей подруге и лихо подмигнула:«Эй, этапный! А где твоя сбруя?»
Касатоненко, недоумённо:«Какая… сбруя?»
«Ну как же… сапоги кожаные выше колен, трусы – тоже кожаные, с заклёпками… у тебя же ведь так просто не стоит? Обязательно надо женщину отхлестать, да? Садистик ты наш…»
Лена, восхищённо:«Ой, божечки, Кэт, какая ты умная…»
Касатоненко (у которого действительно были кое‑какие проблемы с потенцией) подскочил к Екатерине, и со словами:«Ах ты…» – собрался было отвесить ей крепкую пощёчину… но вдруг его запястье сжало, точно оно угодило в стальной капкан:«Уважаемый, Вам в детстве не говорили, что бить девочек – это плохо? Очень, очень плохо…»
И перед разъярённым Касатоненко возникло закопчённое, со следами сажи на лбу – лицо старшего кочегара Петровского…
…«И я требую, господин капитан… немедленно… в первом же порту… немедленно!! И в полицию его! Это бунт, бунт! Он хотел меня – меня, прапорщика МВД – ударить!!»
«Ну, если бы захотел, то обязательно бы ударил… держать в себе такие желания наши „вельзевулы“ просто не способны… Списать в первом порту? Извольте. А вахту кто стоять будет? У котлов?»
«Можно нанять…»
«Кого? Арабов? Или негров? Так не выживают у нас негры в кочегарке – плавали, знаем… А у нас впереди – Красное море, ежели Вы географию подзабыли… или не знали никогда…»
«Да по мне – хоть Белое!»
«Да, господин прапорщик, в Белом море сейчас хорошо… дожди… туманы… поздняя осень… скоро лёд у Архангельска встанет… мечта‑с. А только в Красном море – в прошлый рейс – мы кочегара хоронили, как раз из второй – где Петровский…
Нет, голубчик. Придём во Владивосток – тогда пожалуйста, воля Ваша. А пока – он останется на своём месте, а Вы – на своём… в твиндек – я не суюсь. А здесь – на борту – Я хозяин. Всё ясно? Тогда я Вас больше не задерживаю…»
И Павел Карлович Тундерман Первый, поднявшись в кресле, холодно раскланялся… не любил он жандармов… и полицию не жаловал…
… Бледный от ярости Касатоненко ворвался в твиндек, как лев на римскую арену с распятыми христианами…
«Убью! Располосую, твари!! Никоненко, кнут!!»
Из‑за решётчатой дверцы послышался лязг кандалов, а потом ледяной голос учтиво произнёс: «Слушайте, Вы! Животное! Это я к Вам, прапорщик обращаюсь! А ну, ВСТАТЬ как положено.»
Касатоненко испуганно дёрнулся, а потом с облегчением выдохнул: «А‑а‑а… это ты… поп… а ну заткни хлебало, пока сам не огрёб…»
Брат Антоний, ещё более вежливо: «Это у тебя, прапор, гнилой ебальник, прости меня, Господи, а у меня – рот, я им Святое Причастие принимаю… А огребать – мне не привыкать стать, я Государя Михаила Грозного не боялся, а уж тебя, вошь…»
Касатоненко схватил свою «селёдку» и с размаху ударил ножнами по пальцам брата Антония, сжимавших прутья клетки… Из‑под ногтей брызнули капельки крови. Однако брат Антоний даже не дрогнул лицом… Только чуть – одной щекой – презрительно ухмыльнулся…
«Слышишь, ты – конвойная крыса? Ежели уж решил кого‑нибудь запороть сегодня – так начни с меня… что, слабо? Духу твоего вонючего не хватит?»
Касатоненко хищно оскалился:«Что, поп, не терпится? Никоненко, привязывай его»
Дюжий унтер разорвал остатки подрясника, обнажив покрытую синяками спину Антония…
Потом Никоненко поставил на бочку рядом с решёткой люка обтянутый кожей ящичек, расстегнул фигурные медные замочки на нём…
Внутри – оказался ещё один ящичек, красного бархата… А в нём – в должного размера углублении покоилась кожаная, потемневшая от долгого пользования рукоятка и сложенный в несколько раз витой хвост…
Это был КНУТ… Которым палач мог с одного раза пересечь хребет казнимого «торговой казнью»… или сделать тоже самое – но последним ударом, нанося все предыдущие только для одного лишь мучительства…
Пока двое конвойных привязывали Антония – палач извлёк орудие казни и предварительно его опробовал… это не было жестом устрашения – а просто подготовкой к экзекуции… Кожаный хвост мелькнул в воздухе, с сухим, отчётливым щелчком… Наблюдавшие за казнью арестантки с ужасом увидели, что на конце хвоста – был завязан стальной крючок…
Потом унтер развернулся к Антонию боком – широко расставил ноги, отвёл кнут назад в опущенной вытянутой руке… Резко выбросил руку вперёд, сильным и плавным движением… кожаный хвост просвистел меньше чем в футе от решётки, за которой, обнявшись, испуганно сжались Лена и Кэт…
На худой спине Антония мгновенно появилась горизонтальная багровая полоса, и капли крови забрызгали пол и подволок…
«Один» – радостно произнёс Касатоненко…
Кнут снова свистнул… плеть рвала кожу и мясо на узкой мускулистой спине (вертикально… горизонтально… снова вертикально – рисуя безукоризненные квадраты), но Антоний ни разу даже не вскрикнул…
Он только рефлекторно сужал зрачки после каждого удара, ни на миг не отводя от Касатоненко горящих неприкрытой ненавистью глаз. После десятого удара он потерял сознание…
Ведро забортной солёной воды привело его в чувство… Антоний было чуть всхлипнул, но, придя в себя, быстро оправился, и самым светским голосом предложил:«Ну что, господа? Продолжим?»
После пятидесятого удара он снова впал в беспамятство…
… Когда добрый Карл Иванович смазывал ему спину, и сердито ворчал – зачем, мол, это донкиШотство… брат Антоний, до крови закусывая губу, чтобы не стонать, глухо ответил:«Заслужил‑с… у меня личного состава четыре человека погибло, и восемнадцать легкораненых… а они ведь мне верили… Эх, эх… если бы не обет…»
«Да что Вы, голубчик – наша воинствующая католическая церковь этот вопрос уже давным‑давно решила! Например, была на заре рыцарства такая штучка, моргенштерн – вроде русского кистеня… крови не проливает ну абсолютно! А у русских – есть киянка, ослоп, дубина боевая комлеватая…»
Брат Антоний был явно заинтригован… Сколь много познавательного можно услышать от доброго доктора!
…«Вот это мужик! Даром что поп… а взял, и вместо нас – под кнут пошёл, надо же! И симпатичный какой…»
«Лена, сердечко моё. Ты свой зелёный блядский глаз на него даже и не клади. Обижусь»

Хайфа! Древняя, библейская, опалённая солнцем, плоскокрышая… морские ворота Палестины… центр нелегальной иммиграции.Если верить Брокгаузу и Ефрону – название города происходит от слов «хоф яфе» – «красивый берег». Также есть версии происхождения от «ha‑яфа» – «красивая» и от «хай по» – «живёт здесь».
Как бы то ни было, согласно тому же Энциклопедическому словарю, «Хайфа славится атмосферой дружелюбия и терпимости – религиозной и национальной.» Здорово, да? «Как были б, милый, счастливы с тобою – мой милый, если б не было войны…». Шестидневной.
Но в нашей реальности… кто знает? Может, и не будет… Во всяком случае, турецкие султанские власти таких глупостей, как религиозная и национальная рознь, старались не допускать… а армяне? Так Кемаль‑Паша ещё только в солдатики играет… на плацу Стамбульского военного училища… и о армянах думает лишь то, что у них всегда можно достать «харам»…
Впрочем, по воспоминанию современника: «Нижний город Хайфы представлял собой стандартный оттоманский форт – окружённый стенами прямоугольник со сторонами примерно один на полтора километра, с воротами по центру каждой стены, в котором царили вонь, антисанитария, грязь и преступление, и пересечь который из конца в конец, не будучи ограбленным или убитым, для чужестранца было истинным чудом.» Ну, видимо, просто не повезло человеку…
Во всяком случае, наш герой, Валера Петровский, охотно посетил бы берег… если бы механик не запряг его на стояночную вахту… Интересно же посмотреть разные чудесности – например, пещеру, в которой Илья‑пророк жил… монастырь кармелитов (само собой, на горе Кармель)… мечети, христианские коптские церкви, синагоги…
А вместо того – котёл Brown Boveri, изрядно надоевший, для подачи пара «собственных нужд»… на динамо‑машину, например…
«Окончив кидать, он напился воды, воды опреснённой, нечистой…» Всё так.
В кочегарке номер два почти никого не было. Подвахтенный мирно дремал прямо у угольной ямы… было тихо, уютно… как бывает в преисподней во время Рождества…
Валера присел на специальную табуреточку и начал, по обыкновению, медитировать на водомерную трубку… в принципе, с тем же успехом он мог бы разглядывать собственный пупок. Достигая почти нирваны…
Над головой что‑то лязгнуло – и прямо на его затылок, обвязанный на пиратский манер пёстрой банданой, шлёпнулась здоровенная заржавленная гайка…
Гайки на судне должны быть не только туго затянуты (а до этого смазаны солидолом либо графитовой смазкой), но и насмерть законтрены… потому что «Вода – смертельный враг, готовый в любую минуту ворваться в корпус» (с) – найдёт в случае чего малейшую дырочку… гуманитарию просто невозможно вообразить, сколько воды за минуту поступит в отсек, находящийся на семь метров ниже ватерлинии, через дырочку – величиной с пятикопеечную монетку… тонна! За час – цистерна…
Так что эта гайка обязана была быть затянута… но – мы ведь на русском судне, значит – на плавучей частице России… и всемирная история в очередной раз сменила течение своё…
«Мужчи‑и‑ина… я Вас таки умоляю! Ви не можете чего – нибудь со мной сделать? Я застряла.» – с очаровательной наивностью в голоске пропищала золотокудрая головка… На Валеру смотрели огромные зелёные глазищи… и невинно хлопали ресничками…
«И погиб казак!» Когда очаровательная барышня предлагает вам, дорогие читатели, что‑нибудь с собой сделать… а вы берега с самой Одессы не нюхали… мысли возникают самые платонические, да…
…«Нет, Ви скажите – я ведь думала, что ежели голова пролезла – и всё остальное тожеть пролезет… а у меня – извините – таз застрял…»
«Уф… уф… не путайте, барышня, криминологию с гинекологией… да пихайтесь, пихайтесь… тяну‑у…»
«Ай‑ай… оторвёшь голов… еть! выскочила! Мерси Вам, мужчина. Вы теперича мене выдадите?»
«Я что, похож на сикофанта?»
«Чиво?!» – и барышня премило покраснела, даже розовыми ушками…
«Это по‑гречески – доносчик…»
«Ой, мужчина, какой Вы умный… а как Вас зовут?»
… слово‑за слово… прикосновение маленькой нежной ручки к бедру, обтянутому штанами из чёртовой кожи… мелкие, быстрые покусывания широкой, потной груди с татуировкой «Переборы‑89»… оба тяжело дышат… она закидывает ногу ему на бедро, и тихохонько водит вверх‑вниз… он берёт в ладони ее маленькую и нежную грудь… а потом опускает руки ниже, чтобы подхватить её ягодицы… и прижать её теснее… она задирает серую юбку до пояса, садится на него верхом – и движением руки, таким же стремительным – каким она высыпала снотворное в чужую рюмку – обнажает его… вводит в себя… он с восторженным ужасом обнаруживает, что овладел женщиной – или это она овладела им…
А в угольной яме громко, с переливами, храпит подвахтенный…

Глава пятая. «Дорогой дальнею, да ночкой лунною…»

«Ну вот, добились своего?» – адмирал задумчиво почесал роскошную, разделённую надвое бороду. «Теперь уж чего… нечего и говорить… Прощайте, дай Бог, в добрый час…»
И уже на пороге, на секунду положив руку на плечо Семёнову:«Послушайте старика: не суйтесь Вы зря! Судьба Вас везде найдёт… Если начальство само вызвало охотников – значит, так надо… а без того – просто Вы своё дело делайте хорошо. И довольно. Выскакивать вперёд нечего – погибнуть не трудно и не страшно. Вот погибнуть зря – это глупо…»
Семёнов мог быть доволен. Закончилась целая эпопея…
Сначала адмирал принял его просьбу об откомандировании на Восток в штыки. Он убеждал – говорил, что если война разразится, то она будет упорной, тяжкой, и самое главное – долгой:«И все там будем!»
А потому – торопиться нечего, здесь тоже дел будет по горло, а в такой момент хороший адьютант уходить не имеет права!
На что Семёнов возражал – что если война застанет его на береговом посту – то он всё равно работать с толком не сможет, ибо будет метаться по начальству, как безголовая курица, и проситься на Эскадру…
Дошло два‑три раза до серьезной размолвки… они не разговаривали, а общались только по‑уставному… наконец, Макаров сдался.
В Питере, являясь представляться по поводу убытия, Семёнов заглянул к старому знакомому и старому недругу своего патрона…
Зиновий Павлович принял его холодно…
«Что, за чинами полетели‑с? Пора, пора… как бы Вам на войну не опоздать!»
«А что, Ваше Превосходительство, Вы думаете, что будет война?»
Рожественский только фыркнул:«Не всегда военные действия начинаются с пушечных выстрелов…»
И, помолчав, резко сказал, глядя куда‑то в сторону:«По‑моему, война УЖЕ началась… только слепцы, вроде Вашего Макарк… ова – этого не видят…»
Семёнова просто поразил сумрачный вид адмирала, когда он это говорил… видимо, в порыве раздражения Рожественский сказал больше, чем считал в праве сказать…
… третий звонок, свисток паровоза… дамы, шампанское, весёлые проводы… быстро сохнущие слёзы… и конверт, переданный вестовым – в нём фотография вице‑адмирала Макарова, с дружеской подписью…«На добрую память!»
Весёлые подначки:«Ну, давайте, поезжайте уже, ироды – а то к первым выстрелам не успеете! – Ерунда, до апреля затянется… пока дипломаты спишутся, пока суд да дело…»
«По вагонам, по вагонам, господа…» Шипение пара под сводами дебаркадера… сайонара.
… До Урала в вагоне курьерского поезда Петербург‑Харбин преобладали простые обыватели, едущие по своим простым, домашним делам… да, ещё, честно говоря – и не было привычным делом – путешествовать на Восток по железной дороге… только лишь в августе сего, 1903 от Рождества Христова, года – в мировой печати на русском, английском и китайском языках были опубликованы извещения Общества Китайско‑Восточной железной дороги об открытии сквозного пассажирского движения до Дальнего и Владивостока.
А именно:«Объявленiе. Съ открытиемъ прямого сообщенiя отъ и до станцiй русскихъ и Китайской Восточной железныхъ дорогъ; а черезъ посредство первыхъ и съ Западной Европой, для пассажировъ, едущихъ изъ центровъ Западной Европы въ Китай и Японiю, открылся новый путь, представляющей незаменимыя удобства.
Комфортабельно устроенные поезда‑экспрессы, состоящие изъ спальныхъ вагоновъ I и II классовъ, новаго типа, снабжены вагонами‑ресторанами и прочими удобствами, какия только можетъ предоставить современная техника. Кроме того, новый путь и въ экономическомъ отношении даетъ значительныя сбережения времени и денегъ, что въ наше время, при девизе: „время – деньги“, вдвойне важно.»
Полная ерунда‑с, господа… панама‑с…
Отчего? Извольте. Не существовало никакого прямого сообщения…
Не были готовы важнейшие мосты, кроме моста Сунгари I, сданного 19 сентября 1901 года. Хинганский тоннель еще строился, мосты через реки Сунгари (второй мост), Нонни, Чинхэ, Хунхэ и другие – находились в достойке…
Значит, этот «непрерывный» рельсовый путь тянулся от одной крупной реки до другой, периодически прерываясь, и не представлял собой сплошного пути, пригодного для транзитного движения поездов от Байкала до Тихого океана.
Про «славное море, священный Байкал» – я уже и не говорю…
Летом по Байкалу ходили железнодорожные паромы, «Ангара» и «Байкал», огромные четырёхтрубные пароходы, на которые по рельсам загоняли целые составы… а вот зимой… нет, когда устанавливался ледовый путь – рельсы клали прямо по байкальскому льду! А вот в период ледостава… или весной…
Воля ваша, господа! На пароходе – оно как‑то привычнее… садишься себе в Одессе, и едешь по морям, по волнам… а по дороге в Святую землю заглянуть можно… в Стамбуле накупить парчи да дешёвого турецкого золота, в Сингапуре ананасов консервированных, в Шанхае – фарфору, в Нагасаки – лаковых шкатулочек (да по приезде и продать)…
А ещё, скажу Вам по секрету… проездные деньги казна в 1903 году выделяла по прогонам – то есть как если бы Вы ехали по казённой надобности в кибиточке или на таратайке… через всю Сибирь‑матушку… уяснили? Платите пароходству за коечку (или каютку, как уж угодно будет), в два раза дешевле, чем на лошадках почтовых‑с, а остаток – в карманчик… а по железной‑то дороге – ехать бесплатно, по казённому требованию… есть разница?
Так что в вагоне – кроме Семёнова – казённых людей было раз‑два, и обчёлся…
Капитан Генерального Штаба, направлявшийся на монгольскую границу… интендантский генерал, с утра до вечера под сильнейшим шофе (от качки так лечился), до Иркутска, да следовавший в Артур полковник Линевич…
Зато в куппэ (так!) преобладали так называемые «вольные люди», самых неопределённых специальностей, но вполне определённой великорусской национальности – Абрамович, Ходорковский, Невзлин… Эти последние являлись просто характернейшими вестниками войны – как акулы, сопровождавшие корабль, на котором скоро будет покойник…
Ранним утром чудесного, солнечного дня – который редко бывает поздней осенью – экспресс прибыл на станцию Байкал… Здесь пассажиры должны были пересесть в железнодорожные пошевни – тяжеленные, оббитые сукном, ящики на полозьях, с печками и отхожим местом внутри…
Однако Семёнов с Линевичем (идя на войну – что уж деньги считать!) – решили прокатиться по Байкалу на лихой троечке… что там – всего сорок три версты… да и морозец всего‑то двенадцать градусов по Реомюру… при полном штиле!
Тройка с места взяла в карьер, и только через пяток вёрст перешла на крупную рысь… Ямщик, в бараньем тулупе поверх крашеного романовского полушубка – обернул заросшее бородищей до самых кустистых бровей, красное, как кирпич, курносое чалдонское лицо:«Однако, паря, в полпути – постоялый! Поднеси стаканчик – уважу!»
«Давай, вали! Будь благонадёжен, не обижу!»
Ямщик пристал, свистнул ‑«Ие‑ех, залётные, ГРРРАБЯТТ!!»
И коренник зарубил такую дробь, что пристяжные свились в тугие кольца – и только морозная пыль клубом встала позади!
Стрелой летела русская тройка по синему льду… под бездонными синими небесами… в чистейшем, морозном воздухе горы баргузинского берега выступали так отчётливо – что Семёнов с его морским глазом не мог определить расстояния до них…
Казалось – они совсем близко, самые мелкие складки гребня и налёты снега на них были рукой подать – а на самом деле это были бездонные ущелья, снегами которых можно было похоронить целые города…
На пятнадцатой версте тройка догнала воинскую команду, переходившую Байкал пешим порядком… Солдаты и офицеры весело шагали по плотному, подмёрзшему снегу так бодро, весело – что у Семёнова на душе стало так хорошо…
В их вольном строю, в свободном, широком их шаге – почуялась такая гордая сила, уверенность в себе – как в пролетающем журавлином клине:«Долетим? ‑Мы‑долетим!»
Линевич вскочил в санях, сбросил тулуп и как‑то по особенному задорно и радостно крикнул:«Здорово, молодцы! Бог в помощь!»
По колонне загудело:«Рады стараться! Здравия желаем! Покорнейше благодарим!»
Линевич махал им фуражкой, ещё что‑то кричал, весёлое… мимо них мелькали молодые, разрумянившиеся лица… с какой силой, полной надежды и верой в будущее, билось тогда семёновское сердце! Как празднично и светло было на его душе!
Внезапно – что‑то будто ледяной иглой кольнуло сердце… строй приближался к чернеющему на льду пятну… идущие впереди офицеры не могли его видеть, да и не поняли бы ничего – но гидролог Семёнов, стоящий в санях – всё видел и понимал… соскочив с саней, он побежал наперерез строю, крича во весь голос:«Стой! Все назад!»
Идущий впереди подпоручик недоумённо оглянулся… и в этот миг лёд промоины под ногами Семёнова предательски затрещал…
Ледяная вода ошпарила его, как крутой кипяток, сжимая грудь, останавливая сердце…
Семёнов сразу ушел с головой под воду – что вы хотите, шинель, мундир, сапоги… И течение – от того и промоина – стремительно повлекло его под лёд…
Парадокс – из офицеров флота Российского – мало кто умел плавать… это вам не RN, где юных гардемаринов заставляют нырять с салинга учебной HMS «Экселент» – кто утопнет, тот не моряк, для службы не годится…
Однако Семёнов начал по‑собачьи загребать обеими руками, забултыхал ногами – и, всплывая, поднял лицо к сияющему хрустальному своду… буквально в нескольких дюймах от него сквозь зелёный лёд сияло зелёное солнце, метались чёрные тени, вот кто‑то наклонился – и Семёнов угадал искажённое отчаянной гримасой лицо Линевича…
Выпуская изо рта белые бульки, Семёнов начал медленно погружаться в бездонную черноту…
…«Кха‑кха‑кхак…»… хриплое дыхание… леденящий озноб, идущий, казалось, из глубины костей – стал медленно отпускать тело…
Семёнов с трудом поднял левую руку и дрожащими от слабости пальцами поправил мокрую от пота прядь волос, свесившуюся на лоб…
«Жарко… где я… и почему голый? И кто это рядом?»
А рядом, под меховой полостью – возлежала чудовищных размеров («Русскую Венеру» художника Кустодиева видели? Очень слабо передаёт размеры) плосконосая, скуластая бурятка – отогревавшая его по местному чалдонскому способу…
Увидав, что барин потихоньку приходит в себя, добрая самаритянка немедленно заявила: «С тебя, паря – полтинник! Я не какая – нибудь… такая… я мужняя и детная!»
«Да будет, будет тебе полтина, иди давай, самовар скорее ставь» – добрый земский доктор совершенно чеховской наружности (из каторжан), немедленно стал тыкать в распаренное семёновское тело холодной трубкой стетоскопа.
«Так‑с… так‑с… дышите – не дышите… легко отделались, сударь! Впрочем, в нашем климате простуды и тем более пневмонии – редки‑с… не выживают у нас вредные инфузории, помирают от омерзения‑с… Да что, не меня хвалите, а вот – Митеньку…»
В избу ввалился здоровенный, как таёжный ведмедь, Митенька – давешний ямщик‑лихач:«Да што… я ништо… ведь барин‑то, мне стакан водки сулился поднести! А коли бы он утоп, кто, паря – мне бы тогда поднёс, а?» И весело, как в пустой бочке – загрохотал:«Ха.Ха.Ха…»
… В куппэ (так!) экспресса Восточно‑Китайской дороги опять попутчиком оказался Линевич… преинтересный тип.
Казалось, все его существо держится нервами. Высокий, ширококостный, до нельзя худощавый, с болезненным цветом лица, он в отношении физической выносливости всецело зависел от настроения: то беспечно разгуливал на 10 градусном морозе в одной тужурке, то вдруг уверял, что ему надуло от окна, несмотря на двойные рамы с резиновой прокладкой, и требовал из поездной аптеки фенацетину, поглощая его в неимоверном количестве, то жевал «из чистого любопытства» ужасающие (совершенно не съедобные) бурятские лепешки, то уверял, что кухня экспресса слишком тяжела для его слабого желудка.
В этот вечер он, кажется, решил покорить Семёнова, во что бы то ни стало, и продолжал свои атаки до тех пор, пока Владимир не начал в его присутствии раздеваться и укладываться спать.
«Нет, милостивый государь. Hе посмеют! Понимаете: никогда не посмеют! Ведь это – ва‑банк! Хуже! Верный проигрыш!» – горячился он.
«Допустим, в начале – успех… Hо дальше? Ведь не сдадимся же мы от первого щелчка? Я даже хотел бы их первой удачи! Право!
Подумайте только o впечатлении от этой их удачи! Вся Россия встанет, как один человек, и мы не положим оружия, доколе… Ну, как это там говорится высоким штилем?»
«Дай Бог, кабы был щелчок, a не разгром…»
«Даже и разгром! Но, ведь, временный! А там, мы соберемся с силами, и сбросим их в море.
Вы только, с Вашим флотом, не позволяйте им домой уехать!
Да, что! Никогда этого не случится, никогда они не решатся, и никакой войны не будет!…»
«А я говорю: они 10 лет готовились к войне; они готовы, a мы нет; война начнется не сегодня‑завтра.
Вы говорите: ва‑банк? Согласен. Отчего и не поставить, если есть шансы на выигрыш?»
«Ни единого шанса нет! Не пойдут!»
«Вот увидите!»
«Хотите пари? Войны не будет! Ставлю дюжину Мумма…»
«Это был бы грабеж. Скажем так: Вы выиграли, если войны не будет до половины апреля.»
«Зачем же? Я говорю: ее не будет вовсе!»
«Тем легче согласиться на мое предложение. К тому же вы вина почти не пьете, и я всегда буду в выигрыше.»
Посмеялись господа офицеры и ударили по рукам. Разнимал путеец, тоже ехавший в Порт‑Артур и просивший не забыть его приглашением на розыгрыш.
Постукивая на стыках неровно уложенных рельсов, поезд шёл на восток…

Глава шестая. «Разговоры, разговоры ‑ сердце к сердцу тянется… Разговоры стихнут скоро!»

«Имена означают только сущности, а сами не есть сущности. Нет ни одного имени, которое объяв всё естество Божие, достаточно было бы его выразить».
«Ага, ага… значит, если я понимаю Вас правильно – Бога нельзя назвать никаким собственным именем? Потому как имена существуют для обозначения предметов при их множестве и многообразии, но никого другого рядом с Ним не не было, и Он не имел нужды давать имя Самому Себе?»
«Нет, ну почему же, сестра моя… Бог – есть Любовь!»
«Неужели именно так?»
«Истинно говорю, Он имеет только одно имя, служащее к познанию Его собственного существа. Он любит всех нас, страдает за нас… а страдание – и страсть… Leiden und Leidenschaft… суть одного корня…»
«Вот и я говорю, батюшка… раз Бог есть любовь – хрен ли Вы упираетесь… расслабьтесь! Это же совсем не больно!»
И Екатерина Измайлова, скинув (не подумайте плохого!) всего лишь сверкнувшее золотом пенснэ, благоговейно опустилась перед отцом Антонием на колени… мгновенно юркнув белокурой головкой ему под неуклюже зашитый мужской рукой подрясник… ох уж эти образованные питерские курсистки…
…«А сколько у тебя мужчин до меня было?»
Тягостное молчание.
«Лена, прости… я тебя обидел?»
«Да нет, шо ты… я просто считаю. Сдаётся мне, шо як бы не девятнадцать… ну, клиентов я не считаю, я с имя не целовалась…»
«И ты так спокойно об это говоришь? Ведь ты ещё такая молодая…»
«Да ни… двадцать! Так шо ты у мэне, майне либер штерне, двадцать первый! Очко!
А шо молода – так яки наши годы? Наверстаю.»
«Я не про то… главное украшение девушки – это…»
«Знаю, знаю – скромность. И коротенькое платьице.
Ну, вот просто любопытно – мой папаша, шоб он был так здоров, с тринадцати лет крыл и катучую, и летучую – и никто его николи блядуном не называл.
А здесь стоит девушке к совместному удовольствию провести пару минут с молодым (относительно молодым) человеком – как её тут же окрестят шлюхой, или ещё покраше… Чем я хуже моего папочки? А только – юноша „ведёт рассеянный образ жизни“, а вот барышня – м‑да… Несправедливо это. А что мне делать, коли без мужика у меня голова начинает болеть?»
«Ну, есть же мораль…»
«Ага, ага… и роль барышни в глазах этой морали – выйти замуж, нарожать восемь душ детей, ходить на шаббат в синагогу… БУ‑АГА‑ГА‑ГА…»
«А чем плоха такая роль?»
«Милый, ты всерьез? Вижу, не шутишь… Хорошо, ответь мне на простой вопрос. Ты здесь – в низах – как на каторге, в жаре, огне, в адском труде… ЗАЧЕМ?»
«Человек обязан трудиться.»
«КОМУ обязан? Человек обязан только самому себе. Потом – женщине, которая с ним рядом, своим родителям, своим детям… А обязанность трудиться – придумали богачи, чтобы как овец, мужиков стричь…»
«Но если не трудиться, то как и на что жить?»
«А как птички живут – не сеют и не жнут, а сыты бывают…»
«Воровать, что ли?»
«А чем плохо воровство? Я кусок хлеба у сироты не отнимала. У бедного – копейки не взяла. Богатенькие старички, за коленки меня пощупав – сами денег сулили… другое дело, что я свою мышку не на помойке нашла, чтобы трясущемуся, слюнявому козлу подставлять – перебьются! Поглажу старичка по лысинке – он и заснёт, как младенчик…»
«Навечно…»
«Да, промашка вышла… но уж больно боек последний старикашка оказался! Чуть было меня прямо на купейном столике не загнул… я ему и так, и сяк, тяну время – а он не спит, да и край! Пришлось дозу утроить… но хоть помер счастливым, за мою сиську держась…»
«Воровок – ловят…»
«Ловят – вороваек… начинающих, неудачливых, забывших про осторожность…
А мне – просто не свезло. Впредь умней буду…»
Интересно, спрашивает Взыскательный читатель, отчего наши героини до сих пор не на свободе? Раз относительно без помех перемещаются по «низам»?
Да в том‑то и дело… открутив пару болтов – они проникли в лабиринт паро‑водо‑воздухо‑электро – и прочих проводов… а вот на верх – выбраться так и не смогли. Да и – к сожалению (для целого ряда промышленников и предпринимателей Англии, Франции, САСШ, ну и конечно – Японии)… на верху нашим героиням не пофартило бы по любому… допустим, со своими – Валера бы враз договорился… но увы! На «Херсоне» в этот злополучный рейс в трюмах перевозили не партию заключённых, не 50‑тый Белостокский полк… а два «номерных» миноносца, в разобранном, понятно, состоянии…
Поэтому на палубе была и вахта флотских… причём «шкура» на «шкуре» – одни боцманматы да кондуктора…
С ними не договоришься. Поэтому решили оставить всё как есть – до первой остановки, до Коломбо! Благо что начальник конвоя после очередного афронта Павла Карловича впал в глубокий запой…
… Коломбо! «Манговая гавань», в устье мутноводой Келани… Столица британского Цейлона… муравейник звенящего чеканной медью восточного базара в Петта, к востоку от Форта, настоящего лабиринта улочек, набитых лавками, сияющего под тропическим солнцем золотом и рубинами, пропахшего пряностями и аюрведическими благовониями… полосатая, словно слоёный красно‑белый пирог, мечеть Джами Уль Альфар, позеленевшие от времени острые грани португальского форта, и – в самом центре индийского города – Биг Бэн (башня с часами, не колокол)! Абсолютно чуждый здесь, весь такой лондонский, насквозь пропахший снобизмом, фаллический символ империализма. И стоит эта башня – разумеется, на чисто британской Четхэм‑роуд, куда тамилам и собакам вход строго воспрещён…
Напротив въезда в морской порт расположен отель Grand Oriental. В описываемую эпоху в нём останавливались практически все более‑менее состоятельные путешественники, которых судьба заносила в Коломбо. Вот что в далеком 1904 году по этому поводу сказала писательница Белла Вульф: «Подождите достаточно времени в холле Grand Oriental и вы встретите всякого, кого стоит встретить». И она была недалека от истины, ведь в этом холле в 1890 году отметился, например, Антон Павлович Чехов. А после записал в черновике к «Острову Сахалин»: «И если у меня будут когда‑нибудь внуки, я однажды скажу им – а знаете ли вы, барбосы – что ваш дед под мохнатыми индийскими звёздами, раскачиваясь в гамаке, любил на Цейлоне темнокожую баядерку?!»
Но, одним Коломбо – тропический рай… другим… Это остановка на «Road to Hell», на пути к чудовищным Андаманским островам…
…«Знаете ли Вы тропическую ночь?» – восклицал Гоголь, и сам же отвечал – «нет, Вы не знаете тропической ночи…»
Когда в небесах сияет тонким серебряным рожком ПЕРЕВЁРНУТАЯ вверх рогами луна… когда мрак – так тёмен и плотен, что кажется материальным… когда чуть искрятся и на самой грани слышимости – плещут о борт тёплые, похожие на густейшую смолу – волны… когда с далёкого берега, освещённого таинственными огнями – доносятся загадочные обрывки то ли музыки, то ли пения… и веет чудесными ароматами… мир становится зыбким, сказочным, ирреальным…
«Тихо, тихонечко… так, осторожнее, девочки… сейчас я опущу штормтрап…»
«Стой на месте!»
«Ёб… атанда?»
«Стой, кто плывёт?! Стой, стрелять буду!»
«Рlease… help me… доннерветтернохэмальквачундшайзе… Русски… дас из мало‑мало помогай… товаристч!»
(Ретроспекция. События подлинные.
Willie Steyn называл себя буром… В конце концов, если птица плавает по воде, крякает как утка, у неё плоский нос и перепончатые лапки – значит, скорее всего, это утка и есть!
Что с того, что он родился в Германской Юго‑Западной Африке, и мама у него была еврейкой – а папа юристом… Прирождённый Бур. И всё тут… потому что жил в свободной Оранжевой Республике, женился там на двадцать втором году жизни, на девице Алетте фон Зайн из Блумфонтейна… ребёночек должен был вот‑вот народиться…
И кроме своей семьи – крепко любил Вилли свободу, и свою новую Родину…
Хоть был Вилли совершенно мирным торговцем – когда пришёл грозный час, он поцеловал на прощание жену, оседлал коня, захватил верный «Маузер» и вступил в коммандо…
Народ там, в коммандо, подобрался ужасно военный – один недавно окончил филологический курс университета в Йоханнесбурге, другой состоял до войны адвокатом, третий служил кассиром в банке, четвертый письмоводителем, а потом и телеграфистом в железнодорожной конторе…
Однако все они умели ездить верхом, великолепно стреляли… так и приехали на войну – как на охоту… ничего не напоминает? Это же Алабамская кавалерия времён Гражданской войны!
Разумеется, все они были джентльменами… Пленных англичан – отпускали, взяв честное слово больше не воевать, раненых врагов – устраивали по своим домам…
А вот англичане – джентльменами явно не были…
Когда буры окружили англичан во время боя под Спионскопом, то красномундирники сами подняли над одним из окопов белый флаг. Когда же буры подошли на расстояние 20 ярдов, то англичане в упор дали по ним залп, которым было убито и ранено 17 человек из комамндо Штейна.
Такой же случай повторился в бою у Сауанспоста, причем здесь был убит один из выдающихся офицеров буров, фельдкорнет Кремер… англичане просто не считали буров за людей…
Во время войны – было не до отпусков… почта тоже работала как‑то не очень регулярно… и Вилли (к счастью) ничего не знал о судьбе своей жены и будущего ребёнка… только гадал, кто родился, мальчик или девочка?
… Вблизи Эгесфонтейна находился с небольшим отрядом буров полковник Герцог. Ночью восемнадцать смельчаков из его отряда под начальством Штейна пробрались через английскую цепь и вошли в город, где после горячей схватки с англичанами освободили бывших в тюрьме пленных буров и благополучно вырвались из города.
Англичане, по своему обыкновению, обвинили в измене живших в городе бурских женщин и заключили их всех в тюрьму.
В числе заключенных были жена и сестра полковника Герцога, у обеих женщин были маленькие и притом больные дети.
Из тюрьмы их выслали в открытом фургоне, в котором перевозят скот, в Блумфонтейн. Дети были настолько слабы, что один фургон должен был остановиться в открытом поле, где один ребенок и умер.
Другие женщины с детьми были доставлены в ближайшую станцию железной дороги и содержались здесь несколько дней, располагаясь под открытым небом и под охраной английских солдат, имевших ружья с примкнутыми штыками. Затем все они были высланы в форт Элиз, а дома их разорены и сожжены.
Но они хотя бы остались живы… Вилли повезло гораздо менее: его жена только три дня как разрешившись от бремени, была выхвачена прямо с постели.
Дом ее был разорен, а ей самой не позволено было одеться как следует и взять одежду для себя и своего ребенка. Дальше – банальность… родовая горячка… ребёнка (мальчика) усыновила добрая жена фермера, на заднем дворе у которой появилась бедная могилка…
И это – не было исключительным эксцессом, неизбежным на войне! Случаи столь жестокого обращения с женщинами и детьми буров были очень часты, часты были также случаи, что англичане хватали беременных женщин, которые и разрешались от бремени или в открытом поле, или в вагонах, в которых вывозили их, как скот.
Дома и усадьбы многих бедных вдов, а также и тех женщин, мужья которых были взяты в плен, разрушались до основания, все хозяйство разорялось, домашний скот или угонялся, или был убиваем.
Женщины с детьми оставались жить у развалин своих усадеб, в открытом поле. Здесь они много терпели от нападений и грабежа кафров, поощряемых англичанами, отнимавших у них деньги, ценные вещи и последний кусок хлеба.
Военнопленные при Гривпойнте (Кейптаун) посылали жалобу главному английскому комиссару сэру Альфреду Миллеру, прося его принять под свою защиту вдов и детей, не позволять разорению усадеб, но комиссар никакого внимания на жалобу не обратил.
Больше того! Все усадьбы в районе боевых действий, а также и в окружностях сорока миль от железной дороги и телеграфных линий были англичанами разорены и сожжены.
Англичанам принадлежит одно из самых мерзких изобретений двадцатого века – концентрационный лагерь!
Познакомился с таким лагерем и Штейн…
Попался он в плен, находясь в арьергарде, прикрывавшем отступление главных сил Питера Девета.
У Вилли, как и у большинства буров, было две лошади: одна – верховая, другая – вьючная, нагруженная кое‑какой посудой, сухарями, кофе…
При защите одной возвышенности лошадей держали в укромном уголке кафры. Англичане окружили пеших буров. Кафры с лошадьми, разумеется, бежали. Спастись не было возможности. Вилли выстрелил в последний раз на расстоянии около 50 ярдов, вынул замок из ружья, бросил его далеко в сторону, в расщелину скалы и поднял правую руку. Пленных осыпали ругательствами и даже собирались расстрелять Штейна за то, что он еще стрелял на расстоянии 50 ярдов. Однако ограничились тем, что зверски избили…
Бурские раненые, как пленные, оставлены были трое суток без всякой помощи и без всякого лечения под открытым небом день и ночь, без еды и практически без капли воды. В таком тяжелом состоянии Вилли намеревался было бежать, но был пойман тот час же, вновь избит, и на ноги ему были надеты деревянные колодки, в которых и отправили его под конвоем в город, отстоящий на версту от места пребывания.
Всех пленных связали веревками рука об руку и форсированным маршем погнали по самой жаре. Очень многих тяжело раненых буров, кто не мог идти, англичане убили, а фельдкорнет Coleman из Блумфонтейна был заколот штыком – причём штык ему всадили в живот, и оставили медленно умирать на дороге…
Отсталых подгоняли ударами револьверов по плечам, а Вилли получил в левую ногу копьем, которым солдат англичанин подгонял усталого бура.
Начались мытарства при перевозке по железной дороге – где полусырое мясо бросали большими кусками прямо на пол битком набитого вагона.
Вилли пришлось перебывать в шести местах заключения с середины мая, когда он был взят в плен.
Раз он, желая позлить бесчеловечного надсмотрщика, стал наигрывать на случайно подвернувшейся губной гармонике трансваальский национальный гимн. Надсмотрщик рассвирепел и посадил Вилли в клетку. С этой поры и пошло ему прозвище «Лев».
Наконец пригнали в концлагерь Грив‑Поинт.
Чистое поле, обнесённое колючей проволокой… потом выдали палатки.

Больные и здоровые размещались в одних и тех же палатках, в которых они и умирали. Палатки были тесны и малы (четыре ярда на три), а помещали в каждой по дюжине человек.
Бывали случаи, что больные умирали прямо в отхожих местах. Только после шести месяцев такого содержания было приспособлено железное здание под госпиталь. В него перевели всех больных и назначили доктора, который заходил в госпиталь и щупал у больных пульсы, причем говорил всегда одну и ту же фразу: «Немного лучше». Однажды доктор произнес эту фразу остановившись у постели умершего больного… Такова была заботливость англичан о больных пленных бурах. Остаётся добавить, что доброго английского доктора звали… ну, Вы уже догадались? Правильно, Артур Конан‑Дойль…
Пленные из концлагеря Грив‑Поинт были назначены вместе с другими несчастными к отправке на Андаманские острова, на вечную каторгу.
Для них назначен был пароход «Каталония» – (4696 тонн водоизмещения) принадлежавшее компании «Британская Индия».
Пароход принял 612 человек и стал на якорь в пяти милях от берега. Положение и размещение пленных буров на пароходе было ужасное. Прижатые в тесноте один к другому, они напоминали рабов, заключенных в трюм парохода. Вентиляции не было совершенно: влажная духота походила на турецкую баню. Поэтому пароход прямо с рейда стала сопровождать стая акул – и каждый день акулы получали обильную пищу…
В отличие от буров. Пища пленных состояла утром в кружке желудёвого кофе с куском серого, плохо выпеченного хлеба, к обеду – похлебка с тухлым, жилистым воловьим мясом и иногда – мучное кушанье, нечто вроде клецок, вечером – пустой чай.
Спали на нарах, на полу, одну треть пути некоторым пленным, внушавшим начальству меньше опасения из‑за ран и слабости, предоставлялось спать на палубе – и на этом обстоятельстве и был построен план бегства пятерых друзей.
Прибыв в Дурбан и простояв семнадцать суток на якоре, «Каталония» отплыла к Коломбо, куда прибыла девятого января нового, 1904 года, после 23 суток пути. На рейде Коломбо друзья заметили несколько иностранных судов, при виде которых затаенная с давних пор мысль о бегстве с новой силой овладела несчастными пленными, и, сговорившись с другими товарищами, спавшими на верхней палубе, – они решили бежать. «Каталония» стояла у берега между английским угольным пароходом и японским судном, за «Каталонией» стоял французский корабль между двумя английскими судами, в третьей же линии от берега стоял немецкий корабль между пароходом Добровольного флота «Херсон» и американским судном. Мешкать было нельзя, каждый час был дорог. Э. Гауснер и оба брата Стейтлер решили бежать ночью, 14‑го января нового стиля и вплавь добраться до русского судна. Остальные пленные с Вилли Штейном и Питером Ботой предполагали скорее достигнуть французского корабля.
Стояла темная ночь, все непосвященные в план бегства пленные спали, лишь одни часовые едва заметными силуэтами выделялись из мрака.
В 11 часов Э.Гауснер, крадучись, ползком, достиг борта и, крепко ухватившись за висевшую за бортом снасть, соскользнули по ней в воду. К счастью, вода была теплая, и беглец поплыл от «Каталонии», бесшумно рассекая её руками. До «Херсона» было по прямой линии около двух английских миль, а потому Гауснер направился правее, к английскому угольному судну, где, держась за якорную цепь, передохнул немного и поплыл затем ко второму английскому угольному судну, у которого также отдохнул. Затем, осторожно обогнув его, беглец прямо направился к «Херсону».
По рейду сновали дежурные пароходики, освещавшие водную поверхность электрическими рефлекторами; попадая в полосу света, беглец нырял и, вынырнув, продолжал свой путь.
«Херсон», готовый к отплытию из Коломбо, принимал в это время последний запас угля и матросы, занятые погрузкой, услышали оклик Гауснера и подняли его на трап. Два с половиной часа пробыл беглец в воде, руки его от сильного трения при соскальзывании по снасти на воду, вспухли и были в крови. Один за другим достигли «Херсона» и другие четыре беглеца, причем Вилли и Питер, вместо французского судна также попали на «Херсон».
Чудные дела Твои, Господи! Кто‑то собирается с «Херсона» бежать, кто‑то на «Херсон» – бежит… )
…«Что же с ними, господин капитан, делать‑то?»
«Как что? Согласно морским законам, что надо делать с потерпевшими крушение, поднятыми из воды? Немедленно оказать медицинскую помощь, переодеть в сухое, напоить и накормить, после чего спать уложить…»
«А потом передать каторжников англичанам?»
«Хуй им в ухо, а не буров. Вы слышали, лейтенант, что буры‑то, они по‑русски говорили? Товарищами нас называли? Значит, вместе с НАШИМИ сражались… а мы их англичанам сдадим? Мой „Херсон“ – корабль Добровольного Флота Российской Империи, есть территория неприкосновенная. И вообще… С Дону – выдачи нет.
Но… на всякий случай – не показывайте мне буров, хорошо? Не люблю врать…»
… Молодой, рыжий, конопатый пенитель морей с двумя золотыми тонкими полосками на рукаве белого тропического мундира, бегом поднялся по трапу «Херсона»…
У последней ступеньки его ожидал, сияя «иконостасом», кавалер Ордена Святого Георгия Победоносца четвёртой степени (получил за штурм фортов Таку, где был старшим офицером на «Корейце»), а также кавалер Ордена Святого Станислава 2‑й степени, Французского ордена Почетного легиона, Японского ордена Священного сокровища 4‑й степени – капитан второго ранга Тундерман… (даже медаль в память военных событий в Китае 1900 – 1901 годов, именуемую в узких кругах «полтиником», не поленился прицепить… )
«Иконостас» произвёл на англичанина должное впечатление…
Отдав честь, просвещённый мореплаватель сообщил:«I say, Sir, May ask you, if you see any prisoners that got loose last night??»
Павел Карлович с чистой совестью, глядя ему прямо в глаза, честно ответил:«I personally did not see any fugitives.»
Потому как действительно, лично он никого не видел!
Английскому лейтенанту ничего не оставалось, как откланяться… под глумливое хихикание матросов…

Глава седьмая. «И голос набата в ночи известил что подвига час настаёт…»

Экспресс прибыл на станцию Маньчжурия около полуночи… Семёнов, сквозь сон услышавший, как неугомонный Линенич, накинув тужурку, по своему обыкновению отправился на инспекцию станционного буфета («Когда‑нибудь он себе заработает ужасную диспепсию с этими пирожками»), поплотнее натянул себе на голову пушистое, верблюжье одеяло и перевернулся лицом к стенке куппэ…
Однако уснуть вновь ему в эту ночь было уже не суждено…
Дверь с грохотом отворилась, (не отъехала вбок, а именно распахнулась, ударившись бронзовой, литой, в стиле арт‑нуово, ручкой о соседнюю, тоже распахнутую настежь, дверь) и ворвавшийся внутрь Линевич прямо с порога в каком‑то отчаянном, истеричном восторге прокричал: «Вы выиграли!»
Семёнов со сна сразу понял: «Что? Что такое?»
«Мобилизация всего наместничества и 3абайкальского округа!…»
«Ну, батенька… чего было так орать! Мобилизация – еще не война!»
Полковник только присвистнул: «Ну уж это дудки – у нас приказа o мобилизации боялись… вот как купчихи Островского боялись „жупела“ и „металла“. Боялись, чтобы этим словом не вызвать войны! Если объявлена мобилизация, при наших‑то расстояниях – значит война началась! Значит – „Они“ открыли военные действия!…»
«Дай Бог, в добрый час!» – машинально перекрестился Семёнов.
«То‑то… дал бы Бог!… – мрачно ответил Линевич. – Ведь я – то знаю: на бумаге и то во всем крае 90 тысяч войска, а на деле – хорошо коли наберется тысяч 50 штыков и сабель.
И снабжение у нас – по единственной однопутной магистрали… на едином волоске висим! Стоит япошкам один только мост через Сунгари взорвать… застучим прямой кишкой.
Одно хорошо – все военные агенты европейских держав единогласно доносят, что Япония может выставить в поле не свыше 325 тысяч! – истово, словно молитву, повторял он – Но ведь япошкам и дома надо что‑нибудь оставить?»
«Да как Вы верите таким цифрам? Ведь в Японии народу больше, чем во Франции! Отчего же такая разница в численном составе армии?»
«Нет подготовленного контингента!…»
«Десять лет подготавливают! Мальчишек в школах учат военному делу! Любой школьник знает больше, чем наш солдат по второму году службы!»
«Да пусть его… Вооружение, амуниция – все рассчитано на 325 тысяч!»
«Привезут! Купят!»
«Вздор!… На каком хую привезут? А Ваш флот на что?»
«Эх, батенька… корабли у нас есть, матросы есть, офицеры – тоже есть… пара адмиралов сыщется… вот только флота нет!»
И это было действительно так… то сборище кораблей, которое именовалось гордо Российский Императорский Флот, флотом – не было… даже эскадрой – не было… предательская финансовая политика Витте заставляла – из копеечной экономии – превращать боевые корабли в чистенькие, надраенные, сияющие медью, исключительно ухоженные плавучие казармы…
Экипажи не владели материальной частью! Комендоры не умели стрелять, сигнальщики не знали силуэтов не то что кораблей потенциального противника, а своих… трюмный машинист вполне мог заблудиться в «низах»… а господа офицеры рассматривали свою службу исключительно как закрытый «клЮб» любителей отдыха на море…
Да и на берегу… я не буду говорить о том, что главная база флота в Артуре не имела приличного дока, способного принять броненосец… Флот не имел лоций и карт своих собственных берегов… пользовались картами времён Невельского… хорошо хоть, не Дёжнева… а то бы так и не знали, болезные, сошлась ли Сибирь с земелькой Алясочкой, али как…
Про разведывательное освещение театра военных действий – не говорю… соответствующие японские службы имели подробную картотеку на КАЖДОГО офицера Российского флота – где родился, где крестился, где сейчас проходит службу… черпая свои данные из ОТКРЫТЫХ источников… например, японский консул в Инкоу был постоянным подписчиком артурского «Нового Края», в котором печатались боевые приказы Наместника по армии и флоту…
… В поезде поселилась неясная тревога. Все пассажиры поднялись на ноги.
Местом общего сбора стала «Вагонъ‑столовая». По правилам, столовая закрывалась в 11 часов вечера, но тут она была освещена; чай подавался без отказа; поездная прислуга толпилась в дверях; все ждали, что на следующей станции, кто‑нибудь из пассажиров (военных и путейцев) узнает что‑либо более определенное.
В томительном ожидании миновали два полустанка.
Станция Янчихе. На перроне говорят: была внезапная атака на Порт‑Артур, но ничего положительного…
В 4‑м часу утра на какой‑то станции второго класса Согушань села дама, жена служащего на дороге. Сообщила что Артур едва ли не взят уже, что лично она едет в Харбин вынуть вклад из Русско‑Китайского банка, а также забрать, что можно, ценное из харбинской квартиры и потом уже скорее спасаться в Россию.
По ее словам, японцы несколько дней тому назад начали выезжать из городов Манчжурии, но ничего не продавали и почти не ликвидировали дел, a поручали имущество надзору соседей и говорили: «Через неделю, в крайности дней через десять, мы опять будем здесь, но уже с нашими войсками.»
3аявления дамы – вызвали протесты и недовольство. Публика не желала верить ее мрачным предсказаниям и начала расходиться.
«Проклятая ворона… – ворчал полковник, – стоит ли её слушать! Пойдемте спать!… Впрочем погодите, я брому спрошу в аптеке…»
Нервы старого, сорокалетнего офицера опять расшалились…
… На станцию Харбин поезд номер один прибыл точно по расписанию, в девять утра… На соседних путях поражённый увиденным Семёнов с недоумением рассматривал картину – для нас привычную… но для ухоженного, размеренного века девятнадцатого, с его кукольными кризисами («Прыжок Пантеры в Агадир»… зашла старая канонерка в туземный рыбацкий посёлочек… а шуму, шуму‑то… на всю Европу!) – дикую до невероятности!
На путях станции стояло два огромных, видимо, наспех составленных поезда из вагонов всех трех классов и даже четвертого класса (для китайцев и чернорабочих). Они были битком набиты: люди сидели, лежали не только на диванах, на скамейках, но между ними, даже в проходах, на полу…
Преобладали женщины и дети. Тут же были нагромождены какие‑то узлы и просто кучи вещей, в которых перепутались и предметы роскоши, и предметы самой насущной необходимости…
Видимо, беженцы хватали первое, что попало под руку… У многих не было ничего теплого… Толпа китайцев вела y вагонов бойкий торг меховыми (часто подержанными) куртками, грошовыми чайниками, какими то подозрительными съестными припасами… Современному Взыскательному Читателю эта сцена живо напомнила остановку поезда «Пекин – Москва» в Ярославле…
Платили китайцам деньгами, кольцами, браслетами, брошками… Бушевала какая – то вакханалия грабежа, умело пользующегося еще неостывшей паникой…
Местное начальство, само захваченное врасплох, было по горло завалено своим делом. Наводить порядок пытались какие то добровольцы – офицеры и чиновники, да те пассажиры и пассажирки, которые не совсем еще потеряли головы, или уже опомнились…
To тут, то там раздавались истеричные рыдания, отчаянный призыв врача к больному ребенку, мольба о помощи…
Очевидец пишет: «Знакомое дело! Как при боксерах, в девятисотом! – заявил вдруг рослый путеец в распахнутой на широкой груди форменной тужурке, обращаясь к нам, пассажирам экспресса. – Ну, господа, выворачивайте чемоданы! А 1а guerre соmmе a 1а guerre! Придет нужда, сами возьмем, не спрашивая, где придется!»
И право – странно, какую силу убеждения имеет вовремя брошенное слово: чемоданы пассажиров были действительно ими вывернуты, добровольно!
Башлыки, фуфайки, меховые шапки, валенки, даже белье, все это в несколько минут перешло из экспресса в поезд беглецов… И как же неловко, и даже жутко, а вместе с тем хорошо и тепло было Семёнову на сердце, когда он слышал отрывочные, полные смущения, но зато и глубокого чувства слова благодарности…
Рядом, у зелёного (!) вагона третьего класса, Семёнов вдруг заметил Моисея Абрамовича Гинзбурга – богатейшего человека, поставщика Эскадры…
«Здравствуйте, Гинзбург! Откуда и куда?»
«Сейчас из Артyра, a вот куда – не знаю! Помогаю, как могу, провожаю офицерских жен, детей… Все бросили, бегут… Совсем сумасшедшие…»
При этом он не выворачивал чемоданов (y него самого их не было), но зато выворачивал карманы, a когда содержимое их иссякло, принялся писать чеки, которые ходили в Маньчжурии не хуже золота…
Однако, отправление поезда на Южно‑Маньджурскую дорогу задерживалось…
Офицеры сидели с Гигнзбургом за чаем в станционном буфете и жадно слушали новости. Узнать пришлось не Бог весть как много. Без объявления войны, японские миноносцы вечером атаковали нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде без сетей и со всеми огнями.
«Но, Ви мене понимаете, когда я утром увидел под маяком на мели „Ретвизан“, „Цесаревич“, „Палладу“… Русская эскадра! Наша эскадра! Господи, Азохан вей!»
Он схватился за голову… И, слушая его, глядя ему в глаза, всякий верил его ужасу, его горю…
Он был по природе чужой, но он так сжился с ней, с Россией, с этой Эскадрой, что тут не было места коммерческому расчету… и полу‑шуточное прозвище «старого приятеля» невольно сменялось в душе другим – «старый друг».
«Ho, что, каковы повреждения?»
«He знаю точно… „Ретвизан“ – в носовой части, „Цесаревич“ – корма, чуть ли не винты, и ведь дока нет! Понимаете: дока нет!…
„Паллада“ – пустяки – дыра большая, но починят…
Ай‑ай‑ай! Как можно? Как можно? Говорят: приказано – экономия… Ну, пусть экономия, но зачем отвечать – „так точно, все обстоит благополучно“… Теперь, наверно, будут док строить! И денег не пожалеют! Подлец Ходорковский подряд, верно, получит… Поздно!… Ах!… Наша эскадра!…»
«Снявши голову, по волосам не плачут. Нечего горевать задним числом, – угрюмо промолвил рослый путеец. – Как‑нибудь надо выкручиваться. Что‑нибудь мы же делать будем…»
«Умирать будем!» – звенящим, нервным голосом крикнул с соседнего стола молодой артиллерийский подпоручик…
«Это наша специальность… Жаль только, если без толку…» – мрачно отозвался тут же сидевший пожилой капитан.
«Ho дальше? Дальше?»
«Что ж дальше? Потом пришли, постреляли сорок минут и ушли.
Kaк именно было дело, право, не знаю. Hарочно ли ОНИ стреляли по городу, или перелеты, – не спрашивал… Просто – из города бежали все, кто мог… Говорили, если бы крепость была готова к бою, им бы здорово попало, но только ведь y нас…»
Рассказчик вдруг замолчал, боязливо оглянувшись, и ни за что не хотел доканчивать начатой фразы.
«Приедете в Артур – сами узнаете. У Вас ведь там знакомые…» – скороговоркой шепнул он Семёнову на ухо.
Между тем… Общее настроение какими‑то неуловимыми путями сообщалось всем присутствующим…
Полковник Линевич словно помолодел на 20 лет, забыл про свои недуги и явно пренебрегал не только погодой, но даже и фенацетином. Лихо опрокинув стакан «смирновской», он пустился в долгие и малопонятные окружающим воспоминания о штурме Геок‑Тепе…
Начальник поезда яростно доказывал всем и каждому (хотя никто с ним не спорил), что никакое начальство не имеет права не пустить его в строй, в одну из батарей отдельного Восточно‑Сибирского дивизиона, где он был вольноопределяющимся, что для комендантства над воинскими поездами найдется довольно народу, но он, прапорщик запаса, должен быть на своем месте…
«Наши, наверно, пойдут в первую голову! – восклицал он. – Наши не выдадут!»
И он, видимо, даже жалел присутствующих, незнакомых с его батареей.
«Первый блин комом – велика важность!» – басил рослый путеец. – «Скажем так: нам всыпали! А дальше? Ведь за нами вся Россия!» – и, к общему веселью пародируя манифест Отечественной войны 1812 года, возглашал: «Отступим за Байкал! Оденемся в звериные шкуры! Будем питаться монгольскими лепешками, но не положим оружия, доколе ни одного вооруженного неприятеля не останется не только в пределах нашей территории, но даже и на материке Азии!»
Между тем отправление поезда на Артур снова и снова откладывалось… Полковник Линевич опять разболелся: пил фенацетин, принимал бром и не только бранился, но даже роптал на Провидение…
«Лейтенанта Семёнова! Есть здесь лейтенанта Семёнова?!» – китаец – рассыльный с телеграфа, в синей форменной фуражке на круглой черноволосой голове, держал в руке запечатанный конверт…
Вручив посыльному пятак на чай, Семёнов разорвал облатку и, развернув серый лист, прочитал наклеенные на него узкие строчки телеграфной ленты
«От Начальника Главного Морского Штаба, Свиты Его Величества Контр‑Адмирала Рожественского.
Получением сего немедленно убыть Владивосток вступления в должность командира миноносца номер 219… дальше шла какая‑то тарабарщина… следующий Херсон»
И причём здесь Херсон? Где Днепро‑Бугский лиман и где залив Петра Великого? И как, и главное, зачем – миноносец должен следовать из Владивостока – на Чёрное море? Одно слово – штабные‑с…
…«Вода‑вода, кругом вода… Оно конечно интересно, но действие‑то когда, действие?» – пишет Взыскательный велимудрый читатель…
Вот уж не знаю. Пришлось мне порАтовать (от слова рать) на двух с половинкою войнах… и везде одно и тоже. Сначала – долго сидишь, сидишь… потом очень быстро бежишь‑бежишь! И хорошо, если через пару минут уже не лежишь, лежишь… и всё тебе действие…
Я уже, верно, говорил, что на любой войне практически никто не бегает с выпученными, как у кота, срущего в хозяйскую кастрюлю, зенками, на скаку совершая бессмертные подвиги на благо авторов нетленных опупей…
По – моему, подвиг вообще есть печальное последствие чьей‑то тупости, лени или подлости… подвигов на войне быть не должно! Подвиг – это когда артиллерия плохо поработала, и пулемёт на минарете ещё живой… вот и приходится его ствол затыкать чуть ли не голым, извините за натурализм, афедроном…
На войне люди, как ни странно, в основном и целом – живут. Пьют, едят, развлекаются… выполняют служебные обязанности, а также воруют (как вспомню украденный у МЕНЯ в 1992 году бинокль – комок в горле, кЮшать не могу! странно, но воспоминания об украденном накануне МНОЮ ящике с гранатами таких печальных чувств не вызывают… наверное, потому что гранаты я украл для общего дела! чтобы сменять их на тушёнку… ), вступают в пререкания со старшими по званию, проматывают вверенное им казённое имущество…
А также перемещаются из одной точки пространства в другую, согласно полученным инструкциям…
Вот и наша красавица, «Херсон» – потихоньку дымя передней трубой, с экономической скоростью девять узлов, которая позволяла ей пройти 5462 мили без единой бункеровки, не торопясь резала своим клиперным штевнем изумрудно‑зелёные волны безбрежного Индийского океана…
Вахтенный штурман, лейтенант Владимир Павлович Родзянко, с удовольствием рассматривал в огромный морской бинокль идущий контр‑курсом четырёхмачтовый барк… его паруса, кажущиеся под ярчайшим тропическим солнцем белоснежными, демонстрировали преимущества хорошей морской практики… изящно кренясь, англичанин тащил на свою далёкую родину чай, фарфор, шёлк и прочие плоды китайской цивилизации…
Вахтенный опустил бинокль, повисший на узеньком ремешке, и показывая на барк – внушительно произнёс:«Вот, господа… гордый пенитель морей! Фигарит себе из какого‑нибудь Ханьджоу в какой‑нибудь Бристоль, и в ус не дует! Гордый альбатрос… а кстати, который час? Без пяти минут полдень? Окажем англичанину уважение…»
Ровно в двенадцать часов по Гринвичу из дула маленькой, бронзовой мортирки, стоящей на палубе под мостиком «Херсона», вырвалось тугое белое облачко порохового дыма – и над океанскими волнами пронеслось звонкое:«Бам‑м‑м!»
Старинный морской обычай – чтобы на встреченном в океане корабле проверили свои часы…
Родзянко отвернулся спиной к барку, ловя край солнца в окуляр секстана… когда рулевой Кривошапко встревоженно доложил:«Ваше Благородие, с айсеем чегой‑то не так…»
И правда – было видно, как по мачтам барка рассыпались чёрные мураши вахтенных… реи брасопились, английский корабль ложился в дрейф…
Родзянко, с недоумением:«Что за чёрт? Вроде не тонет и не горит… а флаг приспустил до половины? Имеет сообщение? И шлюпку, вроде, готовит… может, больной на борту? Кривошапко! Самый малый! Так держать! Доктора на шканцы!»
Засвистала дудка боцмана, затопали матросы, спуская трап… потому что шлюпка отвалила от британского парусника, и покачиваясь на океанской зыби – устремилась к «Херсону»…
Любопытным явлением вышел полюбоваться и командир:«Честь имею! Чем обязан визитом?»
«Командир, не стреляйте! Мы мирное, нейтральное судно! На борту у нас нет контрабанды! Вот коносаменты, вот вахтенный журнал!»
«Да мне ничего этого не нужно! Родзянко, ты чего англичан пугаешь?»
«Да что… я ничего…»
«Господин капитан, мы можем продолжать движение?»
«Друг мой, отчего Вы так всполошились? Это ведь был просто сигнал адмиральского часа!»
«Разумеется. Возможно. Однако шутки со вспомогательным крейсером во время войны – это знаете ли, чревато…»
«Во время чего?!»
… Кают‑компания – это царство старшего офицера. Командира кают‑компания ПРИГЛАШАЕТ… на совместные обеды в табельные дни. А так во главе стола восседает «дракон»… с него же стюард начинает обносить стол кушаниями… так что до мичманского края блюдо обычно доходит, а вот содержимое блюда – когда как…
Но это ничего – в день производства мичманы обычно подносят командиру удивительное блюдо – любовно зажаренную трюмную крысу. Вроде, намекают, что гардемарины ЭТИМ питаются… и НАСТОЯЩИЙ командир не преминет крысу отведать… Ритуал‑с. Впрочем, в «низах» новый «дед» при заступлении на первую вахту целует кувалду и выпивает кружку котельной воды… в каждой избушке свои игрушки.
Так что сидеть мичману без бланманже – дело насквозь привычное…
Непривычно – что сегодня на переборке пришпилена карта двух океанов – Индийского и Тихого, тоже рекомого Великим…
И во главе стола – командир.
«Господа, я собрал Вас, чтобы сообщить… тьфу ты, Господи… Короче, война.»
«Ура! – воскликнул мичман Неженцев, румяный словно барышня – А с кем?»
«Отставить „ура“. С Японией…»
«Ну‑у‑у, этих макак мы быстро шапками закидаем…»
«Мичман, ёб Вашу уважаемую маму, Вы у нас такой дурак по субботам, или как?»
«Не понял, господин капитан…»
«А что тут понимать? Мы в Океане, вдали от своих берегов. И чуть было не вляпались – ведь встреть нас первым любое жалкое японское авизо – мы бы послушно остановились… Чёрт, чёрт, чёрт, ведь поднимись они на борт, мы ведь даже затопиться толком бы не успели… ладно.
Итак, господа, в связи с нападением япошек на Эскадру Тихого океана у нас есть три пути.
Первый. Вернуться в любой русский порт. Однако – у нас на борту важнейший военный груз, который не зря же был направлен на Восток? И эти корабли сейчас как никогда важны – для нас во Владивостоке ценен каждый вымпел…
Второй. Зайти в любой нейтральный порт и ждать указания от начальства. Однако – любой нейтральный порт – в реальной досягаемости, английский. К сожалению, есть такая паршивая штучка как телеграф, поэтому, мне кажется – следует тут же ожидать прихода японского крейсера. И гораздо ранее, чем наши умники из – под „шпица“ почешутся…
Третий. Прорываться во Владивосток согласно полученному ранее приказу.
Господа. Мы здесь подумали. И я РЕШИЛ.
Идём во Владивосток.»
Механик:«А уголь?»
Тундерман Первый:«Не станет угля – пойдём под парусами. Военный совет закончен, господа…»
Мичман Неженцев, в немалом удивлении:«А это что, был военный совет?!»

Ну, наконец‑то! – воскликнул Взыскательный Читатель, сейчас «Херсон» достанет из угольных ям штатное вооружение (6х120 мм, 6х75 мм, по чести, слабенькое для такого водоизмещения, не меньшего, чем у незабвенного «Рюрика„… однако же на сём броненосном крейсере обретается гораздо более могущественный калибр – не только шесть обуховских дюймов, но и целых восемь… )… да, достанет, установит на устроенные ещё при постройке станки (а как Вы думаете – отчего англичане „Херсон“ опознали как вспомогательный крейсер? Потому что ежегодник „Джейн“ на сон грядущий читывали, а как же… ), да и поднимет наша красавица красный корсарский флаг…
Ну, положим, красный флаг на „Херсоне“ таки точно был, ага… „Гружу боеприпасы“, а как же… Международный сигнальный свод, да…
Но вот орудия… когда Его Величество Тундерман Первый, властью, дарованной ему Богом и Министерством Финансов, самовольно свой КОРАБЛЬ военизировал (мобилизовав вольнонаёмный экипаж, чем вызвал яростное брожение в низах – до сю пору они получали жалование, а теперь будут выполнять ту же самую работу, но – бесплатно) – то штатное вооружение „Херсона“ оставалось там, где ему и полагается… а именно, в Николаеве.
А Вы как думали? Социализм – это учёт и контроль… извините, глазок – смотрок… кашу маслом не испортишь… опять не то? Ну, в общем и целом, в России оружие подданным, конечно, доверяли… правда, не всем и не всегда… Хотя и гораздо либеральнее в проклятой тюрьме народов подходили к этому вопросу, чем в дэмократической россиянии… Оружие в Империи Российской мог купить всякий подданный – кто был готов заплатить от 25 рублей за тульский револьвер „Наганъ“ до 300 рублей за „унiкальный подарокъ господамъ турiстамъ и путешественiкамъ – автоматiческий карабiнъ Маузеръ, с деревянной прiкладъ‑кобурой, и сотня патроновъ даромъ!“ („Триста! Это не серьёзно!“ – восклицает Взыскательный читатель, сообщая, что отпускная цена пистолета системы и работы Германскаго Оружейнаго завода Маузера съ прикладомъ и приборомъ для прочистки – 48 рублей… ну ещё кабуръ на пистолетъ – 3 рубля… негодяи! восклицаю я – рыбинские купцы! Из каталога которых за 1903 год я и взял цитированное объявление… так цену безбожно задирать!… мало их экспроприировали, кровососов! мало!)
Но ведь не пушки же…
Так что из угольных ям „Херсона“ ничего более опасного, чем тропическая змеюка Megalaima flavifrons, она же „барбет“ – (между прочим, цейлонский эндемик – исчезающий вид) видимо, попавшая туда во время бункеровки в Коломбо – извлечено, к сожалению, не было… да и ту гадину Валера Петровский мигом пришиб большой совковой лопатой… “Гринписа» на него не было!
Однако, если штатного вооружения на «Херсоне» не наблюдалось – не считать же за оружие сигнальную мортирку, десяток винтовок у конвойной команды и пяток браунингов у господ офицеров? – то может, следует проявить матросскую смекалку?
Про ГРУЗ‑то и забыли, а?
Миноносцы типа «Циклон» были заказаны Невскому судостроительному и механическому заводу в рамках судостроительной программы 1882‑1902 года. Постройка частично финансировалась на кредиты судостроительной программы 1898 года «для нужд Дальнего Востока». Особенностью кораблей было то, что их специально строили с возможностью операционного манёвра между театрами военных действий… разумеется, никому в голову не могло придти, что маленькие ‑152, 4 тонны кораблики, длиной 45 метров и шириной всего 4 метра 91 см, могут самостоятельно дойти хотя бы до Либавы (у них радиус действия был всего‑то 300 миль – причём из атаки они должны были возвращаться – под парусами!)… по сути, это были хрупкие корпуса, в своей скорлупе содержащие 2 вертикальных машины тройного расширения мощностью 3700 лошадиных сил каждая и 2 котла Нормана паровозного типа – позволявшие развивать 27 заказанных Адмиралтейством узлов…
Зато они помимо, относительно немецкого прототипа, имели ряд улучшений – например, отдельную каюту командира, раздельный кубрик для кондукторов и матросов… а главное, они были сконструированы по модульному принципу, что позволяло их разбирать и транспортировать хоть по железной дороге, хоть в трюме парохода… правда, прототип, постройки фирмы «Шихау», имел скорость чуть‑чуть повыше… 37 узлов! но это ведь ерунда, правда? Ну что из того, что китайский «Хай Лунь», захваченный в Таку и названный «Лейтенант Бураков», был самым быстроходным миноносцем Эскадры? Зато у него были гранаты не той конструкции, то есть торпедные аппараты не того калибра…
Ну‑с, из артиллерийского вооружения на миноносцах было по две 47‑мм пушки Гочкисса и по одной пятиствольной картечнице Норденфельда… кстати, последнее не означает монструозной конструкции типа средневекового «органа» – когда пять стволов лежат в рядок на одном лафете…
Нет, это были револьверные пушки – причём если в револьвере ствол, как правило, один, и вращается барабан, то в этой пушке магазин был один, неподвижный ‑а вращались пять стволов… причём вращал их стреляющий, специальной ручкой – такая интересная автоматика на ручном приводе… («Норденфельдов револьверных небыло.» – пишет Взыскательный читатель… Воспоминание современника: «… на исходе неравного боя миноносца „Страшный“ 31 марта 1904 года заменивший командира лейтенант Е.А. Малеев отстреливался от окруживших корабль японских эсминцев из последнего исправного орудия – пятиствольной картечницы Норденфельда»…
Цитата: «Пятиствольная картечница Норденфельда в настоящем её виде вполне удовлетворяет требованиям прочности и простоты механизма, а также безастановочности и безотказности стрельбы. Обращение с орудием вполне удобно и не требует особо подготовленных людей» Из отчёта Арткомитета о испытаниях аж от 1886 года. Стояла на вооружение до 1907 года, а в отдалённых частях Империи, например, на Памире – и позднее… )
И вот в эту минуту боцман ломает ящики – извлекая из недр трюма комплектующие груза… боцману эта затея очень не нравиться… как не нравиться и старшему офицеру, который является суперкарго… за каждое место груза он несёт материальную ответственность!
Но, видит Бог, даже для миноносца такое вооружение как‑то… м‑да… и поэтому плотники «Херсона» усиленно пилят, строгают и сколачивают… Вы уже догадались?
Правильно. Пушки! С виду – ну совсем как настоящие!
… А в далёкой северной Маньджурии ускоренный пассажирский поезд номер три шёл на Восток… Конечно, это не был тот роскошный экспресс, который по понедельникам, средам, четвергам и субботам отправлялся из Первопрестольной до Дальнего (через Читу и Харбин)… однако, были в ЭТОМ поезде и те некоторые исключительные удобства – которых не было в оббитых плюшем синих «спальных» вагонах пульмановского типа… например, вагоны ЭТОГО поезда были бронированы! То есть в буквальном смысле – ниже окон были приклёпаны броневые листы, и в случае (весьма вероятного) нападения хунхузов пассажирам рекомендовалось ложиться на пол…
А потом, дорога за Харбином была уж очень колоритна! Один Хинганский хребет чего стоил…
При подготовке к строительству для сокращения длины будущего тоннеля под хребтом инженер Бочаров заложил подход по крутому восточному склону в виде полной петли радиусом 320 метров, причём нижний путь проходил в каменной трубе под верхним… не успокоившись подобным авангардизмом, инженер построил на восточном склоне – сразу за станцией с любопытным названием Петля – систему «бочаровских» тупиков… отрезков пути в полкилометра каждый, расположенных в три яруса один под другим в виде зигзага…
С визгом тормозов, со снопом искр, летящих из‑под колёс, под которые непрерывно сыпался песок, состав продвигался вниз – и тормозил… а потом снова начинал двигаться вниз, но уже назад – в следующий тупик… а потом снова вперёд… и снова назад…
Семёнов, хоть и был морским человеком – а и его укачало… что же говорить о прочей сухопутной публике? Да, езда по КВЖД была экстремальным развлечением… это ещё пассажиры не догадывались, что дорога условно сдана – с недоделками аж на 57 миллионов золотых рублей…
Проехав станцию Пограничная, Семёнов спокойно вздохнул… скоро Владивосток, Отряд Крейсеров, свой корабль… расслабился он рано…

Глава восьмая. Пираты Хайшеньвая (.).

«Только не держите корабли в наших морях! Где они, как рыбы, вытащенные на берег… Не ограничивайте их поприще дорогою к Амуру и обратно, держите их в Океане, в Китайских и Индийских водах, естественном поприще их подвигов во время войны… У Вас образуются со временем настоящие капитаны, которые будут бояться – только единого, не послужить должным образом Отечеству, и которых не будет вгонять в идиотизм страх начальства!»
Так писал лихой контр‑адмирал (в 35 лет!) И.Ф. Лихачёв, который вслед Невельскому присоединял к России её естественные пределы – по побережью Тихого Океана – и который было занял один бесхозный остров… а именно, ЦУСИМУ!
И были, были такие инициативные капитаны – как командир транспорта «Маньджур» Алексей Карлович Шефнер (что бы мы без остзейского немца делали)… который агрессивно занял некий наскоро исследованный иноземными китобоями Port May. И нарёк ему имя ВЛАДИВОСТОК…
К моменту нашей печальной повести ПОРТО‑ФРАНКО (о котором так мечтали «пикейные жилеты» славного черноморского города) расцветал на всех своих семи – даже не холмах, а окрестных сопках… и имел в гербе изображение уссурийского тигра (по преданию, того самого, что сожрал первого ханьца, имевшего неосторожность первым поселиться в «Гавани трепангов», именуемой длинноносыми варварами Заливом Золотой Рог… )
Выпуская клубы белого, как вата, пара – паровоз скрипнул тормозами и замер у дебаркадера владивостокского вокзала… точной копии того византийского терема, с высокой крышей, башенками, мозаикой по фасаду – что стоит на Каланчёвской площади в далёкой Москве… насупротив азиатской, с казанским золотым петушком на шпиле, башенки вокзала Рязанского, и обочь строгой казённой классики вокзала Николаевского… По легенде, закладной камень в его основание должен был быть заложен цесаревичем Николаем Александровичем, по возвращении последнего из путешествия в Японию… и чёрт ли понёс обычно «тёплого» и ко всему равнодушного Никки в тот синтоисткий храм? Да ещё приспичило ему, всего‑то, «по‑маленькому„… ведь, согласитесь, не наложил же он дымящуюся кучу прямо на их священном алтаре? Ну, помочился на стену, с кем не бывает, дело житейское… а они – давай катаной сразу махать… а ещё буддисты!
С умилением думаешь, какая прекрасная жизнь могла бы быть у России! Безвременно ушедший от нас Николай, который стал бы Николаем Вторым – по воспоминаниям современников, мечтал провести своё царствование стойно тишайшему Алексею Михайловичу… эх, какое замечательное было бы время! Никаких тебе войн, никаких потрясений… мирное, неторопливое, степенное житие… к сожалению, История не знает сослагательного наклонения…
Ступившего на перрон Семёнова тут же атаковали с одной стороны, бородатые вокзальные носильщики, в белых фартуках с огромными медными номерными бляхами, а с другой стороны – полдюжины вёртких китайчат в картузах с разноцветными околышами – наперебой предлагая ему „лусые номела, гаспадина капитана, лусые сены, лусые чифань, ваньфань и ханьфань!!!“
А с со всех остальных сторон – потянулись доброжелатели, предлагающие выгодно купить: порошок из костей тигра и тигровый ус, настойку генсенга и сам генсенг – коричневый корешок в виде бегущего человечка, золотые пилюли бессмертия даосов (по десять рублей) и золотые карманные часы (видимо, из американского золота… нет? тогда, тут же на перроне, минуту назад и украденные!) за один только рубль, фарфор из Запретного Города, опий, „самый лусий опий“, и просто погадать… “Пазалати ручку, сахарный! Усю правду расскажу! На войну идёшь, вижу, вижу… всё, что было, есть и будет, всё узнаешь… дай пятачок!»
Чтобы отвязаться, Семёнов сунул пятак, приготовленный для носильщика, куда‑то в ворох пёстрых юбок…
Цыганка проворно спрятала пятак… куда, право, и не скажу! Мысли по этому поводу у автора просто невероятные… потом таки добросовестно схватила Семёнова за руку, бегло взглянула на ладонь, замолкла на миг, медленно и печально сказала:«Э‑э‑э, баро… нА свой пятак назад. Плохо тебе будет, баро… ой как плохо! Берегись красной головы и красной бороды! Иди, баро, иди своей дорогой…» Выроненный пятак зазвенел на асфальте… а старая цыганка сложила левой ладонью «рожки» – древний, отвращающий зло знак…
Пройдя через зал прибытия – Семёнов поднялся вверх по широкой внутренней лестнице – и вышел на первый этаж вокзала… странно, да? А просто вокзал стоит на склоне сопки, и пути проходят ниже, чем расположена Алеутская улица… вдоль которой свежий ветер доносил дыхание океана… вот же она, набережная – десять минут пешком… портальные краны видно прямо с вокзальных ступенек!
Самый центр города – всё здесь, рядышком… Универмаг Кунст и Альберт, крупнейший в Азии, в его строгой немецкой нео‑готике… резиденция Губернатора, центральный телеграф, пристань РОПиТ, штаб Сибирской Флотилии…
Значит, надо туда… в гостиницу? Потом, потом…
… Эвальд Антонович Штакельберг, маститый, пятидесятисемилетний старец, покашливая, с сомнением покачал седой головой:«Вот уж не знаю… и зачем Вас Зиновий Павлович к нам загнал? Вакансий у нас в Отряде Крейсеров пока нет… а хотите на „Якут“, а? Нет, право, чудесный транспорт… а может, Вас к пограничникам сосватать, на „Лейтенанта Деденёва“? А? Хотите? Ведь это ТОЖЕ – крейсер… правда – таможенный…» ‑и честный лифляндец густо покраснел…
«Да мне на миноносец – вот, срочная телеграмма!»
…«Какой ещё миноносец? А‑а‑а… теперь понимаю! Да, он следовал к нам, один из двух „циклонов“… на „Херсоне“. И где теперь тот „Херсон“? Говорил же, что лучше по железной дороге было бы отправлять… эх, начальство…»
Ах, Рожественский, Рожественский – подложил‑таки Семёнову свинью! Ну уж нет! Возвращаться, как обосранный – Семёнов не будет!
«Буду ждать свой корабль, господин контр‑адмирал!»
«Ну, воля Ваша… только жалование у Вас будет идти как за штатом… Да, кстати… чтобы Вам по‑напрасну во время войны при штабе не мотыляться – вот Вам, голубчик, поручение… поступаете в распоряжение коменданту Владивостокской крепости генералу Г. Н. Казбеку… он у меня давно знающего моряка просит!»
… Как Одессе шумной, рядышком с вокзалом неумолчно бурлил Привоз – так во Владивостоке, совсем рядом с центром города – шипел, скрежетал, звенел на разные гортанные голоса загадочный квартал…
Миллионка – место сосредоточения проживавших во Владивостоке китайцев на берегу Золотого Рога, рядом с центральным пляжем и базаром. Здесь селился китайский люд, прибывающий на постоянное и временное жительство. Возле Миллионки размещался один из самых известных городских базаров – Семеновский, своеобразный Хитров рынок Дальнего Востока. На нем шла торговля с рук всевозможными вещами, в том числе и краденными, и контрабандными товарами. Там же торговали разнообразной свежей рыбой и морепродуктами, доставляемых сюда со стоящих тут же в Семеновском ковше лодок и шаланд.
По официальным данным, в 1903 году в городе Владивостоке, например, проживало 88576 человек. Значительную часть из них – 28474 человека составляли китайцы. Основная масса – около 20 тысяч – проживала в китайских кварталах Миллионки. Это, не считая временных и сезонных китайских рабочих, вместе с которыми общее число китайцев достигало периодами 100 и более тысяч человек.
В лабиринтах дворов и проходов Миллионки находились опиумокурильни, банковки, дома терпимости, фабрики фальшивых денег, пункты скупки краденного.
Чего только стоили названия улиц квартала: «Двор, где на кривизне верхней части дерева повесился хозяин Ван»; «Двор к северу от Двора, где на кривизне верхней части дерева повесился хозяин Ван;» «Двор к югу от двора…», «Двор к востоку…» Романтика‑с!
Дома Миллионки служили укрытием для воров, контрабандистов, фальшивомонетчиков и другого уголовного элемента.
Существует легенда, что до сих пор сохранился подземный ход, по которому опиум с причаливающих ночью к берегу шаланд незаметно переправлялся прямо в сердце квартала. В этом «городке в табакерке» находили себе пристанище и банды хунхузов, оперировавших в Приморье.
В первом десятилетии этого века в одном из домов Миллионки неоднократно скрывался главарь одной из банд хунхузов, терроризировавших местное население, Чжан Цзолинь.
Там же, длительное время была база признанного авторитета преступного мира города – Чжан Цзунчана, который, убив хозяина часового магазина в Харбине, бежал в Россию и хунхузничал в районе Владивостока, где контролировал китайские публичные дома, игорные притоны и опиумокурильни.
«Что такое хунхузы?» – спрашивает Взыскательный Читатель… и язвительно добавляет, что он не обязан понимать туземные наречия… абсолютно верно… про мафию все слыхали? Так вот, любой «Каппо ди тутти Каппи» по сравнению с незабвенным Чжан Цзолинем всё равно, что мелкий фраер из Жмеринки насупротив одесского цадика…
Так вот, дорогие мои – хунхузами (от китайского «хун» – красный, «хуцзы» – борода) называли бандформирования, состоявшие из беглых китайских уголовников, люмпенов и просто искателей легкой наживы и вольной жизни. Они промышляли в основном на северо‑востоке Китая и совершали постоянные рейды – налеты на близлежащие сопредельные территории, – в том числе и на территорию России.
В современном понимании это были банды занимавшиеся рэкетом.
Полярный исследователь Нансен, посетивший Харбин, так писал о хунхузах в 1903 году: «Насколько чувствительны их налоги, видно из того, что фирма Скидельского во Владивостоке, занимающаяся экспортом кедрового леса, и владеющая здесь в Харбине восемью паровыми лесопильнями, должна в будущем году уплатить хунхузам целых 20000 рублей. Если же не заплатит, ее надсмотрщикам перережут глотки, как уже случилось однажды, когда дань не была уплачена вовремя»… короче, «Если, мосье Апфельбаум, Ви не положите 20 000 рублей под камень на углу Маразлиевской и Мясоедовской, то с Вами может приключиться такое, що вся Одесса за Вас тильки и будет говорить!»
… Не стоило, конечно, Семёнову заходить в эту харчевню… ну уж больно вкусно оттуда пахло! А ел он в последний раз – на Пограничной, какие‑то подозрительные «пиросики» – не с котятами ли? Так что, когда юркий бачонок, ухватив его за рукав шинели, стал настойчиво приглашать «гаспадина капитана, ходи‑ходи, обеда дёшево, и осенно вкусенно, как сися у лодной мамы!», он не устоял… потому как денег, и вправду… а цены здесь, в европейских ресторанах, как он успел заметить… о‑ля‑ля! Консоме с пирожками – восемь рублей…
Важный и толстый китаец, щуря от почтения свои глазки так, что они вообще превратились в щёлочки, поминутно кланяясь – подвёл Семёнова к столику, за шёлковой занавесочкой с драконами, и тут же, не спросясь, налил пол‑чашки ароматного чая из медного чайника с длинным носиком… и продолжал подливать, пока Семёнов, отхлебнув немного сначала из уважения, а потом с удовольствием делая крохотные глотки удивительно вкусной жидкости с привкусом цветущего жасмина… пытался разобраться в поднесённом ему меню… ну, что это такое «Мраморные яйца»? – «Не‑ет, капитана, Ваша кушать не будет…», или «Битва тигра с драконом?» – «Не‑е‑ет, капитана, Ваша это тоже кушать не будет…» а что такое, извините за выражение, «Манду?» – «Это цзяо‑цзы…»
«А что такое цзяо‑цзы?» – «Эта, капитана, совсем не вонтон, совсем‑совсем!»
«А что такое вонтон?» – «Пельменя, капитана…»
«Вот, неси пельмени!» – «Сколько, капитана будет кушать?»
«Штук… двадцать?» – «Много будет…»
«Ну, штук… десять?» – «Много будет…»
«Да ты что, издеваешься? Я дома по тридцать штук пельменей съедал… неси на пробу десять, потом ещё закажу!» – «Не скушаете… узе несу, узе несу, гаспадина капитана…»
Дорогой читатель, видел ли ты лапоть? Только изящно свернутый в виде головки чеснока… и таких лаптей – на огромном блюде – принесли целый дымящийся паром десяток…
А раскусив первый – истекающий ароматным бульоном – Семёнов чуть не завопил… ну, то есть вкусно было необычайно! Но специй, специй! Да с соевым соусом, да с зелёной ядрёной горчицей! Семёнова не то, что пот пробил – а прямо заполыхала вся утроба, до слёз из глаз…
Насилу справившись с одним пельмешкой, он подумал – что, действительно, погорячился… Насчёт десятка!
Но – воленс ноленс! Русский офицер дал слово чести – и не может отступать… и гордо съел бы он всё заказанное, и испортил бы себе Семёнов весь ЖКТ, заработав как минимум гастрит, ежели бы…
Занавесочка слетела с петель – и из общего «зала», бывшего величиной с ретирадное место в пульмановском вагоне, спиной вперёд вылетел молодой мужчина в чиновничьей форме… сшибая столик с проклятыми пельменями, он грянулся об противоположную стену – заставив фанзу задрожать до основания – и тихо сполз на чистенький, сияющий желтизной, выскобленный пол… перед Семёновым возник здоровенный китаец, в разодранном до пояса халате – из под которого на шею китайца выползал искусно вытатуированный, в цвете – дракон…
Китаец зарычал, перепрыгнул остатки столика, и ухватив волосатыми ручищами чиновника за шею – начал, с усилием, сопя – откручивать тому голову…
Разумеется. Семёнов был далёк от бессмысленного альтруизма… и если бы ему поведали, что указанный чиновник, например, нехорошо обошёлся с родной сестрой китайца – что же, Семёнов предоставил бы негодяя его судьбе… но вообще, нехорошо – когда инородец отрывает голову государственому служащему… плохой пример, знаете ли!
Поэтому Владимир выхватил из рук у окаменевшего трактирщика чайник – и с размаху врезал оным по бритому, с косою – черепу китайца…
Чайник от удара смялся, на голову, плечи и шею головолома полился как бы не кипяток… китаец недоуменно потряс головой, мол, какая муха меня укусила? потом, однако, бросил, видимо, потерявщего сознание чиновника и протянул свои горильи лапы к горлу Семёнова…
«Бах!» – выстрел снизу мгновенно окрасил вытутаированного синего дракона в ярко‑алый цвет… потому как кровь из пробитой артерии ударила аж в потолок!
«Ничего себе, заморили червячка!» – невольно скаламбурил Семёнов…
Китаец покачался несколько секунд и рухнул на такой чистенький, аккуратненький пол…
Ещё хрипло дышащий, держащийся левой рукой за горло чиновник опустил дымящийся «бульдог» и откашлявшись, представился: «Коллежский асессор Шкуркин! Я Ваш должник, господин лейтенант!»
… Когда громко топающие сапогами городовые вытащили из «Ароматного Облака Рисовой Лапши» (так называлась харчевня, как любезно известил Семёнова чиновник – оказавшийся помощником владивостокского полицмейстера) уже совсем не агрессивного китайца, Владимир, уже уставший подписывать подсовываемые ему один за другим протоколы, все же спросил:«А это кто… БЫЛ‑то?»
«Да… сущая ерунда‑с… Чань Миндао… из местных… пиратов!»
Россия, вышедшая к Тихому океану и начавшая обустраиваться на его берегах, столкнулась и с его пиратской вольницей, давно уже облюбовавшей эти отдаленные и безлюдные места. Здесь, пользуясь отсутствием какой либо власти, вовсю беспрепятственно хозяйничали хунхузы.
Архивные документы хранят немало страниц о борьбе с ними. В фонде военного губернатора Приморской области Российского Государственного исторического архива Дальнего Востока сохранилось несколько официальных рапортов за разные годы, в которых говорится о пиратских набегах хунхузов на прибрежные российские воды и их побережье.
Так, Владивостокское полицейское управление доносило Губернатору в июне 1882 года: «11 июня поймано вооруженных 11 хунхузов в заливе Петра Великого близ Русского острова командою, последовавшей для этой цели под начальством офицера на буксирном пароходе. Хунхузы побросали в воду оружие… Пойманные хунхузы 10‑го июня настигли три шаланды с манзами (местными оседлыми китайцами и маньчжурами), ограбили 28 человек безоружных манз, заставив их выстрелами из винчестера сдаться, из них шесть человек, связавши, бросили в воду и утопили…».
Во второй половине 80‑х годов девятнадцатого века, судя по донесениям, пираты не особо боялись местных властей: например, в качестве места своего базирования они долго использовали несколько укромных бухточек на полуострове Песчаном, расположенном в пределах видимости из Владивостока.
Суда пиратов были быстроходными и обладали хорошими мореходными качествами. Команда состояла из 8 ‑10 вооруженных пиратов во главе с опытным предводителем. Пиратские суда действовали как в одиночку, так и парами, что позволяло, не опасаясь нападения со стороны других рыбаков, расправляться с выбранной жертвой.
«Использовали хунхузы для проведения своих набегов хорошо отлаженную методику, ‑пишет Очевидец – Нападения, как правило, совершалось в вечернее время, когда спускались сумерки. В это время многочисленные рыбацкие суда возвращались с уловом домой. Предводитель пиратов принимал решение о том, на какое судно нападать. Пираты нападали только на небольшие рыбацкие суда, где команда состояла из 5‑6 человек. В расчет бралось и то, какой груз и сколько его находилось на палубе. Под каким‑либо предлогом суда сближались, а остальное уже было делом техники. Изредка совершались набеги и на казенные русские суда с ценным грузом».
Так, сохранилось предание, что на острове Попова, входящем в городскую черту Владивостока, в бухте Алексеева была база пиратов, а на ее обрывистом мысу стояла пиратская смотровая вышка.
До сих пор мыс Проходной, расчлененный глубокими расщелинами, называют «Дворцом царя драконов». Здесь, как считается, пираты казнили пленников и их тела сбрасывали в жертву морским драконам.
После 1880 года пираты из бухты Алексеева перехватили казенное судно, везшее провиант и деньги для оборонительных работ Владивостокской крепости. Это переполнило чашу терпения российских властей, и ночью отряд российских моряков на гребных судах скрытно отправился к острову.
Через перевал моряки вышли к бухте Алексеева. Пиратов без боя перевязали, так как они были пьяны, выпив несколько бочонков водки с захваченного судна. В арсенале пиратов оказались не только мечи, трезубцы, но и многоствольные митральезы, установленные на палубах трех быстроходных джонок. Также было изъято большое количество британских и американских ружей и револьверов.
Однако, захваченных на судне денег – 80 тысяч рублей серебром – не нашли. Выкупивший остров купец Менар, впоследствии не раз предпринимал попытки найти исчезнувшие и, по слухам, припрятанные здесь пиратами деньги.
Но – безрезультатно: прятать клады китайские пираты были мастера. В вершине кекура (столбовидной или конусообразной прибрежной скале естественного происхождения), они ручными бурами проделывали узкую длинную скважину, с таким расчетом, чтобы ее вход приходился в нескольких десятках сантиметров от стенки обрыва. Затем в нее опускали клад и заливали бетоном, замешанным на вынутой породе. Снаружи такой клад был не заметен, и мог быть извлечен только посвященными.
Для уничтожения пиратов, расплодившихся в окрестностях Владивостокской крепости, по распоряжению военного губернатора области командир Владивостокского порта послал миноносец «Янчихе». Однако борьба с местными флибустьерами была очень затруднена тем, что их невозможно было отличить от обычных китайских рыбаков или перевозчиков грузов. Поэтому российские военные моряки устраивали выборочный осмотр рыбацких судов. Если же на каком‑либо из них в большом количестве находили оружие, то дальнейших доказательств не требовалось.
Сдача пиратов, как правило, осуществлялась без боя, но в 1890 году произошло два случая, когда пираты пытались уйти от погони отстреливаясь. Огнем флотской артиллерии пиратские суда были уничтожены.
В начале XX века пираты практически не давали о себе знать и нападения их являлись редкими, единичными. Власти стали считать, что с пиратством, в основном, покончено. Но с началом войны в полиции появилась оперативная информация, что пираты сосредоточивают крупные силы на близлежащем острове Русском…
Мощное численностью и великолепно оснащенное технически полицейское управление Владивостока, разумеется, приняло все возможные меры… а именно: господин Шкуркин тут же завёл новую картонную папочку‑скоросшиватель, куда и стал складывать поступающие донесения с мест…
Вы ожидали чего‑то большего? В состав Управления Полиции Владивостока входило:
Полицмейстер – один,
Следователь – один,
Полицейский надзиратель – о, этих было целых два, уже известный нам Шкуркин, и, извините, Кожуркин… автор не выдумывает…
Переводчик с японского и китайского – был один, как и секретарь… и столоначальник паспортного стола‑тоже один… а вот нижних полицейских чинов было аж десять человек… да еще шесть человек числились по вольному найму писцами, сторожами и канцеляристами… и весь бюджет был 8850 рублей за финансовый год…
Ну, ведь и оплачивался нелёгкий полицейский труд в портовом и пограничном городе ‑щедрой рукой… полицмейстер получал 750 рублей жалования, в год!
Шкуркин получал чуть менее – аж 250, и тоже – в год… вдвое меньше, чем выпускник Восточного института, переводчик князь Сацибели…
А уж городовые… целых сто рублей! Годового жалования…
Ну, правда, у нижних чинов были ещё столовые деньги, чтобы с голоду не протягивали ноги… но всё равно, в месяц выходило около 17 рублей… Очевидец пишет: «Из‑за огромной дороговизны товаров даже первой необходимости, привозимых из России (sic!), зарплаты полицейских были крайне низки – любой чернорабочий зарабатывал больше!» А квалифицированный металлист в мастерских порта зарабатывал около сорока рублей в месяц, тогда как паровозный машинист на Уссурийской дороге – до шестидесяти!
А уж как прогрэссивные авторы обличали городового Очумелова – который прикрывал их, авторов, своей грудью за свою копеечную зарплату – за то, что последний пользовался нескудеющей добротой рыночных торговцев… Да Господи! Ещё Петр Великий приказывал заседателям судебным жалования не платить вовзят, понеже кормяться оне от столов своих, как издревле на Руси повелось…
И что с того, что городовой зацепит с прилавка съестное, только на пробу – однако полной жменей? Зато и органолептически исследует, годно ли зацепленное в пищу – заботясь, таким образом, о санитарно‑гигиенической безопасности обывателей…
Разумеется, на такую зарплату сложно было подобрать грамотного и ответственного работника… личный состав комплектовался из нижних чинов, уволенных с военной службы… законов они не знали, оперативным мышлением не обладали… и даже не догадывались о существовании такой вещи.
Ну а политические, политические преступления – расследовались лучше? – спросит Взыскательный читатель.
О да, политическим сыском во Владивостоке ведало Жандармское полицейское управление Сибирского жандармского округа. Сила несметная – начальник (в чине полковника), адъютант, начальник секретно‑политического отделения в чине ротмистра, два вахмистра, унтер‑офицер и… два вольнонаёмных писаря…
Но не волнуйтесь. Был ещё жандармский пост на станции первого класса Владивосток‑Пассажирский, от жандармского отделения Уссурийской железной дороги, в количестве двух унтеров… (которые окормляли вдобавок железнодорожный узел, депо и рабочий посёлок при нём)
А во владивостокской крепости – была жандармская пешая команда, тридцать один человек, по штату – который никогда не был полным… так что БЫЛО кому бороться и с революционистами, и со шпионами, и даже с пиратами…
Теперь – сравните число полицейских, кровавых цепных псов тюрьмы народов с численностью обычного отделения милиции дэмократической россиянии…
… Но с пиратами всё равно надо было что‑то делать!
«… Вы, Владимир, какого года – шестьдесят седьмого? Значит, на год меня старше… я ‑шестьдесят восьмого… из хохлов буду, село Лебедин Харьковской губернии… закончил Михайловское, служил на Востоке, в бухте Ольга, в пешей горной батарее… затяжной выстрел. Ну, Вы артиллерист, понимаете что к чему… хорошо, левый глаз удалось сохранить, и рука правая действует… почти… со службы уволился, думаю – в Россию возвращаться? И что я там делать буду? У бати на пасеке мёд качать?
Э‑э‑э… я не дид во сто лет… Уволившись в запас, поступил служить приставом Ольгинского участка Южно‑Уссурийского округа. Служба пошла… В 1903 перевели помощником владивостокского полицмейстера… ну вот и дошли. Заходите!»
… Начальник штаба Владивостокской Крепости встретил гостей с распростёртыми объятиями: «Ну наконец‑то… мы уж вас, признаться заждались… о Вас, господин лейтенант, из флотского Штаба уже два часа как телефонировали… вот, не хотите ли сигаретку? Кубинская, „Romeo“… А может, чайку – или что покрепче?
Господа, буду краток… уже накануне войны наш Владивосток буквально кишел японскими лазутчиками и шпионами, рядившимися в фотографов, торговцев, заводских мастеровых, носильщиков, в китайцев, корейцев… Да вот, даже штатские это заметили – вот свежий нумер – журнал „Сибирские вопросы“ по поводу обилия у нас накануне войны японских шпионов и их безнаказанной деятельности пишет, не без издевки, что, по сути, „крепость Владивосток и крепость Порт‑Артур были построены руками японских шпионов“.
Однако, к прискорбию, мы на них мало обращали внимания!
Доходило буквально до того, что даже рядовые владивостокские обыватели задерживали у военных объектов подозрительных „художников“, „геодезистов“ и прочих „натуралистов‑энтомологов“ азиатской национальности, производящих подозрительные записи и „зарисовки с натуры“. Всех их тащили в полицию для разборки, однако подозрительных субъектов, как правило, вскоре отпускали.
Такая же вопиющая картина беспечности наблюдалась и в нашей главной базе на Тихом океане – в Артуре, что при начале боевых действий там аукнулось нашим морякам по полной программе…»
Семёнов, с грустью:«Да, что есть, то есть… Ваше Превосходительство, что слышно из Артура?»
«Да ничего хорошего… вот, „Боярин“ подорвался…»
«Как подорвался?! Да ведь я сначала на него старшим офицером предполагался…»
«Эх, мы предполагаем – а Господь располагает… вот так и подорвался… шёл на выручку „Енисею“, дрейфовавшему после подрыва у Талиенвана…»
«Как?! И „Енисей?!“»
«Да вот так… хорошо, „Силач“ из Артура подоспел, вместе с „Гиляком“… отбуксировали голубчиков в Дальний… командир, говорят, сильно убивался, Степанов – Вы его не знаете, часом?»
«Конечно, знаю… прекрасный минёр… вот так дела…»
«Да, дела – как сажа бела… у нас тут тоже вчера была катавасия…»
Шкуркин:«Это Вы, Ваше Превосходительство, про стрельбу по Миллионке?»
«Да уж хорошо, что хоть не по „Светланке“… представьте, господин лейтенант, вчера средь бела несколько японцев в окружении группы китайцев‑хунхузов с оружием в руках объявились на Безымянной батарее, где пытались зарисовать расположение ее позиций и, возможно, что‑либо там натворить.
Наши бойцы‑часовые, начитавшись и наслушавшись приказов о шпионах и бдительности, должно быть, угрелись в тепле и мирно вздремнули тем временем.
Хорошо, что в отличие от православного воинства, бдил в оба некий мещанин Чекулаев, околачивавшийся по какой‑то надобности у батареи, не иначе – дрова воровал.
Он‑то и поднял тревогу. Заметив опасность, лазутчики кинулись на поджидавшие их две быстроходные шлюпки у берега Семеновского ковша и дали ходу.
Преследователи же на старом баркасе ощущали себя не лучше, чем на панцире древней черепахи. Натурально, завязалась перестрелка.
Причем в дело вступили и орудия Безымянной батареи (уникальный факт, господа: Владивостокская крепость, не сделав ещё за всю историю своего существования ни единого выстрела по вражескому флоту, вынуждена была открыть пальбу по японским шпионам!).
Стрельба оказалась удачной (правда, не ясно, выстрел из орудия или винтовки был более точным): японско‑хунхузская братия, потеряв одного спутника раненым, сдалась на милость победителей. Вот такие страсти‑мордасти порой случаются у нас в Амурском заливе!»
Шкуркин, очень осторожно:«Осмелюсь добавить, что некоторые снаряды с перелётом ложились по Семёновскому рынку – где наша шантрапа, воспользовавшись замятней, перевыполнила годовой план по карманной тяге…»
«Экая беда… все ведь живы? А порядочные люди на Миллионку не ходят…»
Семёнов, припомнив «Ароматное облако» и недоеденные пельмени, за которые он так и не расплатился – в смущении потупился…
«Но вот что – в конце концов, всему есть предел, и Его Превосходительство, Комендант Крепости изволил приказать: вычистить окрестности Владивостока от проклятых водоплавающих китаёз бандитского обличья! Сроку Вам, господа – неделя! Желаю удачи…»
…«Нет, ну почему именно Я?!»
«А кто же тогда? Речь‑то не о просто китаёзах, а об их особливой разновидности – Chinois aquatique… с перепонками на задних лапках, хе‑хе… Вам, господин лейтенант, и карты в руки – морские… на суше, положим, я вполне потентен, а на водах – извините… укачивает‑с! И вообще я воды боюсь. Был, знаете, у меня в жизни случай – ещё будучи младенцем, уронила меня нянька с лавы в ставок – подмывала, труперда, мою попку розовую… а я скользкий, вывернулся – и в омут бух!»
«И что?»
«Да что… утоп к чертям собачьим… шутка. Но воду с тех пор предпочитаю только в самоваре. Однако пришли.»
«Куда на этот раз Вы, любезнейший Павел свет Васильевич, меня завели?»
«Ну как куда – на гарнизонную гаупвахту, разумеется…»
…«Э‑э‑э, гамарджоба, генацвале! Вино принёс?»
«И тебе не хватать, твоё сиятельство… Нет, вина я не принёс… рекомендую. Наш переводчик с язык незнаемых, гордИй кнАз, Виссарион сын Иосифов, князь Ткемали… ой, извини, Саперави? Вазисубани? Борджоми?»
«Ну хватит уже, а – сам ти – гроза и ужас ломовИх извозчиков… Я Виссарион Сацибели, титулярный советник…»
«Ага… и герой популярной, душещипательной песни: „Он был титулярный советник, Она – генеральшей была… “ Отнюдь! – пишет Взыскательный Читатель, Романс Даргомыжского‑Вайнберга: Он был титулярный советник, Она – генеральская дочь; (А НЕ ГЕНЕРАЛЬША)… всё так, только это такой полицейский юмор, ГРОТЕСК(с)»
«Э‑э, слющай, какой‑такой генеральша… тут на весь Владик я один переводчик – не до генеральш… а Вы, господин лейтенант, на вчерашний улов пришли полюбоваться?
Извольте, вот Вам: два маньджура, три сычуаньца, два шандуньца, один шанхаец – и в довесок два коренных Ниппонца, первый, скорее, с Цуруги, а второй – вероятно, с Идзумо… впрочем, я могу и ошибаться… тогда уж точно с Муцу…»
«Слушай, Вася, а как ты их вообще различаешь‑то? Я вот, китайца от корейца с трудом отличу…»
«Да ты, Паша, мингрела от абхаза, и то не отличишь… разные они, по лицу, по телосложению, разрезу глаз, цвету кожи и волос, по особенностям поведения, ну и конечно – акцент… ухо режет…»
«В смысле, настолько речь отличается?»
«Нет, ЯПОНЕЦ ШАНХАЙЦУ УХО РЭЖЭТ!!»
И в правду – один из азиатов, зажав голову другого азиата между своих худых коленок, старательно перепиливал ему ушной хрящ крохотным осколочком стекла…
… Оттащив с помощью подоспевшего выводного вконец озверевшего ухореза, в процессе оттаскивания до крови прокусившего владивостокскому князю левую ладонь, и милосердно приложив к голове потерпевшего пук свежей корпии, Шкуркин разразился длительной тирадой, изобиловавшей шипением, мяуканьем, цоканьем и чуть ли не канареечным свистом…
Сиятельный лингвист, в этот момент мочившийся в рассуждении защиты от заражения крови на свою укушенную ладонь (причём делавший это так, чтобы брызги мочи непременно летели на укусившего его японца) только одобрительно кивал головой… только раза два произношение поправил…
Китаец односложно отвечал…
«Ну что я могу сказать… обиделся на него наниматель – зачем русским сдавался? Они приехали, японцы то есть, к ним в стан третьего дня… привезли оружие, деньги, опиум… что‑то готовят… крупное дело… мина? Как можно заминировать уголь? Чушь какая‑то… атака на город? Это зимой‑то? Не поверю, никогда такого не бывало, чтобы офицеры японского Императорского Флота связались с бандитами… ну, я понимаю, границу там нелегально перейти, в проводники нанять… но… убийство? какое убийство?»
В этот момент тихо сидевший на корточках в дальнем углу камеры второй японец вдруг оттолкнулся от пола, распрямился – как будто туго сжатая стальная пружина – и, буквально пролетев несколько метров – глубоко вонзил большие пальцы обеих рук в глазницы разговорчивого китайца… когда нападавшего оттащили, его ногти были не только окровавлены – но и испачканы чем‑то серым, студенистым…
Семёнова обильно вытошнило. Прямо на князя Сацибели.
… Полчаса спустя потрясённый лейтенант Флота Российского подавленно шагал в компании молчаливых Шкуркина и Сацибели по владивостокским улицам…
Ныряя по выбоинам, пересекая лужи, похожие на пруды, жмурясь и прикрываясь, как можно, от брызг жидкой грязи, снопами вздымавшихся из под ног лошадей и колес экипажей, он, стараясь отвлечься от тягостного впечатления, невольно всматривался, пытаясь уловить и запечатлеть в своей памяти общую картину, общее настроение города.
Поминутно попадались обозы, отмеченные красными флажками; тяжело громыхали зарядные ящики артиллерии; рысили легкие одноколки стрелков; тащились неуклюжие китайские телеги на огромных деревянных сплошных колёсах, запряженные лошадьми, мулами, ослами; высоко подобрав полы шинелей, шагали при них конвойные солдаты; ревели ослы, до надрыва кричали и ссорились между собою китайские и корейские погонщики; беззастенчиво пользовались всем богатством русского языка ездовые; с озабоченным видом, привстав на стременах, сновали казаки‑ординарцы; с музыкой проходили какие‑то войсковые части; в порту грохотали лебедки спешно разгружающихся пароходов; гудели свистки и сирены; пыхтели буксиры, перетаскивавшие баржу; четко рисуясь в небе, поворачивались, наклонялись и подымались, словно щупальца каких‑то чудовищ, стрелы портальных кранов; слышался лязг железа, слова команды, шипение пара; откуда‑то долетали обрывки «Дубинушки» и размеренные выкрикивания китайцев, что‑то тащивших или поднимающих. А надо всем – ярко‑голубое небо, ослепительное солнце и гомон разноязычной толпы.
«Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний…»(с)
И тем не менее казалось, что в этой суете, в этом лихорадочном оживлении не было ни растерянности, ни бестолочи.
Чувствовалось, что каждый делает свое дело и уверен, что выполнит его, как должно. Огромная машина, которую называют военной организацией и которую в мирное время лишь по частям проверяют и «проворачивают в холостую», сейчас работала полным ходом.
Все были при своём деле, и все делали своё дело… только Семёнов сейчас чувствовал свою глубокую ненужность… ну что он мог понимать в этой странной, чудовищно чуждой и чудовищно жестокой жизни и как он мог исполнить порученную ему задачу? Все глупо, бессмысленно и ненужно… Господи, стыдно‑то как… ну Шкуркин, человек военный, поймёт… а князь – штатский… что он ‑то подумает?
«Э‑э… господин лейтенант, право слово… нэ расстраивайтесь Вы так! Я, когда только курс кончил – и в полицию поступил, по семейным обстоятельствам, в первое же дежурство попал на задержание Женьки‑Потрошителя… помните, Павел Васильевич?»
«Ещё бы не помнить… вломился он это в дом генеральши Поповой и все стулья работы мастера Гамбса изрубил – искал в них что‑то, а когда не нашёл – изрубил с досады генеральшу, горничную, кухарку, генеральшиного мопсика, генеральшиного полосатого кота и дворника дядю Фёдора – который зашёл полюбопытствовать, кто это там расшумелся в бельэтаже? Кровиш‑ш‑ши было…»
«Ага, ага… а когда свой тяжкий труд закончил – лёг на кушетку да и заснул сном праведника… Квартального генеральшины соседи, что из полуподвала, вызвали – у них потолок кровью набух, аж штукатурка отвалилась… а поскольку были они китайские прачки – то переводить их показания пришлось мне… вот уж я тогда насмотрелся на парное… особенно запомнился полосатый, серенький кошачий хвост, висящий на листе фикуса…»
Семёнов:«Б‑б‑б‑лу‑а‑ааа…»
… Миновав Светланскую, трое новых знакомцев не торопясь стали подниматься вверх по тихому Киевскому спуску… трёхэтажные краснокирпичные дома мало‑помалу сменились уютными белёными домиками с мезонинами, за штакетником которых летом, наверное, цвела густая сирень…
Семёнов с опаской осведомился:«Куда… на этот раз?»
На что получил тут же исчерпывающий ответ:«К вдове Грицацуенко… милейшая женщина!»
«А… зачем?»
«Ну как зачэм? За этим… за самИм… гы‑гы.»
«Не слушайте Вы его, Владимир Иванович… ему бы только поржать. На постой Вас сейчас определим…»
«Да Вы что, господа… какой ещё постой?»
«Господин лейтенант, скажите честно – у Вас деньги есть? Я так и думал. Так что в гостиницу Вам соваться не след. Потому как с войной к нам понаехало столько… негоциантов, мать иху… как мухи слетелись, подлецы… так что содержатели цены вдёрнули выше небес, мне ли не знать! Я, изволите ли видеть, соблюдением законодательства в области торговли и услуг ведаю…»
«Всэх извозчиков загонял, слюшай!»
«И буду гонять! Это что же, драть шестьдесят копеек серебром за десятиминутную поездку?! Хватит с них и пятиалтынного!»
«Нет, господа – увольте, ни к какой Грицацуенко я не пойду. Вот, я в Морском собрании переночую…»
«На полу? Потому что ночью там все бильярдные столы заняты – на них молодые мичмана ночуют… а лейтенанты – те в более привилегированном положении, спят на столах в Морской библиотеке… да только там место надо с обеда занимать…»
Семёнов загрустил… с его простуженными почками вариант ночёвки на полу, а равно на лавочке в парке – был нежелателен…
«Нет, Владимир Иванович, и не спорьте… тем более, я соседствую – рядышком с Вами, так что по тревоге не далеко будет бежать… сожалею, что к себе ночевать не могу пригласить, потому – мы вчетвером в одной комнатке ютимся… а в чуланчике у нас князь проживает… Вы там с ним вдвоём не уместитесь…»
«А что же Вы сами, Виссарион Иосифович, у этой… вдовы… не поселились?»
«А он… не может… гы‑гы.»
«Вах, что гы‑гы?! Сам ты, Пашка, гы‑гы… сущеглупый, а ещё коллежский асессор…»
«Да ладно, Вася, не обижайся… погодите, господа, я быстренько…»
Шкуркин отворил звякнувшую колокольчиком дверь с огромной вывеской над ней «Сун Хуйсяо, луТший Чай О‑олонг и проТчия колониальныя товары», солидно откашлялся и решительно шагнул за высокий порог…
Буквально через минуту он вышел с огромным бумажным пакетом в руках, сопровождаемый поминутно кланяющимся китайцем с длинной бородой из трёх седых волосинок…
«Ну вот, теперь и чай есть, и к чаю кое‑чего тоже…»
Семёнов решительно достал из бокового кармана форменного пальто тощий кошелёк:«Сколько Я Вам должен?»
Князь и Шкуркин удивлённо на него уставились:«Должны? Почему должны?»
«Ну… за чай… и прочее… я, господа, так не привык, прошу взять меня в долю по расходам!»
«Да бросьте Вы… это так… маленький хабар… буду я ещё Суню деньги платить! Он, паразит, у меня без вида на жительство живёт, торгует без лицензии – так что пусть своего Конфуция благодарит за мою доброту!»
Семёнов помрачнел лицом…«Извините, господа… я данное во взятку – не ем… и где Вы сказали, тут Морское собрание?»
Шкуркин покраснел, швырнул звякнувший стеклом пакет на булыжную мостовую:«Что же, я взяточник, выходит? Да за такие слова… Прошу Вас, господин лейтенант, дать мне удовлетворение!»
«С удовольствием… где и когда?!»
«Господа, прошу Вас немедленно прекратить! Как Вам не стыдно? Война идёт, русские люди сейчас погибают, а Вы что затеяли? Павел Васильевич, не ожидал от Вас! Господин лейтенант – наш гость! Как так можно, гостя убивать? Что о нас люди подумают?
А Вы, тоже хороши! Вы кого взяточником назвали, а? Нет, Паша, не останавливай меня! Да ему купец Громов сто тысяч давал, чтобы он уголовное дело по убийству Анфисы Козыревой развалил? А Паша – не взял! Потому что честный человек! А пакет этот сраный… да у Паши двое детишек, пяти и трёх лет, и жена больная… Вы хоть раз одной картошиной на четверых ужинали, моралист Вы наш?
Эх‑е‑хе… а я Вас вначале за человека принял… пойдём, Паша… сытый голодного не разумеет…»
«Постойте, господа… извините меня… я не подумал… виноват»
«Да ладно, я тоже вспылил… чего‑там, дайте Вашу руку…»
«Вах, я сэйчас прослэзюсь… бутИлка разбили, чайнИй колбаса барбос утащил… жИирать нечЭго… ладно. У меня рубль в заначке есть, пойдём, купим… странное ощущение, за хурда‑мурда дЭньги платить… забавно, да?!»
… Мягко шипит и посвистывает самоварчик (тульский, с медалями) на белоснежной скатерти под уютным жёлто‑масленым светом керосиновой лампы… на скатерти – чашки с потёртым золотым ободком, варенье из крыжовника в крохотных стеклянных чашечках, на тарелке – нарезанная «Докторская» колбаса («Небыло тогда докторской колбасы.» – возмущается Взыскательный читатель… Дорогой читатель! В прейскуранте Рыбинского Торгового дома «Купец» за 1912 год приведена «Колбаса по‑докторски, варёная, телячья – 28 копеек за один фунт…».) и вскрытая жестянка с ревельскими шпротами, перевезённая через половину земного шара… тихо, уютно… за таким столом надо тягать из сатинового мешка деревянные бочоночки лото, приговаривая «Барабанные палочки» или «Номер восемь – половинку просим»…
Только разговор идёт совсем не о детских успехах в гимназии или о уж‑ж‑жасной семейной драме («Представляете, возвращается наш полицмейстер из Хабаровска, натурально, кидается в спальню, распахивает шкаф… а там НИКОГО! – Да, постарела полицмейстерша, сильно сдала»)…
«… все началось летом прошлого, девятьсот третьего года… Вначале пропажи джонок да шаланд никак не связывали с действиями хунхузов. Власти ведь постановили, что с пиратами давно покончено, и списывали все на несчастные случаи на море.
Но, когда случаи невозвращения рыбаков в родную гавань участились, то мы этим всерьез заинтересовались: из рыбаков никто не возвращался живым домой, а несколько раз на берег выносило обезглавленные трупы… Слух о кровавых злодеяниях быстро распространился по городу и прибрежным поселениям. Рыбаки в разгар летнего сезона перестали выходить в море, опасаясь пиратов. Владивосток практически лишился свежей рыбы.
Из агентурных сведений мне стало известно, что пираты при захвате судов прибегают к крайним мерам, не оставляя свидетелей своих разбоев.
Всех, кто им попадался на пути, они или топили, связывая своим жертвам руки и ноги, или привязывая на шею какой‑либо груз, или просто перерезали им горло. Имеющиеся на борту ценности, а также выловленную жертвами рыбу и морепродукты, они захватывали как трофей.
Часть добытого шла пиратам на пропитание, а часть привозилась в Семеновский ковш, на наш крупный городской рыбный базар, и продавалась оптом перекупщикам морепродуктов.
Иногда морские разбойники сами занимались продажей рыбы под видом торговцев!Потому как отличить пирата от рядового китайского торговца рыбой было практически невозможно, как и от рыбака.
Тем более, что бандиты принимали необходимые меры безопасности: захваченные шаланды или джонки, они уводили в укромные места и, после того, как проходило время и поиски заканчивались, их продавали, или же после перегрузки морепродуктов топили на месте, пряча, так сказать, концы в воду.
На захваченных судах хунхузы никогда не появлялись в городе в среде рыбаков, так как последние могли по определенным, известным им приметам опознать лодки своих погибших товарищей. На вырученные от продажи морепродуктов, а иногда и лодок деньги, пираты закупали необходимые съестные и иные припасы, оружие.
Но мало‑помалу положение стало проясняться… курочка по зёрнышку клюёт! Агентура потихоньку села хунхузам на хвост – тайный агент сообщил приставу Раздольнинского стана о том, что в районе устья реки Суйфун находится около 200 хунхузов, вооруженных берданками и трехлинейными винтовками.
Полностью сведения проверить не удалось. Косвенные же данные подтверждали, что в этом районе действительно находится крупная шайка хунхузов. Она действовала и на суше и на море, располагая быстроходными парусными лодками и шхунами.
Военный губернатор принял решение, и из села Раздольного, где находился военный гарнизон, под покровом ночи выступил на облаву отряд стрелков во главе с офицером. Сопровождал отряд и пристав стана.
Хунхузов отряд не обнаружил, но на месте их лагеря на берегу Суйфуна были найдены шалаши, остатки пищи и догоравшие костры. Судя по всему, разыскиваемые снялись из лагеря незадолго до появления солдат, кем‑то заранее предупрежденные.
Преследование также ничего не дало. Вероятно, шайка хунхузов ушла на юг в сторону Посьета, или на запад – в сторону Маньчжурии.»
«Вы сказали – кем‑то предупреждённые?»
«Точно так‑с… хунхузы не могли бы жить и бандитствовать, коли не пользовались бы поддержкой и помощью местного населения, манз то есть…
Они их и покормят, и предупредят, если что…»
«А почему их китайцы поддерживают?»
«Так свои хунхузы не дают грабить своих китайцев хунхузам чужим, пришлым… и сами грабят очень деликатно, три шкуры не спускают… ограничиваются только одной! Как говорят, „Если ты боишься речного Дракона – заведи себе дракона Небесного!“
А потом, манзам от своих хунхузов – тоже прибыль… краденое сбывают, молодёжь в банды уходит, житейского опыта набираться, к свадьбе денег накопить…»
«И что, со всеми местными жителями у пиратов такая идиллия?»
«Отнюдь. Наш русский переселенец не для того от своего барина на край света удирал, чтобы чужого бандита себе на шею накачать! Вообще, народ у нас резкий, обид не прощает…»
«Паша, ты про Гека расскажи!»
«К тому и веду… Самым известным случаем нападения хунхузов на русскую территорию считается нападение на семью первопоселенцев Янковского и Гека в тридцати всего верстах от Владивостока. Как‑то раз оба хозяина уехали из своей заимки на шхуне для перевозки имущества и в это время хунхузы напали на поселение, убили жену, воспитанника Гека и всех рабочих. Они разграбили и сожгли только что возведенные постройки и через горы ушли в Маньчжурию. Вернувшиеся хозяева снарядили погоню через границу.
У китайцев потом бытовала легенда, что Гек (являвшийся знаменитым китобоем), решил мстить им, и дни и ночи сидит на своем мысу, и бьет прямо в глаз всех проходящих и проплывающих китайцев…»
«А это и вправду легенда?»
«Разумеется… ну, бьёт он их, положим. Но уж не точно в глаз, и уж, конечно, не всех кого попало… это же явное преувеличение…»
«Ну а как же… полиция?!»
«А что полиция… жалоб от китайцев – ведь нет? А из гарпунного ружья стрельбой баловаться – закон не воспрещает…
Да, ну что же… К осени, вроде, всё утихло… однако второго января во Владивостоке по донесениям полицейской агентуры вдруг один за другим нелегально объявились известнейший главарь хунхузов Чжан Цзолинь, и признанный авторитет китайского преступного мира – Чжан Цзунчан. Вскоре в районе Миллионки было зафиксировано несколько перестрелок между китайскими бандами Чжан Цзолиня – Чжан Цзунчана и бандой местных уголовников, возглавляемой рецидивистом Павлом Хундахадзе (он же Мжавия).
И сдаётся мне, что их появление напрямую связано с „Золотом Аскольда“…»
(Ретроспекция.
В двадцати пяти милях к югу от Владивостока волны Японского моря плещут о крутые, обрывистые берега вогнутого подковой неуютного, гористого острова, носящего русское имя варяжского князя…
Остров был известен еще морякам государства Бохай. Много раз суда с бохайскими послами проплывали мимо него в страну Ямато. Добытчики морской капусты называли остров Циндао – Зелёный… а китайские старатели называли его Лефу, что значит – Добычливый…
Потому как на острове ‑водилось золото!
Первое упоминание о существовании сокровищ китайских пиратов относится к 1868 году, когда русские войска, при поддержке казачества и моряков, провели ряд операций по выселению китайцев – старателей с острова Аскольд. Тогда, после официального перехода Края во владение Российской Империи, у новых мест стали появляться новые хозяева.
По просьбе поселенцев, отряд военных моряков высадился на острове, где и обнаружил несколько сотен китайцев, незаконно промышлявших золотодобычей.
Завязалась перестрелка. С обеих сторон появились убитые и раненые. Выселили китайцев только со второго захода. Вытесненные с острова китайцы, уходя на свою территорию, сожгли несколько русских сел. Однако золота на Аскольде у старателей конфисковали всего несколько фунтов. Пленные пояснили, что все золото они регулярно сдавали своим хозяевам – хунхузам, которые и увозили его куда‑то на своих шаландах.
Через несколько дней, когда операция по выдворению китайцев перешла с суши на море, на одной из захваченных шаланд хунхузов, солдатами была обнаружена сумка с китайскими картами и документами, которые в срочном порядке для перевода и расшифровки были отправлены в Сучан.
Однако до Сучана отряд не добрался. Его настигли хунхузы, высадившиеся с кораблей и бросившиеся в погоню за документами. Посланные новые русские воинские части вновь догнали и разбили «краснобородых», но бумаги, отбитые китайцами, исчезли…
Лишь со слов безграмотных солдат, ранее видевших эти карты, стало известно, что на них был изображен какой‑то остров.
Документы «всплыли», когда на острове Русском близ Владивостока проводилась зачистка пиратских баз в 1882 году. Но пропали снова.
Отставной армейский офицер Павел Шкуркин, заинтересовавшись историей сокровища хунхузов, помощником владивостокского полицмейстера в июле 1903 года принял участие в рейде против пиратов на Русском острове.
Шкуркин был уверен, что даже если оригиналы карт сокровищ и «уплыли» за границу, то в любом случае в Приморье остались их копии.
Начавшееся полицейское расследование установило, что сумку с бумагами в качестве сувенира в 1882 году присвоил один из казаков, участвовавших в «зачистке» острова. Но, к тому времени бумаг у него уже не было, – он продал их за 500 рублей какому‑то проезжему купцу‑иностранцу. На эти деньги в то время можно было приобрести трех лошадей. Что казак и сделал.
Как оказалось впоследствии, купцом этим был некий Вишняк… )
…«Ну, Вишняк… а кто он?»
«Да теперь уже и никто… мёртвый труп! Где‑то после Рождества на льду Золотого Рога Ваши же моряки нашли тело с петлёй на шее… поскольку непосредственно на льду от несчастной любви окончить свою жизнь – очень трудно, особенно самоповешением – возбудили уголовное дело…
В кармане покойного нашли квитанцию часовщика… по ней – установили, что тело принадлежит Исааку сыну Иакова Вишняку – мещанину града Одессы, ранее не судимому, иудею…
Провели обыск по месту жительства…»
«И что?»
«Ничего… Выяснилось, что Вишняк вышел днем из гостиницы, имея при себе большую сумму денег в ассигнациях, и назад не возвращался. В номере же было все перевернуто и, судя по всему, что‑то украдено. Горничная при опросе показала, что вечером в день убийства она видела сбегающего с большой поспешностью по черной лестнице гостиницы человека кавказского типа, приметы которого она и дала полиции. Благодаря активным действиям агентов было установлено, что к убийству Вишняка причастна шайка, состоящая из нескольких человек во главе с неким грузином…»
«И это всё?»
«И это всё, что знаем мы… но знают ли об этом те, кому это ОЧЕНЬ нужно?»
… Квартальный надзиратель Осип Гуляйбаба был правильным «ментом»… может, читатель, вы не знаете, что такое «мент»?
В жаргоне преступного мира России слово известно еще до революции. Так называли и полицейских, и тюремщиков. В «Списке слов воровского языка, известных полицейским чинам Ростовского‑на‑Дону округа» (1914) читаем: «МЕНТ – околоточный надзиратель, полицейский урядник, стражник или городовой».
Ряд исследователей считает, что слово проникло в русскую «феню»(первоначально потаённый язык офеней – уличных торговцев) из польского криминального сленга, где обозначало тюремного надзирателя. Но в польском‑то откуда «мент» взялся?
«Мент» – слово венгерское (хотя действительно попало к нам через Польшу). По‑венгерски «mente» значит – «плащ, накидка». В русском языке более популярна уменьшительно‑ласкательная форма «ментик» – как объяснял В. Даль, «гусарская епанечка, накидка, верхняя куртка, венгерка» («Толковый словарь»). Но что общего между накидкой и защитниками правопорядка?
Дело в том, что полицейские Австро‑Венгерской империи носили плащи‑накидки, потому их и называли «ментами» – «плащами» (в русском жаргоне милиционеров называют «красные шапочки» – по цвету околыша на форменной фуражке).
Связь русского «мента» с венгерским плащом легко подтвердить. Так, жаргонные словари отмечают помимо «мент» и другие формы слова. Например, в словаре «Из лексикона ростовских босяков и беспризорников» (1929) встречаем «ментух» – искаженное «ментик». Словарь «Блатная музыка» (1927) фиксирует форму «метик» – надзиратель тюрьмы: конечно же, имеется в виду «ментик».
Любопытно, что «деловые» жители Австро‑Венгрии примечали своих полицейских не только по плащу. Вспомним эпизод с пребыванием бравого солдата Швейка в полицейском комиссариате:
«Швейк между тем с интересом рассматривал надписи, нацарапанные на стенах. В одной из надписей какой‑то арестант объявлял полиции войну не на живот, а на смерть… Другой арестованный написал: „Ну вас к черту, петухи!“»
(Я. Гашек. «Похождения бравого солдата Швейка»)
Спроси обитателя нынешних российских мест лишения свободы, кого имел в виду неведомый арестант под словом «петухи», он сходу ответит: конечно же, пассивных педерастов! Именно их называют у нас в тюрьмах и колониях «петухами». Но вот в Чехии «петухами» обзывали полицейских – те носили каски с петушиными перьями!
Во времена ГУЛАГа слово «мент» чуть не исчезло из блатного жаргона.
Некоторое время оно считалось «устаревшим», вытесняемое еще с 20‑х годов словом «мусор»(Московский Уголовный Сыск, на значке – легавая собака, отсюда – «легавый» «Отнюдь! – пишет Взыскательный Читатель – это популярный миф. Я сам как журналист, увы, причастен к его тиражированию. Но. В прошлом году сподобился побывать в закрытом музее МУРа. Читаю удостоверение Трепалова (его первого начальника): „Дано сие тов Трепалову в том, что он состоит в уголовном розыске… “. Тут меня и пробило. Сунулся смотреть давным‑давно знакомое „Положение об организации отделов уголовного розыска“ 1918 года. Слова „сыск“ нет, везде „розыск“. Полезли с начальником музея в прошлое. У Маршалка, который возглавлял московских сыщиков при временном правительстве, тоже был „розыск“. А МУС – это до революции. Полицейские чины имели личные номера; причем если городовой носил номер буквально на лбу (металлическая лента на папахе), то сыщик прятал номерной жетон за отворотом лацкана. Вот на нем‑то и была аббревиатура МУС. (Таким образом сыщика отделяли от других сотрудников Московской сыскной полиции, в состав которой входили, помимо собственно сыска, „общий журнал“) (т. е. регистрация), „стол судимости“ (учета) и др). Теперь самое забавное. Дабы не потерять жетон, служивший удостоверением, его прикручивали гайкой, которая оказывалась на виду. Агент волен был прикрывать ее чем угодно, хоть бутоньеркой. Однако массовым средством маскировки служил значок добровольного общества охотников с изображением сеттера. История умалчивает, была ли это мода тайных агентов, или какой‑нибудь полицейский бюрократ заготовил значки централизованно.»
Но в конце концов борьба закончилась вничью, и оба слова прекрасно сосуществуют. Причем производных от коротенького «мента» – великое множество. Например, милиционеров называют, помимо уменьшительного «ментик», еще и «ментозавр», «ментяра». Есть ласковое – «ментёныш» (выпускник Школы Милиции). Помещение милиции – это «ментовка», «ментярня», «ментура» и даже шикарное «ментхауз» (по созвучию с «Пентхауз»).
И последнее замечание. Запомните: правильно говорить – «мент поганый», но ни в коем случае не «позорный»! «Позорным» бывает только «волк». Итак: «мент» – «поганый», «волк» – «позорный». Не перепутайте!
А что такое мент правильный? Это совсем не то, что мент гнилой…
У «бродяг» – преступного элемента – очень строго понимается «правило»: «Мы бежим – ты, начальник, догоняешь…»
И никогда правильный бродяга не предъявит правильному менту – за то, что тот его повязал…«Твоя власть – ты банкуешь!»
Но если мент берёт отступное, или «отпускное» («Ты куда едешь отдыхать? – На Канары… На какие шиши? – Отпускные получил! – Ничего себе отпускные! – А это смотря, кого отпустишь!») – он становится таким, как все…
То есть его используют – но не уважают… («Я считала – ты скокарь, трам‑парам, или вор – авторитет… Оказалось – просто тварь, трам‑парам, запомоеный ты мент…»)
Гуляйбаба – был ментом правильным…
То есть он прекрасно понимал – что его миссия на этой земле – не уничтожение криминала как такового (ворам перед Господом отвечать) – а снижение преступных деяний до приемлемого обществом уровня…
Уважаемый читатель – это Вас шокирует? Но из песни слова не выкинешь… нормальные менты знают всех своих воров – и борются не с ними, а с залётными крадунами… со всякого рода беспредельщиками… маньяками, в конце концов…
Нормальный вор – это такой же нормальный человек, как предприниматель, уклоняющийся от уплаты налогов… да, он нарушает установленные законодателем способы урегулирования общественных отношений… но вор ничего и не требует от общества – ни пенсии, и социального обеспечения… это всего лишь безобидный таракан – подхватывающий крошки, падающие с общественного стола…
Так что Гуляйбаба весь свой участок знал от и до: кто сидел, кто сидит, и даже – кто сесть собирается…
«… Мокий Парфёнович, нам бы с Чжан Цзолинем переговорить…»
«Это конечно… а зачем?»
«Так ведь непорядок… стрельба у тебя на Пекинской… к чему сие? Обыватели беспокоятся…»
«Это не наши!»
«Да ясен перец, что не твои… а всё же – непорядок…»
«Ну ладно… попейте чайку… эй, ходя! Обслужи господ! Да смотри мне, наливай чу‑фун‑ча, а не какой‑нибудь дундинь улун…»
Тёмная зимняя ночь спустилась над Миллионкой… густой мрак освещали только тлеющие на перекрёстках уголья в железных жаровнях да бумажные красные фонари над входом (нет, не угадали ‑храмы минутной радости обозначены фигурками Цзинь Пинь Мей – очаровательного принца обезьян из эпической книги «Путешествие на Запад») в кумирни Кон‑Фу‑Цзы…
Шкуркин и Семёнов рядышком сидели на резной, чёрного дерева, скамейке и глоточками дегустировали пахнущий почему‑то тухлой рыбой, но несомненно – элитный «ча»… Над гостями самого Гуляйбабы – подшутить никто не рискнул бы…
«Здравствуйте, мои господа… Вы искали меня? Я весь внимание…»
Внезапно, точно из‑под земли, появившийся китаец сложил обе ладони на груди жёлтого шёлкового халата – который мог носить только дубань третьего ранга…
«Здравствуй и ты… скажи мне, ты японцев – любишь?»
Китаец ничего не ответил… только чуть‑чуть дрогнул уголком рта…
(Ретроспекция.
22 ноября 1894 года, за десять лет до описываемых событий, японские войска ворвались в Порт‑Артур… по‑китайски Люйшунь…
«Бусидо» – путь воина. Это свод правил поведения, собственно говоря – обоснование жизни и смерти самурая… Ничего ужасного нет в том, если: «Жить так, чтобы ожидать – этот день может стать твоим последним днём…»
«Выйдешь в море – трупы на волнах, выйдешь в поле – трупы в траве»… прелесть какая…
Однако, культ смерти во имя сэнсея – имел и оборотную сторону… сдавшийся враг – не имел никаких прав на жизнь!
Древняя культура Китая полагала – что война есть удел военных, которые всего лишь жалкие неудачники, не могущие состояться в обычной жизни… и войны древнего царства проходили так – герои сражаются, а мирные жители сажают себе рис…
Как они ошибались… собственно, в жизни японца смерть была настолько обыденным делом… что в суровые зимы старики спокойно целовали своих внуков, и уходили в заснеженные горы… и это было ещё вполне цивилизованным явлением! В некоторых префектурах до века пара и электричества процветало форменное людоедство… читатель мне не верит? А что есть самурайский обряд «Киматори» – вырезать печень у живого врага и съесть её у него на глазах?
Вечером этого проклятого дня японские воины растеклись по узеньким улочкам «Старого города», что за дамбой, у Западного Бассейна…
Мей Лань мирно кипятила бельё во дворе своей фанзы в переулке «Взлетающего Феникса», когда хилая калитка, распахнувшись, брякнулась о глинобитный заборчик… Гавкнувшая собачка взвизгнула и захлебнулась собственной кровью – острейшая катана рассекла её почти на пополам…
Мей Лань подхватила на руки пятилетнего сынишку, и робко пробормотала:«Здравствуйте, уважаемые господа! Здесь нет солдат! Мы мирные люди…»
Бритоголовый самурай в зимнем кимоно радостно улыбнулся… потом выхватил из рук женщины испуганно вскрикнувшего ребёнка, и сунул его головой в кипящий котёл… другой самурай в этот миг ударил женщину по лицу, опрокидывая её на землю прямо у крыльца…
Уходя, доблестные воины Ямато отрезали Мей Лань Груди и вспороли живот… просто так, шутки ради… вообще в восточной традиции – вспарывать животы изнасилованным, чтобы не оставлять побежденным семя победителей. А то окрепнут и сдачи дадут. Или придешь в следующий раз грабить и убьешь собственного сына. Или он тебя. Некрасиво получится.
Чжан очень любил свою семью… )
Обычно брак в Китае заключался по соглашению между семьями жениха и невесты (последним даже не полагалось видеть друг друга до самой свадьбы).Выбор супруга или супруги определялся местным обычаем. Нередко случалось, что два клана, обитавшие по соседству, из поколения в поколение обменивались невестами. В некоторых областях были приняты браки между двоюродными братьями и сестрами. Территориально сфера таких брачных связей отдельных семей обычно составляла в радиусе несколько километров. Особая роль в семейных отношениях отводилась брату матери, который, как незаинтересованное лицо, обычно улаживал конфликты, связанные с разделом имущества среди племянников. Распространенная в Северо‑Восточном Китае поговорка гласила: «На небесах Небесный владыка, на земле дядя по матери».
Прежде многие родители брали, в дом на воспитание малолетних девочек с тем, чтобы впоследствии выдать их замуж за сыновей. Ну и чем же плохо наличие тесных контактов между невесткой и воспитавшей ее свекровью! Подобные браки были особенно распространены среди крестьян, часто ограниченных в средствах.
Однако – не в этот раз… Чжан увидел своё «Рисовое Семечко» ранней весною, когда все допропорядочные китайцы обязательно в кругу семьи празднуют – весело, шумно, с грохотом петард, запуская огненные змеи фейерверков – свой китайский Новый Год, в вихре кружащихся, разбрызгивающих огненные брызги колёс, в свисте взлетающих ракет и в аромате жарящейся утки по‑пекински… а вместо ёлочки – ветка цветущей сливы…
Трудно. Очень трудно было Чжану получить Мей Лань – для этого ему пришлось взять фамилию своего тестя – тот как бы усыновил Чжана… а потом из сыновней почтительности пришлось три года рубить лес, отдавая все деньги усыновившему его старику. Когда он наконец‑то покинул «отчий дом» вместе с молодой женой и ребёнком, это был один из самых счастливых дней его жизни…
Ведь он стал главой семьи… а знаете ли Вы, что значит быть мужем в китайской традиционной семье? Покорность, покорность и еще раз покорность – такова была главная добродетель женщины. В девичестве она во всем подчинялась отцу, после замужества становилась служанкой мужа и его родителей. «Если я выйду замуж за птицу, ‑гласило древнее китайское присловье, – я должна летать за ней; если выйду замуж за собаку, должна следовать за ней всюду, куда она побежит; если выйду замуж за брошенный комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его»
Ещё бОльшим событием в жизни каждой китайской семьи считалось рождение сына. Близкие и друзья тогда навещали гордую роженицу, приносили подарки: одежду для ребенка и продукты для поддержания сил матери. Чтобы отблагодарить друзей и знакомых, Чжан накрыл праздничный стол и угощал гостей вареными яйцами, окрашенными в красный цвет. Он пригласил всех своих друзей на лапшу, которая символизировала долголетие новорожденного.
Ещё в древнейших песнях «Шицзин» упоминалось, как новорожденного мальчика клали на нарядную циновку, всячески ублажая, давали ему в руки богатые игрушки, а при этом родившаяся девочка лежала в углу дома на куче тряпья и забавлялась обломками глиняных сосудов.
Иметь сына – о, это считалось целью брака и большим счастьем для семьи. Это нашло отражение даже и в мудрых древних поговорках: «Вырастишь сына – обеспечишь старость, соберешь зерно – предотвратишь голод»; «И сына, и поле надо иметь свои»; «Лучшие сыновья в мире – свои собственные»
И вот всё это‑семья, основа и центр мироздания… любимая и любящая жена… любимый сын, наследник и продолжатель рода – было безжалостно растоптано в кровавую грязь деревянными гэта приплывших из‑за моря самураев…
Странный вопрос:любил ли Чжан Цзолин японцев?
…«И видите ли – уважаемый Чжан… Вы – я уверен – большое зло…»
«Возможно… но без зимней стужи не бывает лета, без чёрной тени – нет яркого света солнца…»
«Согласен с Вами… пусть Вы зло – но зло своё, домашнее, привычное… меньшее зло, чем японцы…»
Чжан молча, в признательности, склонил голову в предписанном традицией каноническом поклоне – ни на цунь ниже или выше того, что диктуется приличием…
«Помогите мне, Чжан…»
«Зачем я буду это делать, лао Пётр?»
«Если япошки ворвутся во Владивосток… помолчите, Владимир Иванович, я говорю ЕСЛИ, а не КОГДА… так вот, они устроят здесь такую резню, что люйшуньская бойня перед ней просто померкнет… сколько китайцев тогда погибнет?»
«Что за дело мне до маньджур или бохайцев? Своих я вывезти успею…»
«Ой ли, уважаемый Чжан… а потом – сколько можно убегать и прятаться? Не достойней ли повернуться к врагу лицом?»
«Мудрая обезьяна сидит на горе, наблюдая за схваткой двух тигров…»
«А Вы никогда не хотели отомстить…»
«Если хочется мести – сядь на берегу Яндзы… рано или поздно мимо тебя проплывут трупы твоих врагов…»
«А если… я куплю Вашу помощь?»
«Сколько заплатите? Что есть у Вас, чего нет у меня?»
«Клочок бумаги… на которой нарисован остров, похожий на подкову…»
Чжан глубоко задумался…«Мудрого обмануть не сложно… вот только сделать это можно всего один – единственный раз… Хорошо, я верю Вам. Что я должен сделать?»
… Когда борцы с международным бандитизмом возвращались из таинственных глубин Миллионки, Шкуркин с удовлетворением отметил:«Считайте, пол‑дела сделано…»
Семёнов с тревогой спросил его:«Скажите, Павел… Вы всеръёз хотите отдать пиратам карту острова с сокровищами?»
На что тот удивленно отвечал:«Ну разумеется… ведь это ИХ собственное золото… самое главное теперь – где эту карту искать?»
… Несколько минут спустя, Шкуркин, молча шедший обочь Семёнова, вдруг схватил его за рукав шинели:«Владимир Иванович, Вы, я понимаю, сегодня очень устали… но не могли бы Вы сопроводить меня… тут совсем рядом, Вы не опасайтесь…»
Семёнов с возмущением ответсвовал:«Да Вы что, за кисейную барышню меня принимаете? Я, бывало, по три дни не спал!»
«Ну ничего, батенька, мы не на долго… вот, свернём на Алеутскую…»
Через несколько минут они подошли к месту – откуда начались сегодняшние семёновские скитания – к вокзалу.
Шкуркин проводил Семёнова в буфет первого класса, усадил за свободный столик – и крикнув:«Эй, народы мира, чаю…» – стремительно исчез.
Семёнов утомлённо вздохнул… сколько же чаю он сегодня выпил, не хуже макарьевского купца – с полотенцем… (Это ежели в трактире купец чаю спрашивал – так завсегда говорил – с полотенцем будет он чаи гонять или без… ежели с полотенцем, так ему сразу несли полуведёрный самовар и махровое полотенце – на шею вешать, пот утирать… впрочем, чай всё равно – не водка, много не выпьешь.)
Но прежде, чем половой принёс заказанную «пару чая» (расписной, с драконами, фарфоровый чайник с заваркой, чайник побольше, тоже фарфоровый – но чисто белый, с кипятком, кусок сахару, от сахарной головы и щипцы – потребные кусочки откалывать, а также баранки, крендёлёк и бублик с маком – на десять копеечек всего будет… ) в буфет вошёл недавний попутчик Семёнова – рослый, молодой путеец, тот самый, который вещи для беженцев в Харбине собирал…
«А, это Вы? Ну, здравствуйте, а я сейчас прямо из Харбина – от службы движения, прибыл во Владик за „литёркой“ (экстренный поезд, обозначенный не номером, а литерой – буквой алфавита – примечание переводчика). Через час назад в Дальний убываю…»
«Ну, ну что там, в Артуре?! Есть ли новости»
Злобно швырнув на свободный стул свою шубу, занесенную снегом, он подошел к столику, и тяжело опустился на диван…
«Сдaли!…»
«Что сдали? Кого сдали?»
«Не „что“ и не „кого“, а сами сдали!… Понимаете?Сами сдали!» – промолвил он, отчеканивая каждый слог.
«Нам, в 900‑том, тоже приходилось туго. Я это помню
Тоже тогда – врасплох. Где мы не сдавали – там выкручивались. Сдали – значит сразу признали себя побежденными…
И будем побиты! И поделом! – вдруг выкликнул он. – Казнись! К расчету стройся! „Цесаревич“, „Ретвизан“, „Паллада“ – подбиты минной атакой; „Аскольд“, „Новик“ – здорово потерпели в артиллерийском бою; „Варяг“, „Кореец“ – говорят уничтожены в Чемульпо; транспорты с боевыми припасами захвачены в море; „Енисей“, „Боярин“ – подорваны собственными средствами, a „Рюрик“, „Громобой“, „Россия“, „Богатырь“ – здесь, во Владивостоке, за 1000 миль!…
Крепость в Артуре готовят к бою после начала войны! Стреляли только три батареи: форты были по зимнему; гарнизон жил в казармах, в городе; компрессоры орудий Электрического утеса наполняли жидкостью в 10 часов утра, когда разведчики уже сигналили о приближении неприятельской эскадры!… He посмеют! Вот вам!… Посмели!»
Он отрывисто бросал свои недоговоренные фразы, полные желчи, пересыпанные крупной бранью. Это был крик бессильного гнева…
Бывшие в буфете случайные офицеры армии и флота, слушали его, жадно ловя каждое слово, не обращая внимания на брань.
Все сознавали, что она посылается куда‑то и кому‑то через их головы, и, если‑6ы не чувство дисциплины, взращенное долгой службой, все присутствующие всей душой присоединились бы к этому протесту сильного, энергичного человека, выкрикивавшего свои обвинения…
Ho, странно, по мере того, как со слов путейца ярче и ярче развертывалась перед нами картина русской беспомощности – какое‑то удивительное спокойствие сменяло мучительную тревогу долгих часов неизвестности и томительного ожидания…
Семёнов случайно взглянул на соседский столик – увидав седого полковника. Он сидел, весь вытянувшись, откинувшись на спинку стула, засунув руки в карманы тужурки, и, казалось, что… если бы кто‑нибудь, в этот момент, хоть что‑нибудь ещё сказал бы плохое о России, то это могло 6ы кончиться очень дурно…
«Измена!… Я верю, я не смею не верить, что невольная, но все же измена…» – закончил путеец, тяжело переводя дух.
«Пусть так! Что было – то было… Не переделаешь!» – очень тихо и ясно сказал в наступившем молчании полковник. – «Но все это – только начало. 3а нами – Россия. А пока… мы, ее авангард, мы, маленькие люди, мы – будем просто делать свое дело!»
И в голосе этого человека, на вид такого больного и слабого, Владимиру вдруг послышалась та же звенящая нота, которая звучала в голосе молодого подпоручика, на вопрос ‑«Что же делать будем?», крикнувшего: «Умирать будем!»
И он снова поверил, что мы им – ещё покажем!
… Шуркин, торопливо поздоровавшись с кем‑то из офицеров, наклонился к уху Семёнова и азартно защептал:«Владимир Иванович, не показывая виду, что спешите… за мной, самым быстрым аллюром…»
«Что случилось, Павел Васильевич?»
«Не иначе, в цвет попал…»
Буфет для пассажиров третьего класса – который посещали и станционные рабочие – размещался в полуподвале…
Керосиновые лампы тускло светят в облаках табачного дыма и кухонного чада.
Ha полу, покрытом грязью и талым снегом, занесенным с улицы, целые лужи пролитого вина и пива… валяются разбитые бутылки и стаканы, какие то объедки…
Обрывки нескладных песен, пьяная похвальба, выкрикивания отдельных фраз с претензией на высоту и полноту чувств, поцелуи, ругань…
Общество тут было самое разнообразное – мелкие собственники‑мещане, «ремеслуха», приказчики, извощики (именно так!)… – рубахи – косоворотки и воротнички «монополь», армяки, картузы, пальто с барашковым воротником, шляпы и даже шапки из дешевого китайского соболя, окладистые бороды и гладко «под англичанина» выбритые лица… народ, короче…
В углу, рядом со стойкой, на которой стоит огромный красной меди красавец самовар (и за которой блестит краснощёкое лицо содержателя, так – что кажется, за стойкой ещё один такой же самоварчик, поменьше), за замызганным столиком – вполпьяна пролетарий, по виду – паровозник, потому как чёрен от копоти и угольной пыли… («Мой папаша – паровозный машинист, придёт со службы, и моется мылом зелёным, коричневым, розовым – а пена всё равно одного цвета! ‑Верно, белая? – Нет, чёрная!» Лидия Чарская)
Увидев Шкуркина и Семёнова, он приоткрыл пошире мутные глаза и с усилием промолвил:«Б‑б‑блинов…»
Семёнов отрекомендовался:«Лейтенант флота Семёнов», и прищёлкнул каблуками.
Пролетарий ещё больше округлил пронзительно‑бараний взгляд и резюмировал:«Н‑ну и хуй с т‑тобой, С‑семёнов… Б‑блинов х‑хочу… с тёшей…»
Шкуркин ловким, неуловимым движением, врезал пролетарию в подбородок…
Лязгнув зубами, гегемон трудовых масс взбрыкнул в воздухе растоптанными сапогами и грянулся вместе со стулом на замызганный пол… Шкуркин, схватив его за грудки, поднял в воздух, потряс, и усадил на услужливо поданный Семёновым стул, доверительным голосом спрося: «А ещё – хочешь?»
Пролетарий, с глубоким раздумьем на узком челе, переспросил:«Б‑б‑блинов? Ещ‑щё хочу…»
«Павел Васильевич, может… ну его? Зачем он Вам сдался?»
«Э‑э… не скажите, Владимир Иванович… мне тут сообщили, что этот Цицерон общался давеча с тем пиратом, которого я в „Ароматном облаке“ замочил… а о чём мог общаться хунхуз с помощником машиниста?»
«Ну, я не знаю… может, перевезти чего надо, на паровозе…»
«Ага, ага… или поезд остановить посередь тайги, в условленном месте? Или… еще о чем? Минуточку, сейчас я его подбодрю…»
С этими словами Шкуркин немилосердно схватил пролетария за густую шапку не стриженных и давненько не мытых, сальных волос, проволок к выходу, где стоял полу‑ушат с грязной водой, куда посетители кидали окурки, и с размаху погрузил железнодорожника лицом прямо в помои…
«Брр‑урр… бль‑бль… у‑ааа… за чт… бль‑бль… то, барин… бль‑бль… ой, не надо, ой бль‑бль… а‑ааа!»
«Готов к диалогу?»
«Что… а‑аа… ко всему, ко всему, барин… не на‑а‑доть…»
«Ну, не буду… что от тебя ходя хотел?»
«Ничего, Христом Бо… бль‑бль… ничего… бль‑бль… всё скажу, не надоть!»
«Второй раз спрашиваю – что от тебя хотел ходя?»
«Да сущую ерунду – он хочет уголь поставлять для Уссурийки, и просил проверить‑хорошо ли в топке образчики будут гореть, которые он мне передал…»
«А чего он с этими образчиками в деповскую лабораторию не обратился? У них там и стенд калорификационный есть…»
«Чаво‑о?»
«Всё ясно. Где образцы угля?»
«Туточки вот… я ништо… я токмо аванс пропил…»
«Посмотрите, Владимир Иванович, что Вы скажете…»
«Странно… уголь как уголь… впрочем, я не инженер… хотя… позвольте – ка… эй, любезнейший! Одолжи‑ка вот тот ножичек…»
Совершенно невозмутимый буфетчик вручил Семёнову огромный тесак – которым только что кромсал ветчину…
«Ага… так я и думал – что‑то лёгким мне показался этот камешек… смотрите, слой бумаги, облепленный угольной пылью… а внутри – м‑м‑м, как пахнет… пироксилин? – похоже… а вот и детонатор, с огнепроводным шнуром… попадёт это в топку, шнур загорится… забавно…»
«И мне тоже… с каких это пор разбойники диверсиями занялись?»

Глава девятая. Пiраты Тiхаго Океану.

Достойное решение… идти во Владивосток!
Но как, каким именно путём?
Согласно довоенному маршруту, путь «Херсона» на далёкую Родину пролегал через Зондский пролив, причём предполагалась бункеровка в бухте Ломбок…
Положим, Голландия – вполне дружественное государство… да даже и по всем международным морским законам – «Херсон» не более как вооружённое торговое судно, под трёхцветным российским флагом и вымпелом правительственной компании. Значит, в любом нейтральном порту судно могло оставаться сколько угодно времени…
Капитан русского судна не думал, что голландцы будут чинить какие‑то препятствия нахождению в их водах… но увы, кроме международного права – есть право сильного… Японский военный корабль вполне мог, нарушив суверенитет голландской колонии, прихватить «Херсон» прямо во время бункеровки.
Учитывая, что в районе Зондского пролива были, согласно сообщению захваченных на английском паруснике газет, замечены японские вспомогательные крейсера «Ниппон Мару» и «Гонгонг Мару», прорыв через него вызывал обоснованные опасения…
Оставались иные варианты – Малаккский пролив; путь вокуг Явы; путь между Новой Гвинеей и Австралией в обход Зондского архипелага; можно было вообще попытаться обойти Австралию с юга, через полярные воды…
Однако Тундерман Первый решился на прорыв по кратчайшему пути…
Приближение к земле Суматры ознаменовалось пусть небольшим, но повышением температуры воздуха – но самое главное, резко повысившейся влажностью… стояла душная, тягостная жара… В кочегарках сразу увеличилось число обмороков, чего не было даже в Красном море… потерявших сознание матросов отливали из ведра забортной водой. Для подкрепления сил добрый корабельный доктор велел выдавать по половине стакана красного вина…
К слову сказать, Валера своё вино не пил – относя Лене, которая в самом минимально возможном неглиже отлёживалась на жёстких нарах…
Тропические ливни не приносили облегчения – однако скрывали «Херсон» от встречных судов… только один раз пароход British – Indian Co, встретившийся поутру, быстро свернул в сторону и тут же исчез курсом на NO…
Было очень интересно: Куда идут? Как скоро будут в порту? Как скоро телеграф разнесёт по всему свету известие, что крупный русский лайнер идёт Малаккским проливом?
Около двух часов ночи прошли One fathoms bank, у которой фарватер сужался до пяти миль… теперь – только вперёд…
И – как только тропическое солнце выбросило первый зелёный луч из ультрамариновых пучин тропических вод… прямо на встречу появился небольшой, однотрубный, двухмачтовый пароход с ясно видимыми иероглифами у якорного клюза, неторопливо идущий себе шестиузловым ходом на Запад…
Вахтенный, лейтенант Остолопов, с бессмысленной надеждой произнёс:«Я думаю, может… китайский?»
Рулевой, боцманмат Осип Перебийнос, с досадой ответсвовал:«Кой чёрт китайский… вон на флаге – красная фрикаделька… япошка, Ваш Бродь!»
«Алярм!»
И резкие звуки обще‑судовой тревоги выбросили из коек досматривавших последние сны русских матросов…
…«Кэт, чавой‑то? Мы уже таки тонем или всё‑же горим?»
«Спокуха, мать! Дыму не слышно, воды не видно, вроде не кренимся… может, за борт кто упал?»
… Застёгивая на ходу белоснежный китель, командир поднялся на мостик…«Да, точно японец… что же делать‑то? Буквально в двух шагах – Сингапур, связанный прямым телеграфным кабелем с Токио… пропустим торгаша – он на нас наведёт крейсер… надо его остановить! Прикажите – „Большой сбор!“»
Засвистали боцманские дудки, и скоро вся команда, кроме вахты – выстроилась на шканцах…
«Товарищи моряки! („Не мог он сказать – товарищи моряки“ – пишет Взыскательный Читатель. Тем не менее – взято из воспоминаний моряка торгового плавания… так обратился капитан пассажирского парохода к своим матросам, когда узнал – что у них в трюме начинает гореть потихоньку бертолетова соль… )
Мы ведем, и мы обязаны довести наш „Херсон“ до родного порта! Однако – посмотрите вдаль – вы видите японское судно… сейчас – война. Море – не место для прогулок, и любой неприятельский корабль – есть корабль вражеский… если мы его не остановим – он донесёт о нас, и скоро все мы окажемся в японской тюрьме…»
Строй команды глухо зароптал…
«Молчать! Слушай мою команду! Дети мои! Вы – простые русские люди… но наша Родина внезапно, без объявления войны, подверглась нападению подлого врага. Предательски, в спину – были убиты русские моряки Тихоокеанской эскадры, предательски – захвачены наши товарищи с торговых судов… Неужели мы позволим, чтобы коварный враг смеялся и радовался? Вам за Россию – обидно?»
Из строя выступил седовласый боцман Мыкола Раздайбеда… снял бескозырку, перекрестился…
«Мабудь, Ваше Бла‑ародие, усе так думають, шо Россыя нам мати… а шо, може, вломим пизды тем япошкам?»
«Спасибо, матросы… не сомневался в вас… слушай мою команду! Аварийные инструменты – ломы, топоры, лопаты – разобрать! Господа офицеры! Прошу Вас возглавить Ваши вахты! Будем швартоваться борт ‑о‑борт с ходу! Аврал! Отомстим за „Варяг“!»
Через несколько минут на борту «Херсона» закипела бурная деятельность… мгновенно были разорены все пожарные щиты… завсегдатаи кабацких драк доставали припрятанные кастеты и матросские ножи… Те, кому аварийного имущества не досталось – расхватывали со шлюпок багры, отпорные крюки и даже тащили ручки от швабр… Кок раздавал с камбуза разделочные ножи и капустные сечки – умоляя:«Братцы, только с возвратом – а то весь рейс вы у меня одну кашу шамать будете!»
«Куда, куда? – Пассажирам вход воспрещён!„… на мостик вбежали бородатые, худые мужчины, с горящими адским огнём глазами… “Кэптайн… ми есть с Вами вместе! Дас ист буттем Вас помогайт! Ми есть коммандос, проклятий ингленд мало‑мало либен резать…» «Да делайте что хотите!» «Данке шён, кэптайн, форверст, камераден!»
За левый борт вывалили на манильских тросах кранцы – для сбережения борта… из всех трёх труб русского корабля повалил густой чёрный дым – в топках горели дрова, обильно смоченные нефтью… («А что, уголь закончился?» ‑пишет Взыскательный Читатель. А как, по Вашему – топки разжигают? Не лучиной же!)
Заложив крутую дугу – «Херсон» мало‑помалу набирал ход, быстро нагоняя японский пароход…
… Вахтенный штурман Накадзима Кобаяси с удивлением смотрел на странные эволюции длинноносых варваров… Сначала разминувшись с «Хиросима Мару», неизвестный – судя всему – пассажирский пароход теперь приближался с кормы…
«Интересно, что он делает, и зачем ему это надо?» – неторопливо подумал японец, рассматривая поднятый на стеньге неизвестного судна голландский флаг – отчего‑то перевёрнутый…
Между тем неизвестный пароход приблизился настолько, что блеснувшее на его чёрном борту название, выведенное золотыми буквами – можно было разглядеть невооружённым глазом «Ксе‑е‑п‑к‑о‑х»… (ХЕРСОН)
Выйдя на траверз «Хиросимы», «Ксепкох» вдруг резко изменил курс – нависая над ней своей высокой надстройкой… и тут по рубке торгаша хлестанул первый залп снятых с миноносцев митральез…
Зазвенели разбитые стёкла, полетели в разные стороны щепки – калеча не хуже пуль… а пули полудюймового калибра, попадая в жёлто‑кожие тела японцев – оставляли огромные рваные раны…
Со стоном сминаемого металла соприкоснувшись планширем, высекая снопы соломенного цвета искр – «Херсон» навалился всем бортом…
«Полундра!!»
«Фан ундер – падает вниз!» – кричали петровские учителя, голландцы, предупреждая на саардамской верфи царственного плотника об опасности…
И как падало вниз – сметая всё на своём пути, тяжёлое дубовое бревно – так посыпались русские моряки на палубу японского судна…
В распахнутых на груди голландках, сквозь которые виднелась «морская душа» – тельняшка, русские с отчаянными, вгоняющими в ужас воплями – которые скоро сменились тяжёлыми сочными ударами – напали на японцев…
И скоро свежевымытая палуба японского угольщика была обильно забрызгана красным…
…«Dоn't shoot! I'm – Englishman! I'm not the Japanese! You don't dare to kill me!» – рыжий и конопатый «маркони» скорчился в углу радиорубки…
Вилли Штейн, по прозвищу «Лев», размахивая окровавленным тесаком, вожделеюще усмехнулся, а потом просто радостно оскалился:«О‑о‑о, вундербар! Англичанин – это очень хорошо! Дас ист фантастиш! Я так и знал, что встречу сегодня англичанина. Gott, bestrafe England!
Ну, англичанин, давай, я тебе чего‑нибудь отрежу… хочешь, сначала – нос, хочешь – ухо… например, левое… люблю я погрызть хрящики…»
В этот момент радиоприёмник что‑то мелодично, канареечной трелью, пропищал, помаргивая зелёной лампочкой на эбонитовой консоли…
Питер Бота, до войны трудившийся телеграфистом в железнодорожной конторе, поднял вверх, на уровень плеча, сжатые в кулак пальцы – принятым в коммандос сигналом призывая всех к молчанию…
«Так, английская собака, это кто вас, английских свиней, захватил?»
«Они японцы…»
«Какая разница… отвечай, тварь, а то кастрирую – и заставлю яйца сожрать!»
«Я… мне приказали… я не хотел! Пощадите!!»
«Садись за аппарат, и передавай… да смотри мне – я азбуку знаю!»
«Питер, я не понимаю… а ты сам не можешь?»
«Заткнись, Вилли… у каждого телеграфиста – свой почерк… передавай. Захватили МЫ – русский пассажирский пароход. Куда его доставить?»
Аппарат снова запищал…
«Ага, ага… Остров Raffles»
… Тундерман Первый, как тигр, метался по мостику… перед ним, комкая в руках широкополую шляпу, понуро стоял Питер Бота…
«Ну, за находчивость – хвалю… не получив ответа – японец бы стал разыскивать свой пропавший угольщик… а так – мы выиграли… а что мы выиграли? Пару часов? Пока они не догадаются, о том, что‑то не так, и снова начнут разыскивать…
Ну хорошо, спасибо… Вы свободны… да, а где англичанин?»
«Лев» Штейн, ковыряя спичкой меж зубов, задумчиво отвечал:«Кэптайн… его ест великанский волна за борт шнелль‑шнелль смыть… Es ist schade!»
…«Господа офицеры! Вначале – я думал, просто пройти мимо японского крейсера, изображая – что мы идём под конвоем… но понял – это не реально. Потому как японский командир обязательно захочет осмотреть такой ценный приз. Поэтому – поступим так… Прежде всего, мне нужны добровольцы! Три кочегара, механик, рулевой… и офицер… отставить офицера! Добровольцев – поведу лично я…»
… Маленький островок, впрочем – обладающий отличной, закрытой от преобладающих ветров якорной стоянкой, был назван в честь сэра Thomas Stamford Raffles, который намеревался открыть здесь торговое представительство английской – (Ост) Ист – Индийской компании. Однако после переговоров с султаном Джохора ему удалось заключить гораздо более выгодное соглашение – арендовать весь остров Сингапур… на котором, впрочем, в далёком 1819 году жило всего несколько семей бедных рыбаков…
Буквально за несколько месяцев численность жителей нового поселения достигла пяти тысяч человек – впрочем, по мнению англичан – человек там жило как раз очень мало, а остальные – были просто китайцами…
Ко времени нашего рассказа – Сингапур трёхсот‑тысячный стал коронной колонией – важность которой неизмеримо возросла после открытия Суэцкого канала! Этот город‑остров становился главной базой RN на Востоке… Впрочем, людей – в английской интерпретации – там по‑прежнему жило немного…
К вечеру на рейде Сингапура, на котором стояли два британских крейсера – увидели, как к маяку на острове Райфлз, у которого на якоре стоял принимавший уголь с парохода «Ниитака‑мару» японский вспомогательный крейсер «Ниппон Мару», понуро направляется огромный трёхтрубный пароход, с приспущенным с приспущенным русским торговым триколором… конвоируемый гораздо меньшим, каким‑то замурзанным пароходиком под гордо развевающимся флагом Японии…
Коммодор Чейни, наблюдавший эту сцену с мостика «Кресси», указал биноклем, зажатым в холёной, затянутой лайковой перчаткой руке на эту поучительную картину своему гостю – капитану Джонсу с «Дрейка»:«Вот Вам, мой друг – апофеоз царизма… колосс на глиняных ногах! Маленькая и бедная Япония – но ведомая и руководимая нами, англичанами – царит в океанских просторах!»
«Разгрызи меня Господь, коммодор… но неужели „русски“ не могли хотя бы удрать?»
«О‑о, капитан… они трусливы даже для бегства!»
Между тем «Хиросима‑мару» под приветственные крики «Тенно хейку банзай! Банзай! Банза‑а‑ай!» приблизилась к своему сэнсею… Это было очень крупное – по японским меркам – судно… одно из восемнадцати самых крупных торговых судов, принадлежащих до мобилизации компании «Ниппон Юсен Кайса» – гордость её флота, построенное на верфи «Мицу‑Биши Доккура энд Энджин Воркс ‑Нагасаки»… длиной 133 метра, тоннажем 6172 тонны… Скорость «Ниппон ‑мару» достигала 22 узлов, да её и проектировали как крейсер… и вооружена она была для своего класса вполне приемлемо…
Так что «Херсону» пришлось бы туго – встреть она японский корабль вместо угольщика в узком проливе…
Внезапно под штевнем «Хиросимы‑мару» начал подниматься белый бурунчик… пароход увеличивал скорость…«Смотрите, капитан, япошка хочет подрезать флагману нос! – Да, друг мой, это – чистое пижонство…»
Но угольщик – собирался резать не нос… На вспомогательном крейсере началась встревоженная беготня, над передней трубой – вырос султанчик белоснежного пара – и до зрителей донёсся рёв пароходной сирены… потом прогремел предупредительный выстрел!
Но «Хиросима‑мару» – всё ускоряла и ускоряла ход – пока с грохотом, треском и скрежетом – не вломилась прямо в мидель «Ниппон‑мару»!
Спустя несколько минут на баке японского угольщика прогремел мощный, сдвоенный взрыв… и сцепившиеся суда закрыла туча дыма и угольной пыли…
… Валера Петровский, загребая одной рукой, плыл к «Херсону» – на которой взлетел андреевский крест – кормовой флаг русского вспомогательного крейсера… второй рукой он придерживал тело Тундермана Первого, контуженного при взрыве боевых зарядных отделений вынутых из трюма торпед, входивших в поставляемый вместе с миноносцами боекомплект… до русского корабля было ещё очень и очень далеко…
И не известно – сумел бы он выгрести против приливного течения – довольно сильного – если бы из тучи дыма не вынырнул паровой катер, с тонкой, почти самоварной трубой, и мачтой – похожей на зубочистку – на которой, между тем, гордо развевался вымпел Министерства Иностранных Дел Российской Империи… две скрещённые пальмовые ветви миротворцев под двуглавым российским орлом…
«Вы что творите, да ещё прямо напротив английского порта? Что скажет Даунинг‑стрит?»
«Купаемся мы здесь…»
«Кто – нибудь ещё… купается?»
«Нет, только мы двое и сумели в воду спрыгнуть… япошки стали из винтовок и пулемёта стрелять… так все наши на палубе и остались…»
«А японцы?!»
«А японцы, по дикости своей, не соблюли „Правил противодействия столкновению судов на море“… не прогнозируемая случайность, форс‑мажор…»
Тем не менее, не прогнозируемая случайность продолжала развиваться своим чередом… Если «Аудентес фортуна юват», так уж действительно, – «Смелым – везёт»…
«Хиросима‑мару» врезалась как раз на уровне переборки между машинным и котельным отделением… при таране погиб инженер ‑механик Джон Граффтон – чистокровный японец… ничего удивительного! Англичане замещали треть офицерских должностей в японском Императорском Флоте…
Командир, капитан второго ранга Хосуява Тамагочи – погиб при взрыве русских торпедных зарядов…
Так что возглавить борьбу за живучесть было просто некому… тем более, что во время бункеровки японцами были отдраены все горловины угольных ям…
Медленно заполняясь водой, «Японские глаза» мало‑помалу кренились на подбитый борт, увлекая за собой «Глаза Хиросимские»…
(«При чем здесь глаза?» – восклицает Взыскательный Читатель… так ведь для сбережения от злых духов сначала японцы на своих джонках рисовали изображения «ками» – богов… потом – только глаза этих богов, чтобы джонка видела – куда плывёт… а затем просто писали, мол, «глаза» – то есть «мару»)
Приняв на борт поднятых с воды Петровского и Тундермана Первого (по иронии судьбы – уцелевших: самого старшего и самого младшего из команды брандера) – и получив от русского консула пачку газет, которые последний (вот и говори об отсутствии интуиции) нахватал прямо на пирсе, «Херсон» торжественно проследовала мимо Сингапура, вступая в воды Тихого Океана…

Глава десятая. Пираты против воров, или лопатой – по черепу…

…«Владимир Иванович! Владимир Иванович, просыпайтесь, пожалуйста…»
Никакого воображения у некоторых – ныне штатских. Нет бы гаркнуть в ухо:«Аврал! Все наверх!», или просто:«Рота, подъём! Тревога!»
Семёнов с трудом приоткрыл глаза… Как там у Николая Васильевича – «Поднимите мне ве‑е‑е‑еки‑и‑и…»
Вчерась вместе с уважаемым Павлом свет Васильевичем, для снятия напряжения, приняли – пока готовили специальное сообщение по всем станциям Уссурийской дороги о «минированном» угле – некоторое количество конфискованного китайского ханшина…
Правильно его городовые у ходей отнимают… Чистая отрава… а с людьми что делает проклятый напиток даосов!
Например, ночью 1 января крестьянин Айзетулла Давыдов, отведавший ханшину, проезжая по Устинскому переулку, затеял с извозчиком из‑за денежных расчетов ссору и произвел буйство. Буяна отправили во Владивостокский полицейский дом.
Находясь в камере, Давыдов начал снова буйствовать, причем разворотил кирпичи печки, разрушил печные решетки, отбил штукатурку, поломал форточки, сломал висячий замок у двери и разбил в окнах 12 стекол, после чего успокоился и мирно заснул. (случай подлинный)
Конечно, до такого Семёнов со Шкуркиным не дошли… просто припечатали сургучной печатью к столу усы городового Дырки… а зачем он спит на дежурстве!
Теперь Владимир испытывал муки похмелья – и ещё маялся, согласно учению доктора Фрейда, комплексом вины… благо что освободившийся, не иначе, как с помощью полицейской «селёдки» городовой Дырка стоял у него в ногах, злобно сверкал глазами и топорщил остатки неровно обрезанных усов…

«Владимир Иванович, давайте собирайтесь…»
«А… где я?»
«Так в камере… в дворянской, Вы не волнуйтесь! Здесь клопов и прочей мерзости – очень мало, практически нет…»
«А кто… кхм‑кхм… меня туда посадил?»
«Так ведь Вы сами у этого остолопа ‑у, у‑у, храппаидол! Будешь ещё спать на дежурстве? Будешь‑будешь… куда ты нахрен денешься… – ключи с пояса отцепились и в камере изнутри заперлись! Не хочу, говорите, ничего! Устал я от света, хочу покоя и тишины…»
«А как Вы тогда зашли?»
«Ну, это у нас специалист есть… Глист, погоняло у него такое… Знатный форточник!»
И вправду, в «дворянской» обозначился субтильный субъект – приветливо улыбающийся Семёнову всеми своими редкими и гнилыми зубами.
«Представьте, сквозь прутья оконной решетки пролез! Уникум, ему бы в цирке выступать, стал бы человеком – каучуком…»
«Обижаете, господин начальник… я не фигляр! А человеком я на Зерентуйской каторге стал, уж пять лет как короновался…»
«А ну, брысь… ну, вставайте же…»
Пол камеры предательски качнулся, но бывалый марсофлот устоял… баллов шесть всего, ерунда‑с!
«Где, говорите, у Вас гальюн?»
«Что? А, Вы про парашу…»
«На что мне сейчас Параша, в… сколько сейчас – в шесть часов утра? Это лучше вечером…»
Тем не менее – холодная вода быстро прояснила гудящую голову… очередной день сыска начинался затемно!
«И куда мы сейчас?»
«Не поверите – на Алеутскую… такое ощущение, что все события у нас с Вами происходят на крохотном пятачке возле вокзала… а впрочем, чему удивляться – бан, это такое бойкое место…»
«Баня?!»
«Не‑е‑ет. Это от еврейского банхоф, то есть вокзал… и где ещё быть малине – сиречь воровскому притону, как не у бана? Тут и угол уведенный спокойно распотрошить можно… ну, чемодан краденный… и фрая залётного маруха своему ивану под перо подставит… то есть вокзальная шикса организует вооружённое ограбление… а Вы, дорогой мой, запоминайте терминологию, в жизни всё пригодится…»
У входа во двор, возле запертых чугунно‑решетчатых ворот, навытяжку стоял бравый дворник Сунь, с медной начищенной бляхой на снежно‑белом халате, надетом поверх ватной куртки…«Дараствуй, командира… давано надо твоя приходить, маро‑маро безобразника забирай… Моя давано‑давано говорить, командира зачем не приходить?»
«Ладно, Сунь, исполнились твои мечты… дома?»
«Да, начарника, все – все дома, маро‑маро спать, потому как всю ночь шибко шуметь, господа берэтаж спать не давай!»
«И чего же они там шумели? Сейчас посмотрим…»
Пройдя через двор с поленницами дров, кучами золы и аккуратными, чистенькими бочками, в которые китайцы собирали… э‑э‑э… отходы жизнедеятельности (счастье, что по зимнему времени эти отходы почти и не пахли!) борцы с криминалом, скрипя сапогами по свежевыпавшему снежку, подошли к лестнице, ведущей в полуподвал.
«Владимир Иванович, а у Вас, извините, оружие есть? М‑да… в чемодане, значит… ну, держите вот мой „Бульдог“, только за‑ради Бога, не пальните мне в спину… нет, он бескурковый, просто жмите вот на крючок и всё… да что я… мне не впервой, как там у Щедрина – послал капитан‑исправник свою фуражку, этого было достаточно…
Ну, Господи благослови… ВСЕМ СТОЯТЬ! ПОЛИЦИЯ!
М‑да… то‑то мне показалось, странной такая… мёртвая тишина…»
И действительно – обитатели этого полуподвала вряд ли когда уже побеспокоят жителей бельэтажа…
В маленькой, сводчатой комнатке, где чадила под почерневшем от пыли, с висящими по углам клочьями паутины потолком «летучая мышь» – стоял сырой, душный, медный запах свежепролитой крови… В свете слабенькой лампы, в которую явно следовало бы добавить керосина, залившая:деревянный стол, с горой грязной посуды и опрокинутым штофом, железную кровать с никелированными шариками и лоскутным разноцветным одеялом, доски давно не метённого пола – кровь казалась чёрной…
Шкуркин нагнулся и потрогал кровавую лужу пальцем:«Ого, свеженькая… только что не дымиться…»
Семёнова опять замутило… но на этот раз он сдержался – привычка, великое дело…
«Владимир Иванович, отдайте мне револьвер, а то – не приведи Бог, уроните… и сходите, пожалуйста, во двор – пусть Сунь понятых приведёт… эх, черт, черт возьми, что‑то мы опять опаздываем… надо же, три трупа, одна из них баба ‑эк, она умом‑то пораскинула, по всем стенам ошмётки, а ещё говорят, что у блондинок мозгов нет…»
«Блуа‑а‑а‑а‑а…»
«Бульдог» вывалился из разжавшихся пальцев, упал на кедровые половые плахи, и громко бабахнул… тупоконечная револьверная пуля шарахнулась рикошетом по белёным стенам, оставляя на них красно‑кирпичные царапины, и впилась в дубовую дверцу платяного шкапа.
Дверца распахнулась, и из шкапа спиною вперёд вывалился черноволосый субьект с трехдневной щетиной на горбоносом лице… подёргал левой ногой и затих.
«Поздравляю, Владимир Иванович, с удачным Вас выстрелом!»
«Господи, это что же – я его убил?»
«Сейчас посмотрим… ага! Как же! Убьёшь такого одним выстрелом, да ещё и не прицельным… Эй, кацо! Давай, просыпайся…»
«Грузинец» приоткрыл карий глаз и тихим, задушевным голосом, доверительно спросил:«Ви полыцыя, да?»
«Да, генацвале… по твою пропащую душу пришли! Давай, собирайся, горный орёл!»
«Вах, дарагой! Канэшна! Заберите мэня в турму, пжалуста.»
«Что же это ты нынче такой покладистый, а? Ты что, всегда так полиции радуешься?»
«Нэт, слюшай… только сэгодня! А… японэц уже ушёл, да?»
«Родной мой, у тебя что, белая горячка? Ближайший от нас японец на Хоккайдо – сейчас свой недоваренный рис пополам с сырой рыбой кушает…»
«Нэт, мамой кланус! Дворник здешний – японэц, это он наших – всэх зарэзал!»
Шкуркин с размаху ударил себя ладонью по лбу:«Чёрт, чёрт, говорил же мне князь, что японцы букву „Л“ не выговаривают! Знал же я, прекрасно это знал, просто забыл!! Наверх, Владимир Иванович! Впрочем, где теперь подлеца Суня найдёшь…»
А и искать не пришлось – японский дворник стоял в арке ворот, уже наполовину распахнутых, и мирно постукивал пешней, скалывая с поребрика желтоватый лёд (не иначе, лентяйка‑кухарка помои выплеснула)…
Увидев полицейских, выскочивших, как ошпаренные, во двор – Сунь уронил своё орудие и пустился со всех ног взапуски, только подшитые кожей валенки засверкали…
«Стой! Стой, стрелять буду!» – Шкуркин бросился вдогонку за подозреваемым… Владимир же, пробегая через арку – поскользнулся – и грянулся ничком, больно ушибши локоть…
На Алеутской, между тем, Шкуркин схватил беглеца за плечо, рывком развернув его по инерции на 180 градусов, так что теперь перед приставшим на колено Семёновым была обтянутая серым японская спина, загораживающая его от напарника…
«Ура, взяли» – подумал было Семёнов… не тут‑то было! Японец рубанул ладонью по руке Шкуркина – и «Бульдог», кувыркаясь, улетел в сторону… вторым ударом – тоже пустой ладонью – японец в кровь разбил нос противника… тут бы ему и ретироваться!
Однако кровожадный сын богини Аматерасу откинул полу фартука – и извлёк из‑под неё блеснувший в свете последних, гаснущих звёзд клинок сая – японского кинжала, сильно напоминавшего меч, только нижняя часть клинка несколько расширена и утолщена – так что им можно не только колоть – сколько удобно рубить…
И быть бы Шкуркину непременно зарубленным…

Если верить Брокгаузу и Ефрону – пешня, служащая для порубания льда, – состоит из четырехгранного куска железа в ѕ аршина длины, от 5 до 10 фунтов веса, оканчивающегося хорошо отточенным заостренным концом. Пешня насаживается на прочную дубовую палку (пеховье) длиною в 2 аршина, всё так!
И этот инструмент был первым – что попалось Семёнову под руки…
Рассказывать очень долго – на самом деле всё заняло считанные секунды!
Успокоиться – взять себя в руки – взять в руки пешню – вспомнить, как показывал старый боцман на Таймыре – прицелиться – и…
«На вельботе довольны!
Кричали: Эхой!
Загарпунил кита наш гарпунщик лихой!»

… Вот интересно – откуда берётся СТОЛЬКО официальных лиц, когда уже всё закончилось? В невеликом полу‑подвальчике сразу стало тесно, жарко и накурено… громко стучали подкованные сапоги, брякали жандармские шпоры, скрипело стальное перо?84 по заранее линованной бумаге протокола…
…«были найдены мёртвые трупы – двоих неизвестных мужчин и одной женщины: которая опознана как содержательница притона Мария Шапоренкова, двадцати двух лет.
При осмотре квартиры был найден потайной ход в подвал, имеющий несколько отделений. В одном из этих отделений был найден прятавшийся там под ворохом тряпок неизвестный мужчина – грузин с паспортами на имя Павла Чикашуа и Павла Хундахадзе.
При обыске у задержанного было обнаружено три заряженных новейших систем револьвера, номера RS‑112, hK‑35 и НТ‑1189, один кинжал, предметы грима и переодевания, как‑то краска для волос „Океаник“ и парик рыжий, а также некоторые вещи, находящиеся в розыске, как принадлежащие убитому потерпевшему Вишняку, а именно портсигар жёлтого металла, с вензелем „В“ и выгравированной шестиконечною звездою на крышке, и часы карманные фирмы „Лонжин“, белого металла, с надписью „Дорогому papa от работнiковъ Хабаровскаго фiлiала“.»
«Слушай, сын Кавказа – а что ты тогда так очковал? Чего менжевался, коли у тебя арсенал больше, чем у Владивостокской крепости?»
«Вах, слющай… ми его поговорить прыгласили, э? Чай‑май попить, харчо‑марчо покющать… а он вдруг как вскочил, да! Как начал рубить! Я нэ трус… но я боюс!»
«А ты, значит, в засаде сидел? А зачем? Чего хотел узнать, ?»
«Слющай, началник, вези уже скарэй турма – толко в камерэ гаварыт буду, да!»
…«Кроме того, был обнаружен тайник в печке, где находились: поддельная каучуковая печать для паспортов Одесского мещанского старосты; подушка для краски со следами оттиска другой печати меньшего размера, при внимательном осмотре совершенно идентичная с печатью Сызранского мещанского старосты на паспорте задержанного, именующего себя Хундахадзе; поддельная борода и усы; офицерская форма, инженерного ведомства поручика, погон (один) армейского капитана и бинокль фабрики „Краузе“, который также, видимо, принадлежал покойному Вишняку, что следует из гравированной надписи „Украдено у Вищняка… “»
«А чего нового ты, Пётр Аввесаломов Мжавия, он же Гоглидзе, он же Жопуа (прости, Господи, ну и имечко – „Абыдеть хочишь, да?“ – на хате тебя обидят, не переживай!) можешь нам рассказать? Про то, как тебя разыскивает тифлисская сыскная, за надругательство над купеческой дочкой Натэллой Парцвания? Взломщик ты наш, лохматых сейфов! Да за одно это – место твоё, лаврушник, под нарами, возле параши… Или про то расскажешь, как тебя гоняла новониколаевская полиция? По подозрению в убийстве десятника Ивана Бабушкина, который деньги на всё депо вёз, да не довёз? („Дакажите, да? Игдэ туруп? Может, ваш Бабушкин‑Дэдушкин с дэньга сам сбэжал?“) Ну хорошо, а то, что ты подстрелил городового Охрима Задуйвитер, в Благовещенске – из браунинга – тоже будешь отрицать?»
«Э‑э, слюшай, зачем старое вспоминат?»
«За тем, что мы не любим, когда в полицию стреляют… счастье твоё, мерзавец, что ты его только ранил… а то устроили бы мы тебе сейчас попытку побега… а так – ничего! Вот сейчас подойдёт наш сторож Ким Ир Чен…»
«Зачэм сторож?»
«А ты не напрягайся, милай… вставит он это тебе в задний проход шомпол – да и прокрутит пару раз… чтоб тебе повеселее жилось… а потом надо привыкать! Проход разрабатывать. В хате тебя уж заждались, насильник ты наш, пока не проткнутый…»
«Вах! Зачэм так гаварыш! Ти какой‑то нэ такой, да? Э, пракурора хачу!»
«Будет, будет тебе прокурор… Дырка!»
«И‑и‑ййаа!»
«Где у нас сейчас Прокурор?»
«Так что в кандее парится…»
«Опять? За что на этот раз?»
«Нос откусил‑с… так, хунхузу одному, беспредельщику… он ведь, Прокурор, всё по понятиям норовит, на всё у него свои черно‑ходские законы да воровские правила… а какие у них, китаёз, в банде правила?»
«А как ты думаешь, братец – проткнёт он этого… Жопуа?»
«Беспременно проткнёт‑с… а как же! Прокурор – он человек справедливый…»
«Ну, спасибо… так что вот, Авессаломыч, готовься… тихой тебе семейной жизни, совет да любовь! Отправим мы тебя, дорогой, в помещение камерного типа, оно же карцер, оно же кандей – на романтическое свидание… и не благодари меня, не надо! Всегда рад помочь обрести простое, женское счастье!»
«Э‑э‑э… нэ хачу!!»
«Да ладно, не вопи ты, пока ещё джыгит… может, тебе ещё и понравиться, а?»
«Вай‑вай, памагыте, луди, кито нэбудь!!»
«Ну, что орёшь? Тебя же не ебут… пока… а ну, колись до самой ещё не раздолбанной жопы – ты Вишняка убил?!»
«Я убыл, только в кандей нэ надо…»
«За что убил?»
«Да так, дэньга мал‑мало бирал…»
«Ага, запираемся… Дырка! Сходи ‑ка в аптеку за вазелином, мы ведь не звери…»
«Вай, ищщо и Вазэлина позовёте? Нэ надо! Нэ надо Вазэлина, всё скажу…»
И рассказал Мжавия, он же Жопуа – интересную историю…

(Ретроспекция.
Купец Вищняк – был ссыльным… что из того? Да когда основатель крупнейшего торгового дома Кунст впервые в 1860 ‑то году попал на гостеприимные берега Золотого Рога – из полутора сотен жителей Владивостока ссыльных было около ста человек, а все остальные – были беглые из Поднебесной Империи…
Как в далёкой Австралии – быть ссыльным на Дальнем Востоке, вовсе не было позорным… Например, ссыльным был однофамилец нашего героя – Яков Лазаревич Семёнов, купец – который первым из европейцев наладил экспорт в Шанхай и Кантон владивостокских трепангов и морской капусты. Ссыльным был Бронислав Иосифович Пилсудский, знаменитый этнограф, изучавший быт и нравы местных аборигенов…
Да мало ли… Ссыльные лечили и учили, исследовали неизведанные края, варили пиво и производили колбасу…
Вишняк «пёк блины»…
Паспорт! Великий Лесков знал, о чём писал – когда тульского крвивого Левшу увозили в дальние края без «пачпорта» – недаром сказал старый кузнец:«Эх, какой мастер… БЫЛ!»
В 1832 году при деятельном участии Николая Павловича был составлен свод уставов о паспортах и беглых. Этим законом получение паспортов предписывалось всем сословиям без исключения: «Никто не может отлучиться от места своего постоянного жительства без узаконенного вида или паспорта».Причём это было действительно так – даже губернатор не мог выехать за пределы своей губернии на срок более двух дней, причём паспорт ему подписывал сам Император!
Беспаспортному в николаевской России светила каторга!Не менее строгие порядки устанавливались и относительно сроков действия документов. Любое лицо с просроченным паспортом приравнивалось к беглым. Единственное исключение царь‑солдат сделал для вышедших в отставку, причем вне зависимости от их прежнего чина и звания. Отставные солдаты, как и отставные офицеры и чиновники, вместе с женами и детьми получали бессрочные паспорта и могли путешествовать, покуда позволяли средства, и выбирать любое место для жительства.
Кроме того, Император Николай Павлович ввел обязательное правило для регистрации приезжих в полиции. Любой хозяин гостиницы или домовладелец обязан был без промедления сообщить о госте в полицию. Правда, для удобства жизни привилегированных сословий потом были сделаны некоторые послабления в применении этой нормы. Регистрировать в гостиницах позволялось не сразу, а через три дня после прибытия гостя. Так что снимавшие номер на ночь для развлечений могли не опасаться, что будут зарегистрированы их имена и имена их спутниц.

Однако же, в 1903 году в России принят Устав о паспортной системе, где утверждается, что «никто в Империи не обязан иметь документы на право проживания в своем постоянном местожительстве». «Свобода, блин, свобода, блин, свобода!»
Тем не менее на фабриках и заводах, на которые распространялись правила о надзоре, рабочие, по требованию полиции, должны были иметь разрешение на проживание, даже если предприятие расположено в их постоянном местожительстве. В России либеральнейшим установлением снова вводится ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ выдача паспортов и паспортных книжек, например, при выезде за пределы губернии… При выезде за границу паспортный сбор достигал ста рублей!
Бессрочные паспортные книжки получают «призреваемые в богадельнях, вдовы низших чинов, отставные чины и вдовы этих чинов, горнозаводских рабочих с правом низших чинов». Без паспорта же – можно было отлучаться в пределах только своего уезда не далее 50 вёрст и не более, чем на год.
Видом на жительство были эти самые паспорта или паспортные книжки, именуемые в узких кругах «блинами».
Вот их‑то и «пёк» предприимчивый бывший одессит…
Дело, кстати, было в местах не столь отдалённых – широко развито!
Очевидец пишет:«С помощью отыскавшегося в колонии ссыльно‑поселенцев и состоявшего из нескольких фальшивых печатей „паспортного бюро“, заключенного в круглую жестяную коробочку из‑под монпансье и несколько лет провалявшегося без употребления, мы смастерили два фальшивых документа: проходное свидетельство, якобы выданное мне якутской полицией по окончании ссылки для свободного следования в Херсон, и паспорт – книжку на имя мифического инженера‑технолога II разряда (существуют ли такие, мы, впрочем, не знали) какого‑то Ивана Алексеева.
Недостающие печати вырезал для нас шлиссельбуржец Мартынов, в то время находившийся в Якутске. Кроме того, один чиновник дал мне свой настоящий паспорт, которым я мог пользоваться лишь в случаях крайней необходимости, например при прописке в больших центрах Европейской России.
Проходное свидетельство на мое имя было сделано настолько удачно, что якутский полицмейстер Темников, увидевши его, пришел в восторг и просто ахнул от изумления, до того ловко была подделана его подпись. Это свидетельство я имел в виду предъявлять, если бы меня узнали по дороге».
Ну разумеется, без связей с «деловыми» весь бизнес Вишняка был бы убыточен – «политики» народ, как правило, не богатый…
Поэтому и он знал многих – и его, к сожалению, тоже – знали…
Так что когда среди «фартовых» рыцарей ножа и топора, романтиков с большой дороги – разнеслась весть, что «Пекарь» разыскивает не просто инженера, а инженера ссучившегося – эта весть быстро дошла до заросших густым чёрным мехом ушей абрека Мжавии…
Рассуждал указанный сын Кавказа очень просто… Инженер – это камни… зачем еврею камни? Если это не золото? И зачем еврею не просто инженер – а «порчак» – если это золото не украдено у казны?
И ведь такой инженер на примете у Мжавии был… Иоахим фон Бреннер, переведённый из Лейб – Гвардейского Сапёрного батальона во Владивосток ТЕМ ЖЕ ЧИНОМ…
Увы, фон Бреннер был игрок… и как его духовный предок, тоже инженер, Герман – слишком многое ставил на тройку, семёрку и туза… да и обдёрнулся!
Перевод – решением Офицерского собрания, которое утвердил командир батальона, генерал‑майор Свиты Е. И.В. Ласковский – был для фон Бреннера холодным, отрезвляющим душем… одно время, утратив форменную шапку с золочёной медалью «За Балканы» – он вообще бросил было играть…
Но – повадился кувшин по воду ходить…
Для всех читателей советую – никогда ни во что не играйте… потому что даже если Вы – учёные, и не играете на «просто так» – то есть на собственную задницу… то, играя, например, на «ничто» – можете в случае обязательного проигрыша услышать:«Извини, брателло – для меня ничто – это десять штук…»
И хорошо – если это всего лишь десять штук сигарет… потому что слово «штука» – может толковаться как «тысяча»… ввек тогда Вам не расплатиться!
Так вот и фон Бреннер, забредший в катран – сиречь место для азартной карточной игры – был каталами сначала выведен, потом подкормлен, потом подсечён и на крючок пойман, как он не трепыхался…
И ещё совет… раз уж проиграли – то есть допустили такую глупость, что вообще начали играть, потому что выиграть у каталы можно только тогда – когда он Вас приваживает, подкармливает, как глупого карася… то знайте, что платить придётся обязательно! Нет, то есть если Вам не жалко своё здоровье… не платите! Вот для таких, очень самоуверенных, и был приглашаем Мжавия…
Если проиграли – а денег нет – попробуйте договориться… Вам обязательно пойдут на встречу, либо уменьшат сумму, либо предложат отработать…
Честно говоря, хотя деньги Мжавия очень любил, он хотел от фон Бреннера иного – а именно, хотел услуг человека, не только могущего достать взрывчатку (это‑то как раз не самое сложное), сколь умеющего с нею обращаться…
Была, знаете, у Мжавии чистая, святая, хрустальная детская мечта – ограбить банк…
И вот эта мечта, судя по всему – разлетелась, вдрызг разбитая экс‑дворником Сунем…
Нет, сначала всё шло благополучно… Свести фон Бреннера с Вишняком, который имел неосторожность купить у казака за пять сотенных собственную мучительную смерть в виде пожелтевшего листа рисовой бумаги… потом отловить Пекаря… маленько его попытать… найти карту, передать её для изучения тому же фон Бреннеру (а не убежит? нет, после того, как на его глазах поговорили с Вишняком – а потом заставили тянуть за один конец бечёвки, намотанный Вишняку на шею – а за второй тянул Мжавия… вряд ли убежит!)… потом предвкушать, как вот‑вот обломится…
Не обломилось… а обломалось!
Жадность подвела…
Зашёл как‑то в малину дворник местный… дворников деловые не любили! Потому как они, как правило, все стучали полиции – кто, когда и с кем… опять же, постоянно были понятыми… нет, не любили, и край!
Но этот дворник – заставил себя слушать – для начала, пригвоздив язык покойной Машки Шлёп‑Ноги прямо к дубовой столешнице чем‑то весьма острым…
Хорошо, Мжавия доблестно спрятался в шкапе – заранее, до прихода дворника отступив на подготовленные позиции… как знал! А может, и знал – звериное чутьё у некоторых уркаганов – не выдумка…
Когда дворник предложил обескураженным фартовым (язык пригвоздил – экий беспредельщик! Впрочем, Машке это могло бы и на пользу пойти – раздвоенным языком работать забавнее… ) – за долю малую – исполнять приказы Божественного Тенно…
Российская малина собралась на совет, Российская малина – врагу сказала – НЕТ! (с)
Одно дело – буроватого залётного пассажира подрезать… другое – во время обстрела крепости офицеров на улицах, как свиней, колоть…
Нет так нет – сказал дворник, даже и не расстроившись… вытащил своё пёрышко из стола, лёгким, неслышным движением развалил на‑полы белобрысую голову Машки, окрасив соломенные волосы в бордовый цвет – а потом долго бегал по подвалу, нанося по вопящим от ужаса корефанам быстрые, лёгкие удары, отсекающие то руку, то челюсть, то выпускающие на волю клубок сине‑зелёных кишок… )
Закончив рассказ, Мжавия заплакал, как младенец…
«Ну хорошо… а карта, карта‑то… где?»
«Нэ знаю, мамой кланус!»
«То есть как это не знаешь? Дырка, давай за Вазелином…»
«Вах… м‑м… м‑м…»
«Да ты что, сдурел, сапоги мне целовать…»
«Мамой кланус! Папой кланус! При минэ всё время карта бил… никому нэ отдавал, да? А тэпэр мой карман пасматри – нэт, карта сапсэм пропал! Пидором буду!»
«Будешь, будешь… куда ты нахрен денешься… Владимир Иванович, вроде – не врёт абрек. Но ведь куда‑то она делась?»
«Будем искать?»
«Обязательно будем… а начнём мы вот с чего…»
… Спустя два часа Мжавия, довольный донельзя, обживал прогулочный дворик Владивостокской тюрьмы… Не обманул мент поганый – поместил в приличную хату… всё больше первоходы, случайные пассажиры – проворовавшийся кассир, сохатый мужик – «жёнку гулящу прижулькнул», ямщик, позарившийся на барскую шубу да и пропивший её в придорожном кабаке…
Из блатных – он один, значит, вечером – есть возможность позабавиться… значит, так – первым нагнуть кассира, он слабак, враз сломается…
От приятных дум Мжавию отвлёкло вежливое покашливание… перед ним в почтительном поклоне склонился убиравший снег дворник – китаец.
«Чиго тэбе, ходя…»
«Мог ли бы я, ничтожный, поведать уважаемому преждерождённому некую историю?»
«Ну, валай…»
«Однажды к мудрейшему Кун Фу Дзы пришёл его недостойный ученик Му Да, задумавший обокрасть своего наставника, и спросил: „Учитель, почтительно прощу Вашего совета – пришёл ко мне удивительный зверь, видом похожий на лису Хули Су, однако цвета снежного покрова на горе Гу Шу‑Янь… что это за зверь, и что предвещает его появление?“
„Уху – ответил премудрый Учитель… – Это очень редкий зверёк, водится в земле северных длинноносых варваров, и зовётся он Пицзе – Цы… а предвещает он крупные неприятности, потому что ныне наступает для тебя, забывшего сыновью почтительность, эпоха Куй… нельзя брать чужое без спроса!“»
И китаец, ещё раз почтительно поклонившись, внезапно, с резкого размаху врезал горцу лопатой по гололобому черепу…

Глава одиннадцатая. Cordial l'Entent

…«Оставьте, сударыня – эти слезливые „ох“ да „ах“ по поводу „бедняжек раненых“»…
«Да я не про офицеров – те сами, свободно, выбрали по доброй воле военное ремесло, вот, как здешний командир… я про матросиков! Берут человека из семьи, везут за десять тысяч верст…»
«… А когда он израненный, оказывается в лазарете – некоторые сердобольные особы поят его чаем, угощают джемом и так жалеют бедненького… нет, я не против джема! Но – раньше надо было думать об этом! Если бы не матросу – а власть поддержащим самим пришлось идти на войну – то они, верно, были бы осторожнее!
Нет, сударыня, я не верю мечтателям, которые верят, что войны со временем сами прекратятся… Война – такое же стихийное бедствие, как ураган, землетрясение… но – зачем играть со спичками в доме, где спят маленькие дети? Зачем бросать камни, рискуя вызвать камнепад…»
«Батюшка Антоний, а как Вы думаете – может ли истинный христианин идти на войну, чтобы убивать себе подобных?»
«Ответа в Писании нет… С одной стороны, Церковь признает Присягу на верность воинскому долгу как святыню, имеются установленные каноническими правилами Синода (тьфу на него!) целые богослужения о победе и одолении… а с другой стороны, даже в преддверии алтаря, подходя к Плащанице для поклонения, оружие требуется снимать… Значит, оружие, даже освященное – не терпится в „месте свете“?
Но как же тогда на оружие призывается благословение Божие?
Мне кажется, тут надо поставить вопрос так:„Может ли истинный христианин идти на войну с тем, чтобы жертвуя собственной – и только собственной жизнью, защитить Отечество от врага, идущего извне?“
Не только может, но и должен! Он выполняет при этом свой священный долг, так как „больше сея любве никто же не имат, иже душу своя полагает за друзи!“
Война наступательная – даже по приказу начальства земного – противна Христову учению, но защита Родины – жертва собственной, и только собственной жизнью за благо ея – это святой подвиг любви…»
«Однако, батюшка, хватит философии! Идите сюда, бедненький мой… укусил нас за ушко злой япо‑о‑ончик… у‑у‑у, проти‑и‑и‑вный… а батюшка ему ата‑тушки, да?»
«Ага, крестом наперсным… без пролития крови!»
«Ой, и меня, и меня, батюшка – без пролития крови… а‑а‑ах!!»
… Sаi – Gоn, ! Ну слава тебе, Господи, дошли… Не только нейтральный порт, но порт союзного государства, связанного с Россией крепким, надёжным как гранитная скала, договором, который просто навязали Царю Извольский вместе с Витте…
Сайгон – это не просто порт… это столица Union Indochinoise, заморского департамента Une belle France. И консул российский здесь тоже есть… вот и он, торопиться, видимо, с хорошими вестями!
«Ничем вам не могу помочь, господа! Потому как совершенно, понимаете – совершенно не имею в отношении вас никаких, ну просто никаких инструкций…»
«Послушайте, господин надворный советник… какие Вам еще нужны инструкции? Уголь нам нужен, продукты, особенно свежая зелень, овощи, медицинская помощь, котельная вода… можно в любой последовательности, но уголь – в первую очередь!»
«Нет, нет, нет… не ввязывайте, пожалуйста, меня в свои преступные авантюры!»
«Какие ещё авантюры?»
«Да вот – агентство Гавас распространило по всему миру, что „Херсон“ поднял пиратский флаг, грабит и топит всё на своём пути… извольте, сообщение из Сингапура!»
«Да это чушь…»
«Чушь или не чушь, а МИД категорически не рекомендовал мне иметь с вами никаких дел…»
«Ну и пошёл тогда нахрен, гнида канцелярская…»
«Я попросил бы Вас, господин капитан второго ранга…»
«Попросил бы? Да меня и просить не надо! Н‑на!!… с‑с‑сука, вывел таки меня из себя… Боцман! Отлить водой и спустить за борт… Отставить! Впрочем, ладно… плавает? Дерьмо не тонет… немец! Одно слово, немец‑перец‑колбаса!»
Тундерман Первый, Павел Карлович, с досадой потёр ушибленный кулак…
Через два часа, на борт «Херсона» пожаловал новый гость – младший флагман французской эскадры в китайских водах, командир крейсера «Desgartes», контр‑адмирал Жонкьер…
Прихлебывая «Remy Martin», адмирал пустился в геополитические рассуждения:«Я не оправдываю японцев, но я их, мой друг – прекрасно понимаю! Их походы в Корею – это нечто вроде ваших русских походов на Константинополь, нечто – уходящее вглубь веков, вполне понятное их поголовно грамотному населению!
Это струна – игра на которой вызвала взрыв народного воодушевления! Как у Вас – вещий Oleg, так у них – Хидейоси… Однако, я думал, что они начнут действовать по линии наименьшего сопротивления, а именно – против НАС!
Ведь под боком – Сиам, где наследный принц женат на японке, где из числа министров – военный министр японец, где армия вооружена и обучена японцами… чем мы можем располагать для защиты колонии – просто смех!
Вероятно, японцы – держащиеся мудрого правила считаться с психологией возможных противников – и зная русских, как неисправимых идеалистов – опасались не без оснований, что вы не поступите подобно нашему правительству, а видя доброго союзника в опасности, навалитесь всей силой с севера?»
«Вы сказали – подобно вашему правительству…»
«Именно мой друг! Мне предписано Парижем не только держать строжайший нейтралитет, но, видимо в угоду Англии – указаны новые правила! Так что будьте любезны покинуть воды колонии в двадцать четыре часа!
Однако, мой друг – верьте, что мы, работающие здесь, на месте, понимающие положение вещей, мы – ваши верные союзники! Помните, как говорили перед заключением договора – сначала entente cordiale, потом nati on amie, а потом nation alliee! Так что срок начинает течь не с Вашего прибытия, а лишь с этой минуты… желаю удачи!
Нет, нет, никакого угля Вы не получите… и раненых не примем… и воды тоже не дадим! Je vous souhaite les succиs, le capitaine!»
Тундерман с «мясом» содрал с кителя «Legion d'honneur», который он нацепил вместо «Станислава» и швырнул его вслед уходящему контр‑адмиралу, быстренько юрнувшему из салона… висюлька звонко брякнулась о косяк…
«Сука! Лягушатник хуев! Были бы пушки – разнёс бы твою блядскую колонию ко всем ебеням!!»
«Господин капитан! К нам гость…»
«Англичанин, небось?»
«Никак нет… немец!»
«Пригласи подняться… и подай, братец… водки!»
… Заросший рыжей бородищей до лохматых бровей капитан «Das Вorkum‑Riff», парохода компании Hamburg‑America Line Ханс Клюге неторопливо, истово, как настоящий скиталец морей, маленькими глоточками выпил чайный стакан «Смирновской»… потом, мановением бровей, сигнализировал, что не против и повторить… откушав второй стаканчик шнапса, налитый Тундерманом Первым до самых краёв и занюхав его собственным тёмно‑синим рукавом с потёртым, когда‑то золотым галуном, приступил к делу…
«Итак, герр командир, когда начнём?»
«Что именно начнём?»
«Как что? Уголь грузить… уголь у меня отменный, кардифф, предназначен для английского флота…»
«Да… у меня денег…»
«Вы – командир РУССКОГО крейсера. Этого – Достаточно. Не было случая, чтобы ваше Адмиралтейство задерживало бы платежи…»
«Но… как же? Вы ведь… и… как посмотрят на это владельцы?»
«Одобрят, конечно! Мы ведь союзники, Ob so?»
Клюге – по немецки значит «умный»! «Кто пьян – да умён, два богатства в нём…»
… С шипением пара, с визгом и грохотом сыплющегося в ямы угля мешались крики аннамитов, окруживших «Херсон» на своих вёртких лодчонках… в своих круглых островерхих шляпах, яростно жестикулирующие – они предлагали, поднимая ввысь на тонких, жилистых руках – связки бананов, ананасы, живых кур, связанных за лапы, хлопающих крыльями… в обмен принимали всё на свете – от российских пятаков до всякой корабельной мелочи…
На огромном, украшенном тентом с распятием баркасе – подгребли католические монашки, которые привезли с собой местного доктора и целые баулы с ватой, марлей и какими‑то подозрительными местными снадобьями…
Доктор очень быстро нашёл общий язык с добрейшим Карлом Иванычем – латынь… и доктора, совместно проведя пару любопытнейших операций, в том числе и трепанацию черепа – в конце концов уединились за мензурками со спиртус вини медицини ректификати…«Pst! Pst! si on nous entendrait a Paris» – было видно, что местный доктор официальную политику собственных властей не одобрял…
Укрепление сотрудничества учёных дошло до того, что пригласили в лазарет двух монашек, и что‑то шумно с ними обсуждали… монашки бойко отвечали учёным мужам на классической латыни и радостно почему‑то взвизгивали…
Тундерман Первый только головой качал…
Весь день прошёл в заботах и тревогах… Вряд ли французские власти станут делать секрет из того, что в их порт зашел русский крейсер! Так что по любому следовало поторопиться… конечно, Тундерман плевать хотел на французского адмирала, с его требованиями, причём насквозь незаконными… Но положение обязывает – русский военный корабль, и его командир в частности – представляет за рубежом всю Россию… Надо было держать марку. Нас не будут выводить под конвоем, как бродяг из придорожного кабака… мы уйдём сами, гордо.
В наступившей темноте, подавая короткие гудки, к борту «Херсона» приблизился водолей, почему‑то несущий красный флаг с белым слоном… Боцман, перелистав сигнальную книгу, не без интереса уточнил, что это портовое судно – принадлежит Королевству Айютхаи… оно же Сиам…
Ну, какая разница? Главное, не французское… так что нейтралитет вовсе не был нарушен. Однако проклятые слоновожатые деньги за воду взяли изрядные, причём плату потребовали вперёд…
После того, как в танки «Херсона» полилась из брандспойтов чистейшая, почти хрустальная вода – маленький косоглазый шкипер поднялся на мостик, и прижимая маленькие ручки к узкой груди, поинтересовался, не купит ли уважаемый капитан пушку?
Действительно, и пушка у него на продажу была! Английская, корабельная, 24‑фунтовая, с прицелом в красивенькой дубовой коробочке… и снаряды были – четыре десятка!
Причём орудие было абсолютно новенькое, в заводской смазке, со стволом, заклеенным ингибиторной бумагой для предотвращения порчи от морской сырости.
Изготовленное в Морском Арсенале Woolwich, оно предназначалось для одной из британских канонерок, строившихся в Гон‑Конге… (скорее всего, для «Россомахи» – которая, в отличие от всех других речных «китайских» канонерок этой серии так и плавала потом с 3‑фунтовкой)… но вот как‑то немного заплутало в пути… а Вы думаете, что вороватые старшины – это чисто русское изобретение?
Поскольку шкипер водолея «экал», «мекал» и «бекал», не умея объяснить, как эта пушка стала его собственностью и где, к примеру, формуляр орудия, заводская гарантия и инструкция по эксплуатации, а также почему нет руководства службы (непременно на русском языке!) – цена была согласована вполне приемлемая. Благо что, на «Хиросиме‑Мару» во время абортажа хозяйственный «херсонский» боцман наскоро взломал корабельную кассу, причём копейки не зажилил, а всё сдал на общее дело! Вот и иены пригодились.
Подкрепления под пушки на «Херсоне» были заложены ещё при постройке. Правда, рассчитывались они на штатное вооружение – 120‑мм, и выдержат ли они 15‑см калибр, пока оставалось вопросом, требующим практической проверки…
…«Павел Карлович, разрешите?»
«Слушаю Вас, Владимир Павлович… и что это за китайские церемонии? Мы на войне…»
Лейтенант Родзянко переступил порог капитанской каюты… Тундерман Первый сидел, уперев локти в полированную столешницу, и на его лице явно читалось умиротворение… а что бы и не быть командиру успокоенным? Уголь как догрузят – хоть назад в Одессу возвращайся! Вода котельная есть, провизию свежую погрузили, одного тяжелораненого отправили в сайгонскую монастырскую больницу, остальным оказана квалифицированная помощь…
«Я вот тут у туземцев газетку прикупил… ну, по‑французски я не очень, но понять можно! Le rйfrigйrateur „la Bretagne“… Part par le vol pour Yokohama… с одной стороны, идут в Японию, а с другой стороны – вроде они нам союзники…»
«С‑С‑С‑Союзники?! Мать их дохлым осьминогом через задний полуклюз! Я им покажу союзничество, я им покажу Йокогаму! В рот их через левую ноздрю!»
… В начале двадцатого века компания «Мидетерран Маритим» заказала целую серию быстроходных судов‑рефрижераторов, носящих имена сельскохозяйственных провинций:Аквитания, Бургундия, Верхняя Нормандия, Иль‑де‑Франс, Лангедок – Руссильон, Лимузен… дело было новое, однако сулило немалые выгоды. Например, перевозка баранины из Австралии, бананов из Панамы, ананасов из Сиама… Учитывая характер груза – который необходимо было незамедлительно доставить по назначению, что предусматривало высокую скорость и хорошую мореходность – это были весьма любопытные конструкции…
Например, на полубаке и надстройке каждого такого судна были выстроены усиления для установки артиллерийских орудий, а наиболее уязвимые части корпуса – в частности, котельные и машинное отделения – получили конструктивную защиту. Для хранения боеприпасов в непосредственной близости от усилений под пушки были предусмотрены специальные складские помещения, в случае конверсии в боевой корабль переоборудовавшиеся в артпогреба. Кроме того, в конструкции нового парохода имелись новации, хоть напрямую и не связанные с его потенциальным военным назначением, но весьма полезные при конверсии во вспомогательный крейсер. К таковым относились, в частности, наличие разветвленной телефонной сети, обеспечивающей хорошую связь между мостиком и большинством постов по всему судну, оборудованная по последнему слову техники радиорубка, имевшая, к слову, 4‑миллиметровые стальные стенки и крышу, а также – само собой, весьма объемные холодильники, которые могли обеспечить экипаж вспомогательного крейсера качественным продовольствием в течение многих месяцев.
«Бретань» была как раз из их числа…
… На «Херсоне», после выхода из гавани Сайгона, продолжалась тщательная подготовка к встрече с первым клиентом… атака «Хиросимы‑мару», честно говоря, носила характер импровизации! Здесь же – Тундерман Первый не собирался рисковать…
Отделка и лишние предметы интерьера, особенно деревянные, способные стать пищей для огня, были безжалостно сняты и даже выломаны кое‑где, и перенесены в трюмы. Те элементы декора, которые невозможно было демонтировать, укутывались подушками и матрацами. Все иллюминаторы и окна были снабжены шторами затемнения. Большие окна в общественных помещениях лайнера и стеклянные панно в салонах пришлось забить деревянными щитами. По всему судну (теперь уже – боевому кораблю) были расставлены большие ведра с песком для тушения пожаров.
Купленную пушку установили на подпалубном усилении таким образом, что орудие получило сектор обстрела около 180 градусов (по 90 градусов на каждый борт), рядом были смонтированы кранцы первых выстрелов. На обоих крыльях мостика установили по креплению для митральез – не стрелять же каждый раз с руки!. На прогулочной палубе были оборудованы стрелковые ячейки. Переборки в тех местах, где они могли подвергнуться воздействию неприятельского огня, были оббиты матрацами и коврами, обеспечивавшими неплохую защиту от пулевых рикошетов и вторичных осколков. Импровизированная «матрацная броня» в несколько слоев защищала ходовой мостик и бывшую курительную комнату первого класса, где уже был развернут лазарет на двадцать коек с операционной.
Кроме того, команда во главе со старшим механиком превратила «Грандъ‑Салонъ» лайнера в огромный угольный бункер, куда в быстром темпе можно было бы сгрузить уголь с захваченного транспорта, после чего топливо сквозь вновь прорезанные лацпорты можно было бы за короткое время ссыпать в основные бункеры, находившиеся непосредственно под полом палубы.
Все эти приготовления были проведены в течение ночи и, больше того, с соблюдением секретности – если бы для стороннего наблюдателя стала ясна суть военных приготовлений на борту «Херсона», то о них было бы незамедлительно доложено британским боевым кораблям, патрулировавшим подходы к Сайгону.
А уж те – не преминули бы сообщить своим союзникам – японцам…
Под утро разразилась жуткая гроза с продолжительным ливнем. Судя по всему, большинство военно‑морских агентов, непривычных к длительной полной невзгод службе под открытым небом, поспешило в естественные укрытия. В разгар грозы Тундерман Первый как ни в чем не бывало вызвал буксиры, которые в 8 часов утра вывели «Херсон» на фарватер и развернули его в сторону океана. Лайнер двинулся вниз по реке Сайгон…
…«Без конво‑о‑о – я выломлюсь на штра‑а‑ассе,
В непоня‑я‑я‑ятке маякнет бульвар,
Ночь нишкнет, как жулик на ата‑а‑асе,
И звезда с звездою трет базар!»
«Не, я не поняла, ну шо ты всё время с меня ржёшь, как конь? Ништяк ведь песня, скажи? Гейне написал… кантор из кладбищенской синагоги! Ну вот, опять ты смеёшься! Над кем, надо мной? Вот тебе, вот, не смей зубы скалить – вырву! Щас как дам бо‑о‑ольно! Мхмхм…
И вообще. Хватит уже лизаться. Мине с тобой надо серьёзно поговорить. Вот сядь сюдой.
И скажи мне, кореш, чего ради ты лазил на японский пароход? Ты што – солдат? Ты – простой кочегар, твоя работа печку топить… тебе за это отдельно заплатили?»
«Видишь ли, Лена…»
«Не вижу в упор. Я поняла бы – ежели ты с этого чегой‑то поимел! А так, кроме геморроя, как я смекаю – у тебя опять ништо?»
«Лена, я тебе не ведомый оханник, как на работу, так у него и кол в боку! Если аврал – по низам хорониться не буду…»
«Это я прекрасно понимаю. Но зачем во время прошлого кипежа ты быстрее визгу сам себе жопу рвать помчался?»
«Ну как тебе объяснить…»
«А ты попробуй, я не дура, постараюсь понять…»
«Понимаешь, всё равно ведь кто‑то должен был у котлов на японском судне стоять – чтобы его разогнать посильнее… и если не я – то кто? У нас в смене – мужики всё больше семейные, детные… сломят башку – детишки по миру пойдут, кому они нужны… а я человек вольный, плакать обо мне некому…»
«Не страшно было?»
«Честно говоря… страшновато! Особенно когда после удара мгновенно свет погас, а угли – вылетели как картечь, из зева топки, словно из огромного пушечного дула, огненными сверкающими брызгами… думал, либо сгорю, либо утону, как крыса! Спасибо, старпом пиронафтовые фонари дал, а на всех трапах заранее боцман белые стрелки нарисовал, куда бежать… на палубу выскочил, думаю, всё, спасся! А там визг, пули свистят, по железу рикошетят… кто первые выскочили, уже лежат, тельняшки у них кровью набухают… весело было, да.»
«Ну и зачем это тебе было нужно?»
«Есть такое слово – должен.»
«Кому и сколько?»
«Себе. Понимаешь, Лена, если у меня есть что‑то вот тут, и тут, и я не полная скотина… я должен жить и если надо, умереть как человек, а не как тля дрожащая… трудно? Страшно? А другим – не страшно? Чем я лучше их? Всё равно – хочешь не хочешь, а некоторые вещи делать всё одно придётся… и перекладывать свой крест на другого – это не для меня…»
«М‑да… дурак ты, право слово… умные вот так говорят – умри ты сегодня, а я завтра! Как мой милый котик говаривал, мразь такая…
А ты ничо… духовитый вроде! Вот мой братик тебя бы понял… он на Одесском кичмане загорал, а новый полицмейстер пожаловал, и стал требовать, чтоб блатные перед ним вставали, и картузы скидывали… а братец мой взял, и мошонку свою к нарам гвоздём приколотил…»
«А картуз – к черепу?»
«Тьфу на тебя! Иди сюда, горе моё… чего‑то скажу, на ушко… мрмрмрмр…»

…«Пароход „Бретань“! Приказываю немедленно остановиться!»
«Павел Карлович, француз увеличивает скорость!»
«Ясно вижу! Вон, бурунище какой под штевнем вырос… Радист!»
«Есть радист!»
«Что там в эфире?»
«Непрерывно сигнализирует, клером – мол, меня преследует пиратское судно!»
«Он что, слепой – где у нас „Весёлый Роджер“? Ну, я ему дам – пиратское… Владимир Павлович, как Ваши эксперименты с салютными зарядами?»
«Изрядно! Да, можно и пальнуть!»
«Давайте, голубчик, с Богом!»
Лязгнул поршневой затвор – и в казённик сначала поместили купленные в Сайгоне китайские новогодние шутихи, крепко забили пыжом – а потом дослали один из шелковых пороховых картузов (к каждому выстрелу – прилагался целый набор зарядов, от одного до четырёх, на выбор – для сбережения ствола).
«Наводить по мостику! О‑огонь! Оррудие!»
Из ствола новокупленной пушки вырвался сноп огня – и по направлению к дымящей всеми тремя трубами, собранными в две группы – две и отдельно – одна – «Бретани» – понеслось нечто ужасное, визжащее, воющее, оставляющее дымный след… примерно на пол‑дороге это что‑то громко лопнуло, разбросав в стороны длинные дымные хвосты… некоторые из них дотянулись до мостика несчастного судна, и там что‑то сразу запрыгало, заскакало, заметалось, заполняя мостик и рубку дымной тучей…
«Бретань» как‑то резко рыскнула по курсу – а потом сбросила скорость, и начала подавать длинные гудки… Французский «Свобода, равенство и братство», свободы милой идеал (которую Александр Сергеевич только «в торговых банях увидал») – пополз вниз…
…«Вы что себе позволяете? Я – гражданин свободного государства! Вы не имеете права!»
«Что значит, не имею права? Вы ведь идёте в Японию, с грузом, предназначенным для японской фирмы „Ниппон фрут продактс“?»
«Ну и что? Иду куда хочу! Имею право!»
«Это – контрабанда.»
«Какая контрабанда? Разве Россия установила блокаду японских портов?»
Действительно! Согласно действующей конвенции, блокаду нужно было не только объявить, но и де‑факто установить! То есть, как во времена наполеоновских войн, крейсировать перед входом в Токийский залив, зарифив паруса…
«Так, а каков Ваш груз?»
«Какая разница, Вы, грязный пират? Вы еще ответите за это перед Международным трибуналом в Гааге!»
«Боцман! Принеси, голубчик, колосник… да перекинь через планширь доску – наш гость нас покидает…»
«Не надо доску! Мон дьё, мы же цивилизованные люди… яйца!»
«И много?»
«Семьдесят пять миллионов штук…»
Вот так и случилось то, что в последствии было названо – «Оставили самураев без яиц!»
Да, задержание транспорта немедленно отозвалось буквально на каждой японской кухне. Это был прекрасный пример успешной экономической войны против Империи Восходящего Солнца, когда одиночный вспомогательный крейсер единственной своей акцией может нанести серьезный урон целому государству.
Погрузив в холодильники и ледники сколь возможно «диэтического» продукта, «Херсон» продолжил путь на Родину… а «Бретань», ведомая призовым экипажем во главе с мичманом Посоховым, направилась под собственным французским флагом – прямо в Порт‑Артур!
Забегая немного вперёд, скажем, что военно‑морской суд, возглавляемый злобным по жизни Виреном, постановил конфисковать и груз, и судно. Впоследствии «Бретань» была отправлена в союзный Циндао, где вооружена, переименована в «Атлантис»… впрочем, к этому мы ещё вернёмся.
«Не могло этого быть! – пишет Взыскательный Читатель – В 1904 Вирен адмиралом не был и решать вопросы призового права ему не по чину…»
Однако же именно капитан первого ранга Роберт Николаевич Вирен, командир крейсера «Баян», председательствовал в начале 1904 года в Артурском призовом суде… может, от того, что он был «флажком» контр‑адмирала князя Ухтомского? И князь делегировал ему ряд своих служебных обязанностей?
Честно говоря, Вирен сначала хотел гуманно ограничиться только конфискацией груза, но после того, как европейский «общечеловек» публично назвал его грязным пособником грязного пирата – немножечко вышел из себя… болезненно чистоплотный, как все немцы, таких инсинуаций не стерпел, а потому начал много и горячо говорить, размахивая руками… из литературных слов Янчевецкий, корреспондент «Нового Края», сумел записать исключительно:«Вот… именно… поэтому… и… повешу… лягушатник… на… поганая… верёвка… фершейн?»
Однако быстро успокоился, попил водички, в сердцах откусив край чайного стакана, и ограничился конфискацией всего, что возможно…

Глава двенадцатая. «La femme fatale»

Хороший вкус – если верить российским модным журналам 1900 года – отличало также умение подбирать ткань и фасон в соответствии с предназначением будущего наряда.
Русская дворянка вполне могла принимать гостей в «парадном неглиже», но ее «неприбранность» должна была быть тонко продуманной. В утреннем капоте или шлафроке, сшитом из легкой, светлой ткани, позволительно было выйти к завтраку и даже принять в раннее время неожиданного гостя. Однако и капот, и шлафрок уже считались неуместными после полудня.
Дневное домашнее платье чаще всего шилось из кашемира коричневого или гранатового цвета; а кашемир – это тончайшая шерстяная ткань из шерсти горных козочек далёкого Кашмира!
К концу XIX в. в гардеробе обеспеченных горожанок появились особые наряды, предназначенные для домашних приемов гостей. Они отличались от вечерних и бальных туалетов меньшим богатством использованных тканей, меньшей пышностью декора, так как должны были производить впечатление прежде всего удобных, носимых как бы повседневно. Однако они практически не отличались одним – ценою…
Часто такие домашние, «будуарные» платья кроились из целого куска материи и делались более свободными, чем для выхода на улицу. Прическа, вершившая домашний вечерний наряд, исключала использование богатых украшений, цветов или перьев; наиболее уместными считались черепаховые гребни, шпильки и изящная небрежность двух‑трех «случайно выбившихся» локонов.
Для выхода на улицу и для визитов модные журналы рекомендовали иметь особые дополнения к нарядам, так как выходить на улицу в том же платье, в каком ходили дома или предполагали быть в театре – считалось дурным тоном. Одним из таких дополнений могла быть короткая пелерина, «тальма» или, например, шарф с подобранной в тон шляпкой и перчатками, не говоря уже о разнообразной верхней одежде (пальто, казакинах, манто и тому подобных милых пустячках).
Увы! Владивосток был ужасен именно тем, что практически ежедневно в порт приходили пассажирские пароходы из Америки и Европы – привозящие для «Кунста и Альберта» новые «веяния палящего хамсина» последних изысков, с метками известнейших парижских кутюрье… пошитых в Шанхае и Кантоне… (Уже тогда! О времена, о нравы… )
Не говоря уж о том, что ежедневно из почтового вагона московского экспресса выбрасывали на перрон пачки иллюстрированных модных журналов…
Самым модным силуэтом в этом сезоне считался стиль «амфоры», для чего баску, шарф или «тюнику» драпировали спирально вокруг фигуры. Идеальной драпировкой являлись также меховые или страусовые боа.
Дамы и барышни, следуя новой моде, заказывали платья с высоким глухим воротником‑стойкой или же, наоборот декольтированные, открывавшие ставшие вдруг модными худые ключицы.
Чаще других материалов использовались атлас и матовый, шуршащий шелк‑муар, воспетый Королём поэтов, который без излишней скромности писал:«Я – гений, Игорь Северянин…». Платья из муара глухо и плавно колебались, подобно волнам, смущая слабые мужские умы…
Типичными цветами стиля модерн считались водянисто‑зеленый, серо‑зеленый, пепельно‑серый, черный в сочетании с лиловым или лиловато‑сиреневым, а также, по контрасту, с огненно‑рыжим.
Струящиеся платья и костюмы для визитов дополнялись своеобразными шляпами с огромными полями шире плеч или, наоборот, маленькими восточными тюрбанами с прикрепленной надо лбом отделкой, поставленной вертикально.
Скользящая походка, бледное лицо с подведенными трагической синевой глазами и томный голос считались исключительно хорошим тоном.
«Какая изящная немочь!» – говорили подруги, глядя на супругу капитана фон Бреннера…
Увы! Не знали они, каких мучений стоило Елизавете Сергеевне, урождённой Пряжкиной, согнать со щёк своих природный, здоровый мещанский румянец… сколько уксуса пришлось выпить, какие немыслимые «диэты» вытерпеть, чтобы согнать запасы жирку с проблемных мест… (Что только над собою женщина не сотворит – качает в ужасе головою автор… потому что вкусы у автора самые плебейские!)
Но теперь – о, теперь! Елизавете Сергеевне удалось достичь над собственной натурой почти полной победы…
«Лизанька, нам надо серьёзно поговорить…»
«Мм‑да!»
«Мы живём не по средствам!»
«Мм‑рак!»
«Я получаю вместе с дальневосточными надбавками сто сорок рублей, квартирных двадцать два рубля семьдесят копеек, на конюшню шесть, на отопление двадцать пять рублей в год…»
«Жж‑уть!»
«А счет от от портного – на пятьдесят рублей!»
«Мм‑да!»
«Лизанька, тебе, солнышко, следовало бы…»
«Ты толстый и глупый парниша!»
«Я попросил бы… Кто там еще?!»
«Извините, господин капитан, ежели помешал Вашей приватной беседе… но мы к Вам по неотложному делу…»
«Что такое? Кто Вы такой, что Вам от меня надо…»
«Я, видите ли, из полиции…»
«Позвольте Вам выйти вон! Все вопросы – только через разрешение военного губернатора Приморской области генерал‑майора фон Флуг… хр‑хр…»
«Я тебе дам фона‑барона, сволочь ты такая, продажная… где карта?»
«Владимир Иванович, отпустите Вы его Бога ради, удушите последнего свидетеля… не извольте визжать, барышня! Без Вас тошно. А Вы, господин ШТАБС‑капитан, будьте уж так любезны, уделите нам пару минут Вашего драгоценного внимания, лицам, старшим Вас по чину…»
«Где карта, сволочь?»
«Да хватит Вам его трясти, Владимир Иванович, шею ему свернёте… эк Вас расследование‑то увлекло! Что значит, новый человек – сплошной энтузиазм, огонёк в работе… не рекомендую запираться, уважаемый господин фон Бреннер… мой невольный коллега – человек горячий, увлекающийся, законных процессуальных тонкостей не знает, а подноготную – узнать очень стремиться… а Вы знаете, что такое подноготная правда? Это когда под ногти щепочки такие специальные загоняют…»
«Где карта, сволочь?!»
«Владимир Иванович, остыньте… он уж посинел… как бы не… по щёчкам его похлопайте…»
Хрясь‑хрясь‑хрясь!
«Где карта, сволочь?!!!» ХРЯССЬ!!
«Не шкащу!»
«Какой же Вы, Владимир Иванович… неосторожный. Челюсть сломали… ну нельзя же, господин подозреваемый в особо тяжких преступлениях, быть таким неосторожным, чтобы упасть прямо на ровном месте – ведь так дело было? Та‑ак… и где же карта?»
«Не шкашу.»
«Бросьте его, Владимир Иванович – видите, в глухую несознанку пошел… Зайдём с иной стороны… Сударыня! Я старый, одноглазый солдат, и не знаю слов, чтобы выразить восхищение Вашей прелестью и красотой!»
«Жж‑уть!»
…«Ну вот, видите, и договорились… на что Вам, сударыня, этот гадкий, жалкий клочок ненужной Вам абсолютно не для чего бумаги… передайте мне его сюда, пожалуйста…»
«Лиша, не дафай! Это жолотой кдад!!»
«Ах ты, с‑с… Владимир Иваныч, хватай ея за глотку, не давай жевать!! У‑у‑у… падл… проглотила? Нажмите с боков, там на лице есть две такие точки, рот сам раскроется… проглотила! У‑у‑уу!!!»
«Павел Васильич, может – ей соли английской дать?»
«Дадут нам теперь соли! Амурско – лиманной! У‑у‑у‑у… особенно мне… у‑у‑у‑у… Чжан Цзолинь…»
«К услугам преждерождённого… нижайше прошу меня простить, недостойного, но – я вижу, что лао Пётр находится в некотором затруднении?»
«Вот… карту проглотила…»
«Осмелюсь спросить уважаемого лао Петра, ТУ самую карту?»
«Похоже, что да…»
«Давно проглотила?»
«Да только что…»
«Не жевала?»
«Да нет, как удав, заглотнула одним глотком…»
«Ну, так нет никаких поводов для беспокойства, лао Пётр! Сейчас мы её достанем… только рекомендую Вам, лао Владимир, выйти – Вы человек тонко чувствующий, Вам это видеть будет неприятно… сейчас я ей горлышко пёрышком Феникса пощекочу…»
БЛУАААА… ш‑ш‑шлёпп…
«Вот, и желудок даже резать не пришлось… да, похоже, это та самая карта… нижайше выражаю Вам покорность, Лао Пётр… Вас приглашает выпить чая Королева Водяных Драконов!»
«А што со мною буфет?»
«Тюрьма тебе будет… позор, докатился до уголовщины… впрочем, с такой половиной… м‑да… Господь тебе судья. Далеко не уходите, за Вами придут… жандармы…»
«Я бы, на вашем месте, господин капитан, не стал бы позориться… суд, разжалование…»
«Греха боюфь…»
«Раньше надо было бояться… а теперь, чего уж. Прошу меня извинить за резкость – служба. Честь имею…»
И трое мужчин вышли из разорённого семейного гнезда – из которой тут же послышался истошный визг:«Дряяя‑янь! Трряяя‑пка! Слизняяя‑к! Почему мне не сказал про золото‑ооо!!!О‑ооо, как я несчаааастнаааа!»
«Не верю! – на манер известного театрального мессии восклицает Взыскательный Читатель – Откуда Шкуркин узнал, что карта у штабс‑капитана?»
Ниоткуда, отвечу я… мой герой мог только предполагать, что штабс‑капитан, играющий НАВЕРНЯКА, вестимо обладает изрядной ловкостью шаловливых рук… и вполне мог бы эту карту позаимствовать… без отдачи.
Предчувствия его не обманули…
И теперь наш герой вновь опускался на загадочное дно Миллионки, где водились в мутной воде изумительные золотые карпы – являющиеся даосским символом мудрости и долголетия…
(Ретроспекция.
Шан Кайши стала вдовою в восемь лет… только не надо выражать ей соболезнования! Своего почтенного супруга она даже ни разу не увидела… просто в день свадьбы её, с накрашенным белым, точно фарфоровым – лицом и в ярко‑алых траурных одеждах – усадили за вращающийся столик с восемью блюдами рядом с деревянной доской, где были вырезаны иероглифы с именем её супруга… Ну вот так повелось – умереть холостым для китайца являлось бесчестьем… И свадьбу сыграли заочно. А что потом – жизни у девушки больше не будет, потому что вдова обязана вечно хранить верность своему господину – никого уже не волновало.
Уже то хорошо, что Кайши не закопали живой в землю, вместе с её супругом, или в угоду цивилизованной гуманности – не удавили шёлковой красной подушкой… впрочем, за неё были деньги плачены, целых три таэля… а давить бесплатную прислугу было бы, верно, не по‑хозяйски…
Итак, судьба девочки была предопределена… безгласная рабыня… сексуальная игрушка для всех мужчин рода… нищая старуха, выброшенная помирать с голода в придорожной канаве…
Когда старший в роду, преждерождённый лао Ван, решил ею воспользоваться, Шан осторожно вытащила из своей взрослой причёски бронзовую заколку с целующимися лягушками, и вонзила её в промежность пыхтящему дядюшке…
Дальше ей – забывшей дочернюю почтительность, не оставалось ничего – как бежать…
Долго и далеко… в Кантон!
Мало что известно о ее жизни до конца девяностых годов.
Красавица Шан была танцовщицей в одном из ночных клубов Кантона, когда однажды за кулисы к ней зашел шикарно одетый господин средних лет и заявил Шан, что она ему нравится и он хочет на ней жениться, что зовут его Вонг Кунгкит и что он служит у самой императрицы Цыси.
Танцовщица была так поражена манерами и костюмом господина Вонг Кунгкита, что сразу согласилась на его предложение, даже не подозревая, с кем связывает свою дальнейшую жизнь…
Свою карьеру Вонг Кунгкит начал с деяний уголовных. Торговал детьми, женщинами, наркотиками.
Имел тесную связь с так называемым «Братством нищих» – тайной гангстерской организацией, у которой повсюду были свои глаза и уши. «Братья» похищали детей богатых родителей и требовали за них выкуп, но это было не страшное зло. Гораздо ужаснее выглядело другое занятие – уродовать, по примеру средневековых компрачикосов, краденых детей, чтобы потом зарабатывать на них деньги.
То, что Вонг Кунгкит, будучи самым настоящим гангстером, одновременно состоял на службе у китайской императрицы, вполне объяснимо. В своей деятельности Её Императорское Величество опиралась на темные силы Шанхая, Гонконга, Тяньцзиня и других китайских городов.
К 1900 году, когда Вонг Кунгкит решил уйти с государственной службы, у него уже был солидный капитал, дававший возможность начать любое дело.
Господин Вонг Кунгкит выбрал пиратство – и через некоторое время стал грозой торговцев на реке Янцзы, в устье которой расположен Шанхай, где пересекались интересы всех преступных кланов тогдашнего Китая и где можно было сбыть любое количество награбленного и «отмыть» какие угодно деньги.
Начав с Янцзы, Вонг Кунгкит вскоре вышел в Южно‑Китайское море, где грабил торговые и пассажирские суда, независимо от того, под флагом какого государства они плавали
Но в 1902 году Вонг Кунгкит погиб. История его смерти загадочна, полагают, что в ней повинны конкуренты пирата.
Когда в конце концов два ближайших помощника Вонг Кунгкита пришли к вдове, чтобы та чисто формально (поскольку все уже было решено этими двумя) одобрила бы названную ими кандидатуру на пост руководителя корпорации, мадам Вонг спокойно выслушала помощников своего погибшего мужа.
Дело происходило в будуаре мадам, где она, сидя перед трюмо, занималась вечерним туалетом. Пришедшие, рассевшись в небрежных позах, говорили о том, что «фирме» больше нельзя оставаться без хозяина, что за дело должна взяться твердая мужская рука и они готовы взвалить на себя тяжелую ношу руководства, пусть только мадам укажет, кого из них двоих она предпочитает.
«К сожалению, вас двое, – ответила мадам, не отрываясь от туалета, – а фирме нужен один глава…»
После этих слов мадам круто повернулась, и мужчины увидели, что в каждой руке она держит по револьверу. Небольшие, даже изящные (их изготовили по заказу в спецмастерской, украсили перламутром – и потом их подарил жене в день рождения покойный Вонг), они напоминали красивые игрушки, однако грянувшие выстрелы разрушили эту иллюзию.
Потрогав носком туфельки головы трупов, и брезгливо сморщив прелестный носик, спрятав револьверы в ящик туалетного столика, мадам вызвала охрану и приказала убрать… мусор.
Первой крупной операцией, проведенной под руководством мадам Вонг, стало ограбление в 1902 году голландского парохода «Ван Хойц». Он шел из Кантона в Шаньтоу, когда темной ночью его атаковали семь джонок. Пароход был взят на абордаж и ограблен дочиста. Как утверждала впоследствии полиция, «улов» пиратов составил 40 тысяч фунтов стерлингов. Особенно ужаснуло голландцев то, что возглавляла пиратов юная, с очаровательным нежным личиком девушка, в одной руке которой был дымящийся револьвер, а в другой – малайский крис, с лезвия которого стекали капли ещё дымящейся человеческой крови…
Однако – в материковом Китае было слишком тесно! Там издревле вели свою почтенную деятельность тайные союзы и общества с прелестными названиями:«Белая, Голубая и Красная кувшинки», «Большие и Малые ножички», «Два дракона», «Старые братья», «Белое облако», «Белый лотос», «Три палочки ладана», «Общество благоденствия Неба и Земли» и, наконец, знаменитая «Триада»!
Надо было осваивать новые территории, и мадам Вонг обратила взгляд своих миндалевидных глаз на таинственный Северо‑Восток… )

…«Седая бабуся в Шанхае
Была постоянно бухая:
Сторожила музей‑
Заспиртованных змей
И ходила, не просыхая!»
«Павел Васильевич, это Вы про что?»
«Да так, Владимир Иванович, навеяло… идём черте куда, к черте кому… черте зачем… вот увидите, кроме какой‑нибудь мерзкой старушенции, раскрашенной на манер янтайской фарфоровой куклы – да, поди, к тому же слегка выжившей из ума – ничего мы путного не увидим…»
«Ну почему же – слегка? Какая нормальная женщина назовёт себя королевой драконов, да ещё и водяных? Водяной… плесень, лягушки, сырость… тьфу…»
«Ага… пиявок добавьте! Уважаемый Чжан, куда Вы нас завели?»
«Нижайше прошу преждерождённых извинить недостойного Чжана… вот сюда, прошу вас, направить ваши драгоценные стопы по этой грязной лестнице, достойной лишь уборщика падали…»
«Владимир Иванович…»
«А?»
«Обратите внимание на ступеньки…»
«Что такое?»
«Да они, никак, самшитовым шпоном отделаны…»
«Осмелюсь, недостойный, почтительно заметить высокомудрому лао Павлу – это не самшитовый шпон, как он изволил милостиво отметить, эти недостойные его внимания ступеньки – сделаны из цельного китайского самшита…»
«Ёкарный бабай! В первый раз в жизни по золоту ступаю…»
«Осмелюсь, недостойный, заметить ещё другой раз высокоучёному лао Павлу – золотые ступеньки у нас тоже есть… только не практичные они, скользкие, быстро истираются – самшит куда как долговечней!»
Спустившись по казавшейся бесконечной драгоценной лестнице куда‑то чуть ли не к центру земли, гости секретной королевы вступили через тяжёлые, бесшумно растворившиеся им навстречу двери в обширный, украшенный пурпурно – парчовыми с золотыми кистями полотнами, низкий сводчатый зал, освещённый пылающими в тяжёлых, желтого металла с маслянистым блеском (уж и в правду – не золотых ли), чашах тускло‑красными огнями…
Посреди зала на обильно позолоченных козлах был привязан обнажённый, упитанный китаец средних лет, прикрытый лишь набедренной повязкой, и два других китайца, обнажённых только до пояса, в шёлковых шароварах, медленно отпиливали ему ноги двуручной деревянной пилой… судя по всему, пила была тупая…
Кровь казнимого, в такт движениям пилы, сопровождаемых ритмическими вскриками, брызгала на заботливо и обильно рассыпанные по полу ароматные кедровые опилки… пахло лесопилкой и бойней.
Семёнова опять замутило… Шкуркин тоже изрядно побледнел, и стал лихорадочно нашаривать в кармане верный «Бульдог»…
«Осмелюсь, недостойный, обратить внимание преждерождённых – перед Вами Ян Синьхай, хирург…»
«Неужели тот самый?»
«Тот самый, из Шанхая…»
«Ну, спасибо, господин Чжан… утешили! Эк, его, собаку, плющит‑то… по делам вору и мука!»
«Ничего не понимаю! Какой ещё Ян? И почему Вы так к ЭТОМУ зверству относитесь?»
«Да вот, уважаемый Владимир Иванович… до нас давно стали доходить слухи – что в китайском квартале малые дети пропадать стали… озадачил я свою агентуру, и что же? Вот этот господин, выпускник парижской L'йcole Mйdicale, своё профессиональное мастерство на детишках совершенствовал… заманит ребёнка – конфеткой ли, ещё чем – рот зашьёт…»
«Как это – зашьёт?»
«Обыкновенно‑с… шелковою ниткой‑с… и оперирует… да всё без наркоза! Да ещё карточки надагерротипирует, и своим учителям во Францию отошлёт‑с… большие деньги, говорят, любители за его творчество платили!»
«Так что же вы медлили?»
«Доказательств, собранных в установленном Уголовным Законодательством процессуальном порядке, не было… суд бы его оправдал.»
«Осмелюсь заметить, Королева, да хранят боги Её Величество, очень любит маленьких детей… своих детей у неё, к несчастью, нет, и я, ничтожнейший, коленнопреклонённо прошу Вас о маленьких детях с ней не говорить, дабы не расстраивать Её Величество – это опасно для Ваших жемчужных жизней… и только поэтому она изволила обратить своё драгоценное внимание на этого навозного червя… однако, сей опарыш не заслуживает того, чтобы оскорблять своим гнусным видом алмазные очи дорогих гостей… пройдёмте, яшмовые повелители моего сердца…»
Семёнов ещё раз внимательно посмотрел на мучимого хирурга и осторожно попросил:«Нельзя ли – пилить его чуть‑чуть помедленнее? А то прочувствовать, боюсь – до конца не успеет…»
«Владимир Иванович, а эта Королева мне положительно начинает нравиться…»
… Уж не известно в каком по счёту зале – у Семёнова сложилось впечатление, будто они ходят по замкнутому кругу… на высоком троне, к которому вели восемь – неужто и впрямь золотых? – сияющих ступенек, на блистающем золотом троне восседала недвижная, как сам Китай, фигура в золотой, негнущийся парче… густо набелённое, и впрямь – будто фарфоровое лицо‑маска, алые губы, нарисованные кармином, чёрные, причудливо изогнуты – тоже нарисованные – брови…
Гости почтительно склонили головы… выскочившая откуда‑то сбоку молоденькая, по виду – лет семнадцати, служанка – в белой тончайшей блузке с широкими рукавами, в чёрных шелковых брюках – мгновенно поставила перед ними черно‑лаковый столик с двумя такими же табуретками…
Потом, склонив черноволосую голову с двумя смешными хвостиками, перевязанными белыми бантиками, расставив крохотные прозрачные стеклянные чашечки, налила в них кипятку из серебряного чайничка, серебряными щипчиками достала из серебряной шкатулочки какие‑то серебристые – туго сплетённые, словно из тончайших, будто волос, нитей – узелочки… бросила их в горячую, дымящуюся паром воду…
И Семёнов с изумлением увидел – как в чашках расправляют свои прозрачные лепестки восхитительно – прекрасные цветы… Это был легендарный Майский Императорский чай… который под страхом мучительной смерти запрещалось пить кому‑либо, кроме обитателей Запретного города…
Пригубив из крохотной чашки, Чжан Цзолин на коленях, не поднимая головы – подполз к восседающей на троне Королеве – протягивая ей развёрнутый клочок бумаги… Королева царственным, полным величия жестом – указала на служанку…
Та бойко подскочила, приняла из рук Чжана карту Острова Сокровищ… и восседающая на золотом троне Королева милостиво кивнула головой, всем своим обликом показывая, что аудиенция – закончена…
Шкуркин, с уважением обращаясь к служанке:«Ваше Величество, Вы так и не удостоите нас беседы?»
Та прыснула, как девчонка – и с таким же уважением произнесла:«Разумеется, лао Пётр… если Вы думаете, что пустой разговор с простой деревенской девушкой доставит Вам хоть какое ‑то удовольствие, от чего же нет? Садитесь поудобнее, выпейте со мной чаю… великий Кун Фу Цзы говорил, что „ша“ очищает мысли и даёт покой душе…»
…«Честно говоря, меня волнует даже не то, что в Хейлудзян придут японские солдаты… хотя, например, мой верный советник Чжан ожидает от них большие неустройства для нашего дела… меня волнует, что за ними придут якудза…»
(Ретроспекция.
«О‑о, иссё!»… молоток ударяет по тинто – и фаланга мизинца левой руки отлетает в сторону… вакисё восстановил свое потерянное лицо перед грозным оябуном…
Термин «якудза» пришёл из японской карточной игры ойчо‑кабу (в которую играют картами ханафуда и кабуфуда) и означает «никчёмный». Так же, как в игре в «баккара», значения карт складываются вместе и последняя цифра суммы считается количеством очков. Худшее сочетание карт в игре: восьмёрка, девятка и тройка, что даёт в сумме 20 и 0 очков. В традиционной японской форме счёта эти числа называются соответственно «я», «ку» и «са», откуда и возникло слово «якудза».
Якудза взяли себе это наименование, так как игрок, имеющий на руках такую взятку, должен обладать самым большим умением и, очевидно, наименьшей удачливостью, чтобы выиграть (так как взятка является наихудшей из того, что можно получить, только совершенный мастер способен преодолеть своё невезение и выиграть).
Якудза состояли почти без исключения из людей «низкого происхождения», главным образом выходцев из сословия торговцев, а также крестьян и ремесленников. Терял ли человек всё своё имущество в результате проигрыша, стихийного бедствия или мародёрства ронинов, бежал ли от беспорядков или уголовного преследования, остался ли он без средств существования, приехал ли он нищим и голодным в незнакомый город – ему не оставалось ничего иного, как обратиться к якудза. Те давали ему приют и работу. Нередко добровольцев притягивало также желание укрыться в «семье» или страсть к приключениям и надежда на признание и уважение среди сельского люда.
При вступлении в якудза крестьяне и ремесленники получали новые, воинственно звучащие имена, такие как Тигр и журавль, Девять драконов, Ревущая буря, которые затем наносились в виде картин на спину или грудь. И нередко узорами покрывалось всё тело вплоть до головы, кистей рук и ступней, а также область гениталий.
Якудза не знали жалости к своим врагам – например, к самураям, поступавшим на службу в полицию… классовая война в чистом виде! В свою очередь, самураи презирали их, так как считали «выскочками в самураи без почитания Буси До».
Однако – противоположности сходятся… ко времени нашей повести якудза не только отрубали себе мизинец, если считали себя виноватыми – но и могли совершить классическое сеппоку…
Безжалостные к себе – они тем более были чудовищно жестоки по отношению к «скоту» – как они ласково называли трудящихся… впрочем, говорят, что во время сильнейших землетрясений в Японии якудза оставляли на улице продовольствие и медикаменты для пострадавших от стихии, таким образом помогая семьям погибших… впрочем, хороший хозяин заботится о своей скотине… )
…«Вот только этих разукрашенных отморозков нам здесь и не хватало! Нам как‑нибудь с доморощенными японолюбивыми пиратами хотя бы разобраться…»
«Я – Ваш смиренный должник… думаю, что я, недостойная, попробую в силу своих ничтожных возможностей оказать Вам, лао Пётр, маленькую помощь… три тысячи бойцов Вам хватит?»
… Когда товарищи по нелегкому делу подходили к маленькому, белёному домику, за окошками которого горел такой уютный, домашний свет, Шкуркин всё восхищённо повторял:«Нет, какая женщина… эта пиратская королева… какая исключительная женщина… эх, умна как черт, мила чертовски… эх, эх… Владимир Иванович, зайдём‑те на минуту? Олечка, у нас го…»
ТРАХ! «Вот тебе, кот паршивый!»
Трах! «Вот тебе – королева пиратская!»
Трах! «Вот тебе – чертовски мила…»
Нижнетагильский чугуно‑литейный! Изготовитель домашних сковородок! Ты всегда думаешь о нас!

Глава тринадцатая. Большая кровь…

Разумеется, глава с таким номером – и должна быть вовсе не о быте или нравах моего любимого девятнадцатого века… скорее, о нравах наступающего «железного» века – двадцатого… не волнуйтесь, Взыскательный Читатель, крови прольётся предостаточно!
… В состав Третьей Эскадры Японского Императорского Флота («Тенно хейку банза‑а‑ай!»), которой командовал вице‑адмирал Катаока, и которая базировалась в Кобе и порту Такесики на острове Цусима, среди прочих кораблей и судов входило – официально именуемое «Состоящее при эскадре судно особого назначения Америка‑Мару»
Командовал им капитан первого ранга Исибаси…
Изящный двухмачтовый пароход, с двумя тонкими и высокими, чуть наклоненными назад трубами, с прихотливо изогнутым штевнем – он производил впечатление стремительного ходока… увы, особой скоростью похвастаться он не мог! На ходовых испытаниях 24.09.1898 года «Америка‑Мару» показал всего только 17 узлов…
Судя по всему, судостроительC.S.Swan Hunter Ltd., Newcastle upon Tyne чего‑то либо не предусмотрел, либо откровенно надул недалёкого заказчика…
Впрочем, для Японии судно в 6307т; имевшее размерения 423х51, 1х29, 5 футов, было достаточно ценным само по себе, так что генеральный заказчик – «Нихон шипбилдинг корпорейшн», действовавший от имени и по поручению японского правительства, видимо, руководствовался принципом – «Ешь, чего дают!»
Тем более, деньги не свои, а казённые… или Вы полагаете, что любимая команда артиллеристов:«Откат нормальный!» – применялась только в России?
Кроме того, в транспортном бизнесе между Японией и Америкой существовала еще одна огромная ниша – перевозка эмигрантов, приносившая огромные прибыли. Если судно – обладатель почетного приза за скорость привлекало, в первую очередь, представителей имущих классов, готовых платить за престиж, то эмигрантам было, по большому счету, все равно, на каком судне пересекать океан, главное, чтобы это путешествие было недорогим… но скорость, скорость!
Именно поэтому «Америка‑Мару» не была включена в состав отряда вспомогательных крейсеров, именуемых японцами «авизо», во Вторую Эскадру вице‑адмирала Камимуры, ту, что базировалась в Сасебо – и которые первыми, ещё до начала боевых действий, захватили русский пароход Добровольного Флота «Екатеринослав»…
Да «Америка‑Мару» его просто бы не догнала!
И поэтому «дочь наложницы, смиренно прислуживающая дочери законной жены»(с) была и вооружена – по остаточному принципу…
Вместо запланированных двух скорострельных 15‑см пушек Армстронга она получила:
12‑фунтовые орудия, казнозарядные, раздельного картузного, дымного пороха, заряжания – 2 штуки
47‑мм скорострельные орудия – 2 штуки
станция беспроловочной связи, дальностью действия 150 миль, тип 1, – 1 штука
60 ‑см прожектор ‑1 штука,
дальномер Барра и Струда, базой полтора метра – шестифутовый (я не знаю, почему дальномер с оптической базой 1500 мм называется шестифутовым!), неисправный – 1 штука,
столик для стрельбы, тип Поллена, сломанный – 1 штука.
Опять же – «Ешь, чего дают»… а с другой стороны, «сторожевой собаке не обязательно иметь острые клыки – достаточно чуткого слуха»(с) – и во время Японо‑Китайской войны самураи действительно брали с собой в качестве сторожевых – помещавшихся за пазухой кимоно маленьких и злобных «чиа‑хуа»…
Кроме того, с началом войны рабочие очистили внутренние помещения парохода от всего лишнего, ненужного и даже опасного в ходе военной службы. В частности, из пассажирских помещений были демонтированы и выгружены на берег все элементы деревянного декора, ковры, и прочие горючие объекты, кроме необходимой мебели, вместе с остатками груза, привезенного из последнего рейса… В течение двух дней маляры перекрасили судно целиком в шаровый цвет. После окончания демонтажа всего лишнего началась установка всего необходимого для военной службы. На окнах мостика появились стальные противо – осколочные щитки – жалюзи, в наиболее уязвимых местах судна появилась импровизированная защита в виде мешков с песком и пеньковых плетеных матов. Пароход стал приобретать воинственные черты – как кухарка, вооружённая катаной…
И хоть сейчас «Америка‑Мару» использовалась всего‑навсего только в качестве быстроходного транспорта… однако пассажиров она перевозила очень важных!
Как раз в это время в районе Малаккского пролива на пути в Японию находились купленные в Италии броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга» (типа «Гарибальди»)… Вели их английские капитаны, в топки закидывали кардиффский уголёк итальянские кочегары…
Обеспокоенный появлением неопознанного русского крейсера, вице‑адмирал Того приказал направить им на встречу на борту «Америки‑Мару» японские экипажи – офицеры, старшины, матросы – специалисты – сигнальщики, комендоры, механики… золотой фонд флота, обучаемый и воспитываемый долгими годами… 350 человек…
Две крохотные точки на бескрайнем просторе Мирового океана стремительно сближались…
Пока что – вояж на юго‑запад проходил без приключений, японский экипаж в течение всего рейса занимался боевой подготовкой, учениями по борьбе за живучесть, тренировался в переноске раненых на носилках. Каждый день объявлялось несколько учебных шлюпочных тревог, две шлюпки учились спускать и принимать на борт, экипаж проводил упражнения по раскладыванию и складыванию приобретённых вместе с судном патентованных маклиновских плотов. Всё было спокойно – и можно было готовиться к встрече с «Ниссином» и «Кассугой»…
Около 7 утра радист «Херсона» доложил Тундерману, что по результатам радиоперехвата, к ним приближается крупный и быстроходный вражеский пароход. До неприятеля было еще от 50 до 100 миль, но дистанция быстро сокращалась, а мощность радиосигналов говорила о том, что корабль достаточно велик – на малых плавающих единицах и радиостанции ставили маломощные…«А откуда следовало, что пароход японский?» – спросит Взыскательный Читатель… Так на заре двадцатого века нравы были настолько просты и незатейливы – что все радиосообщения передавались открытым текстом!
То‑то в последствии баталер Новиков, написавший под псевдонимом «Прибой» документальную повесть «Расплата» – о ночном бое при Доггер‑Банке, когда был потерян крейсер «Аврора» – возмущался приказом адмирала Небогатова:«Не мешайте лимонникам переговариваться!» – в ответ на просьбу флагманского связиста забить радио – волну помехами мощной радиостанции вспомогательного крейсера «Урал„… не понимая, что англичане‑то переговаривались совершенно открыто! Вот уж верно – суди, дружок, не выше сапога…
Русский рейдер развил полный ход и направился на северо‑восток, в то время как его офицеры решали, вступать им в бой или нет. Тундерман полагал, что имеет дело с таким же переоборудованным лайнером, как и его корабль, а отнюдь не крейсером, чего русский командир опасался больше всего. Комендоры были посланы к орудиям, а машинной команде было приказано держать машины под парами и быть готовыми по первому приказу развить полный ход.
В 11 часов его умозаключения блистательно подтвердились – сигнальщики в „вороньем гнезде“ увидели „Америка‑Мару“.В 11.30 „Херсон“ начал циркуляцию, чтобы вступить в бой, будто боксёр, кружащий на ринге вокруг опасного соперника.
На мостике „Америки‑Мару“ отреагировали на изменение встречным большим пароходом курса резким отворотом вправо. Исибаси не мог идентифицировать противника, но был уверен, что это – неприятель. В 12.10 он приказал произвести два предупредительных выстрела из 12‑фунтовых орудий.
Палуба японского судна окуталась клубами густого дыма… а на полдороге между кораблями выросли два пенных султана…
Тундерман до боли прижал к лицу окуляры бинокля… “Дистанция? – Сорок два кабельтовых!»
«Вольно же япошкам снаряды в море выкидывать… Сближаемся с неприятелем!»
По мере сближения, японские снаряды ложились всё ближе и ближе… пока, наконец, окатив мостик ледяным душем, не легли накрытием у самого борта… завизжали осколки, застучав по вентиляторам и трубам «Херсона», взвизгнули и повисли перебитые растяжки радиоантенны…
«Увеличить дистанцию… Владимир Павлович, бейте в корпус, по ватерлинии…»
«Херсон», обладающий гораздо большим ходом, легко вышел из‑под огня… и вовремя! Хотя дышащий на ладан японский дальномер вышел из строя после первого же сотрясения, стреляли японцы отменно, и несколько 76‑мм осколочных снарядов всё же успели разорваться на надстройке русского корабля…
К счастью, предпринятые меры полностью себя оправдали…«матрасная броня», мгновенно начавшая тлеть, окутав мостик вонючим дымом, приняла на себя большинство мелких осколков… возникшие очаги мелких, но чрезвычайно многочисленных пожаров палубной командой под руководством непрерывно матерящегося боцмана («Мать, мать, мать их япона! Только что ведь палубу покрасили…») засыпались песком и заливались забортной водой из шлангов…
Купленное русскими орудие имело гораздо большую дальность – позволявшую расстреливать японцев с безопасной дистанции… ни сократить её, ни просто удрать – имевшее меньшую скорость японское судно – не могло… вышло японцам боком снисхождение их приёмочной комиссии!
Поэтому «Херсон», искусно управляемый, всё время балансировал на острой грани – рискуя приближаться ровно настолько, чтобы не стать жертвой новых попаданий…
Огромные сорока‑килограммовые снаряды, выпущенные с «Херсона», раз за разом вонзались в борт «Америка‑Мару»… Несмотря на довольно низкий процент попаданий, вскоре «японец» получил ряд обширных подводных пробоин, объем затоплений быстро нарастал, и он получил сильный крен на правый борт… Один из русских снарядов – то ли срикошетивший от поверхности воды, то ли просто неудачно пущенный (впрочем, неудачно – это скорее для японцев) – разорвался на полубаке японского судна, где была установлена вся японская артиллерия…
В начале, у основания фок‑мачты мгновенно блеснуло соломенно‑жёлтым, вверх потянулся тонкий дымок… потом на этом месте – неслышно, медленно – стал подниматься багрово‑чёрный купол… как будто набухал гигантский волдырь… а потом этот нарыв лопнул – выбрасывая вверх и во все стороны разлетающиеся, крутящиеся в воздухе обломки… и над океаном прогремел мощный взрыв! Над «Америка‑Мару» поднялось чёрное облако дыма и угольной пыли… сквозь которое пробивались высокие, выше труб, языки пламени…
«Есть, получил, чёрт нерусский! Дайте ему ещё разок!»
«Рад бы, Павел Карлович, да нечем…»
«Как так нечем?»
«Да так – снаряды все. Хоть кукурузиной заряжай…»
«Ну надо же, как обидно… а ведь супостаты вроде не стреляют? Может, рискнём и сблизимся?»
«А надо, Павел Карлович?»
«Недокошенная трава быстрее растёт… Воевать – так не картавить! Сократить дистанцию до десяти кабельтовых!»
Осторожно приблизившись, готовый в любую минуту дать полный ход, «Херсон» открыл огонь из малокалиберной артиллерии… в дело вступили 47‑мм русские орудия, начавшие крошить надстройки японского крейсера шрапнелью. Трубы и вентиляционные раструбы были тут же пробиты во многих местах, на мостике «Америка‑Мару» вспыхнул сильный пожар. К этому моменту положение на нём было уже критическим: на нескольких палубах уже бушевали сильные пожары, в которых заживо горели японские моряки. В заливаемых трюмах тонули раненые, не могущие выбраться наверх… однако, какая‑то мелкая японская пушчонка продолжала стрелять по «Херсону»!
Поняв, что игра проиграна, смертельно раненный японский командир приказал во избежание захвата неприятелем заложить в трюме два подрывных заряда.
Когда заряды сработали, японский пароход повалился на правый борт, затем перевернулся вверх килем и затонул носом вперед. Это случилось в начале второго часа дня.
Потрясённые русские моряки смотрели, как из огромной водяной воронки вылетают наверх, калеча пытающихся спастись японцев – брёвна, обломки шлюпок, какие‑то доски…
Всё море, насколько видит глаз – было покрыто круглыми черноволосыми головами несчастных людей, барахтающихся в белой пене, среди огромных, лопающихся с утробным шумом водяных пузырей…
«Что Вы стоите, старпом! Дробь боевой тревоге! Сигнал – человек за бортом!»
… Когда первая русская шлюпка приблизилась к плавающим в воде японцам, и сердобольный боцман протянул к утопающему крепкую, мозолистую руку с синим вытатуированным на запястье якорьком… японец с криком «Тенно банзай!» вонзил в протянутую руку лезвие кортика!
Японцы не собирались спасаться! Они отплывали от шлюпок, ныряли под воду… а если кого и зацепляли крюком – тот боролся так, будто черти тащили его этим крюком прямо на сковородку…
Вытащенный в шлюпку японец дрался до тех пор – пока не был связан… тогда он разбил себе голову о дубовый борт…
«Ну и хрен с ними… где‑то тут ведь ещё один япошка бродит. С кем‑то же они переговаривались?»
Набросав в воду спасательных кругов и оставив одну шлюпку с запасом воды и продовольствия, «Херсон» взял курс на север…
Позже в «Таймс» будет газеттировано, как грязный пират, утопив мирное японское судно, «прошёл через плавающих в воде несчастных, убивая их своим корпусом и размалывая винтами»…
Впрочем, японцам не позавидуешь… на запах крови приплыли акулы!
Когда «Ниссин» и «Кассуга» подошли к месту трагедии, то японский флот недосчитался 279 человек, причём только двадцать человек, в том числе и командир погибли или умерли от ран во время боя, а остальные – утонули или пали жертвами акул, в изобилии водящихся в тех водах, уже после ухода «Херсона»…
Надо сказать, что среди спасённых с «Америка‑Мару» не было ни одного офицера… очевидцы рассказывали, что гордые самураи отдавали свои спасательные пояса раненым матросам…
Однако, вследствие этого, вытащенные из воды матросы описали «Херсон» как нечто среднее между «Громобоем» и «Рюриком»!
Поэтому отважный английский капитан не стал искушать судьбу – а развернул свой отряд обратно, в Сингапур…

«Как на батюшке Амуре,
Где гуляет рыбица,
Куму в харю звезданули:
Нехер было лыбиться!»
«Удивляюсь я на Вас, Павел Васильевич… жена Вас… мг‑мг… с Вами поругалась, из дому Вас выгнала…»
«Протестую, Владимир Иванович, я сам убеж… ушёл! Пусть поплачет, без мужа‑то…»
«Ну‑да, ну‑да… я и говорю, ушли… а куда? Где мы ночевать теперь будем? Опять в околотке?»
«Да ну… найдём небось место… я шалманчик один знаю… там тепло!»
«Допустим, найдём… а с чего Вы весёлый такой? Песни поёте…»
«А, так это… даже сказка есть, как татары дань собирали, знаете?»
«Нет, как‑то не приходилось слыхивать!»
«Ну, извольте… послал как‑то хан Салтан своих баскаков… ограбили они Русь до нага! Привезли три мешка золота! Спрашивает хан – что русские? Отвечает баскак – ругаются, тебя хан, проклинают… Мало собрали, поезжайте ещё! Приехали назад, привезли шесть мешков золота… Хан опять спрашивает – как там мои урусы? ‑Плачут и рыдают… Мало собрали, поезжайте ещё! Приехали вдругоряд баскаки, привезли сто мешков золота – и удивляются, отчего, дескать, русские поют и пляшут… Всё, говорит хан Салтан… больше у русских ничего нет!»
«Да, смешно. Ха. Ха. А куда мы идём‑то?»
«Не волнуйтесь… к моему знакомому, портному Сунь Ятсену… тут рядышком… там у него деповские угол снимают, я их привлекал за кражу паровозных колёс… так что, считай, мои крестнички! Хорошие ребята…»
«Да кому они нужны‑то, колёса паровозные?»
«Вот я и также рассудил – что стащили чисто из баловства‑с, как семейка Хулигэн…»
«И что?»
«Да… накостылял по‑отечески… не в тюрьму же им за это идти? Хотя, воля Ваша, тюрьмы им всё одно не миновать…»
Товарищи подошли к маленькой фанзе, в окошке которой горел красивенький красненький бумажный фонарик…
Шкуркин толкнул ветхую дверь, над которой висела вывеска «Дамский, женский и мужеский портной Иван Сунь из Лиссабону»… дверь со скрипом отворилась…
«Чего это он не запирается… эй, ходя, твоя дома? Дома, вот он на лежанке дрыхнет…
Эй, пролетарии мимо денег! Вставай, проклятый заклеймённый!
СормовскА больша дорога,
Сормовской большой завод ‑
Поднимайся на работу,
В жопу ёбанный народ!
Эй, Ваня, хватит спать…»
Шкуркин тронул лежащего под стёганным деревенским одеялом человека за плечо… от этого движения голова человека скатилась с лежанки, и с деревянным бряком шлёпнулась на глинобитный пол…
«Вот – те нате – хрен в томате… что‑то я стал к покойникам в Вашем славном городке, честно говоря уже и – привыкать… Что с Вами, Павел Васильевич? На Вас просто лица нет…»
«Плохо дело, Владимир Иванович… видите, как аккуратно голова срублена? Прямо по ниточке отрезана… это так топором не отрубишь! После топора – уж извините, лохмотья будут висеть… и кость будет скорее расколота… не топор это. Это – японская катана!»
«А кто это – Вы знаете?»
«Да как не знать – Ванька это, Мокин… слесарь деповский.»
«На что же японцу деповскому слесарю голову рубить? Да ещё потом – на место пристраивать?»
«Вот в этом всё и дело! Террор это… то есть…»
«Страх, что ли, навести хотят?»
«Прямо с языка сняли… да. Чтобы каждый русский – своей тени боялся! Ниндзя это японские… Террор – ужасен тем, что он слеп… на каждого может обрушиться – губернатор ли он, или простой слесарь… ох, дела… будет, боюсь, будет – большая кровь…»
«Павел Васильевич, а Вы не преувеличиваете? Одна дождинка – ещё не потоп…»
«Эх, Владимир Иванович, плохо Вы этих япошек знаете… ведь прецеденты уже…»
«Бы‑ы‑ывали… дни весёлыя, гулял я, ма‑а‑а‑аладой…»
В фанзу ввалились трое – два фабричных, один из них – в кумачовой рубахе под распахнутым настежь полушубком – растягивал раскрашенные в патриотический трёхцветный колор меха «тальянки» – гармоники итальянского манеру… и крохотный, меленько хихикающий китаец в круглых железный окулярах…
«О‑о‑о… он уже здеся… а я же, Пашка, говорил, что он на пол‑метра под тобой землю видит… наше Вам с кисточкой… ик…»
Шкуркин, загораживая собой труп:«Ну, Серёга… шёл бы ты… за квартальным…»
«Уж‑же… ик…»
«Что – уже?»
«Сх‑ход‑дили… ик… вот, Сунь‑Высунь его уж‑же даж‑же и уг‑гостил…»
«Кого угостил?»
«Кв‑вартального… Гуляйбабу Моисея Сол… Сол… мнч‑ча…»
«Хи‑хихи… моя начальника… моя угощала… моя шибко‑шибко угощала… начальника мало‑мало кушай…»
«Кто кушал, что кушал?»
«Начальника кушала… мало‑мало… четвелть ведла…»
«С честь чего ты, Сунь, такой щедрый?»
«Голюю мало‑мало! Квалтиланта моя – твоя тульма мало‑мало сажай…»
«За что?»
«Э‑э‑э… его мала ‑мала Ванья голова совсем отлубай… машинкой!»
…«Гхм‑гхм… раз‑з‑зрешите доложить!»
«Долаживай, Гуляйбаба… только дыши в сторону… а то мне огурчика солёного шибко захотелось…»
«Значится, заспорила мастеровщина – кто лучше на станке работает? Вот, этот храппаидол – под паровой молот часы карманные раскрытые положил – да и ударом молота их и захлопнул! У молота удар – в полторы сотни пудов, а часам – ничего – так, знаете, этот анчихрист контрпар вовремя дал! Прямо до конского волоса – точно!
А Ванька, покойный – голову свою пустую под гильотину для резки металла сунул… а вот этот – что‑то не потрафил…»
«Мой грех, что же… там золотник барахлит, а то бы я уж…»
«Ну, подняли они его – куда нести? В больницу – так фельдшер по ночному времени спит, и крючок закинул… они его домой принесли, мол, пусть Сунь ему башку ‑то пришьёт… для приличия… а утром, мол, по холодку, сдаваться пойдём… а пока – это дело обмыть решили…»
«Ес‑сть такое дело… пом‑м‑мянуть… хар‑р‑роший мастер был!»
«Тьфу ты… пошли отсюда… массстеррра… левши недоделанные!»
… У двери фанзы Семёнов корчился в беззвучном хохоте: «Ниндзя, говорите? Террористы? Большая кровь? Ухм, ухм, ухм…»
Сконфуженный Шкуркин смущённо водил носком сапога по свежему снежку:«Да ладно Вам… пойдём уже в участок…»
В этот миг мимо товарищей бесшумно пронёсся азиат – бегущий по снегу босиком – оставляя в серебристом лунном сиянии глубокие следы… в неверном свете луны кровь на его круглой голове казалась аспидно – чёрной…
… Пробежав ещё с десяток шагов, китаец споткнулся и упал на колени… а потом медленно завалился ничком…
Левая рука, которой он на бегу придерживал лицо – бессильно опустилась – и половина лица, вместе с носом, щекой и ухом – медленно, как в кошмарном сне – отвалилась, повиснув на полоске кожи… вокруг головы упавшего стала быстро нарастать дымящаяся на морозце лужа…
«Как Вы думаете, друг мой – это тоже гильотина?»
«Скорее, похоже на ленточную пилу… Эй, Сунь, Сергей, кто там… скорее во двор, человек помирает!»
Из тёмного проулка выскочил другой азиат – голый по пояс, сжимающий в обеих руках эфес чёрного от крови, длинного, тонкого, чуть изогнутого меча…
Увидав двух гайдзинов, склонившихся над видимо, потерявшим сознание раненым, он зашипел, чуть присел, выставил перед собой лезвие – и как‑то по крабьи, бочком, стал приближаться…
Глаза меченосного азиата горели, как у голодного кота, яростным светом… на скуластом лице с маленькой щёточкой усов застыла презрительная усмешка…
«Могу ли я сем ‑нибуть помось пелволаждённому?»
Маленький Сунь вырос, как из‑под земли… в своей левой маленькой руке он сжимал за перпендикулярно приделанную рукоять длинную, потемневшую от времени, деревянную палку…
Острейшее – даже на вид – лезвие покачалось у самого носа абсолютно невозмутимого Суня… а потом взметнулось вверх, и с ужасающим свистом обрушилось на голову портного!
Не изменив предельно вежливого выражения лица, Сунь неуловимым движением выбросил левую руку вверх – причём длинная часть его палки – оказалась прикрывающей предплечье…
Лязгнув, стальное лезвие безвредно скользнуло по палке вниз – а Сунь, крутанув своё странное оружие, провернул его вокруг зажатой в кулаке рукоятке – так, что его худенькая рука удлинилась на полметра… и резко ткнул нападавшего в горло!
Потом снова крутанул палку в кулаке, сделал шаг на встречу врагу – и, поворачиваясь левым боком, всем телом, резко двинув вперёд согнутую, прижатую к своей впалой груди левую руку, нанёс захрипевшему противнику удар локтем по переносице… чвякнуло, будто коровье копыто ступило в прибрежный ил у водопоя…
Сунь снова крутанул палку в кулаке, и со стуком, похожий на тот, что производит кий, ударяющий бильярдный шар, врезал упавшему перед ним на колени, схватившемуся за мгновенно залившееся чёрным лицо злодею по бритому черепу…
Шкуркин, поражённо покачав головой, опустил к земле ствол выдернутого из ‑за пояса «Бульдога»…
«Это что же за оружие у тебя, Сунь Ятсен?»
«Не олусие, совсема не олусие… это плосито палка, для лусной мельнисы… желнов клути‑велти… совсема‑совсема не олусие…»
«Хорошенькая палка! Надо будет её у тебя конфиско… эй, эй, потише, аспиды! Увлеклись!»
Выскочившие из фанзы мастеровые старательно месили азиата подкованными на сорок четыре гвоздика, яловыми сапогами…
«Что же вы делаете, православные? За чем вы его так‑то?» – проявил гуманизм Семёнов…
«Да как же его не метелить, вашбродь, когда он Ваньку Мокина заруб…»
«Чего‑чего? Так это, оказывается, ОН? А ну, колитесь, маслопупы!»
«Ой‑ой‑ой… никак спалился…»
«Говорил же тебе, Серёга, что он на пол‑аршина под тебя видит… наш грех, барин… соврамши…»
«Так зачем же ты, садовая голова, убийство на себя брал?»
«Дык… энто… Моисей то‑итсь, Соломоныч… тебе, говорит, по‑первой ничо не будет, окромя церковного покаяния… а начальству что – главно дело, штоб всё было шито да крыто!»
«Понятно, кому охота – чтоб по его околотку маньяк с саблей бегал… Моисей!»
«Тут я…»
«Головка от ху… морковки… И давно ты преступления скрываешь, голубь сизый?»
«Да какие это, вашбродь… ведь мне бы ничего за это не было…»
«Да, ничего, кроме церковного покаяния…»
«Ну, дык я и говорю…»
«И ещё от двух до четырёх лет – за совершение не запрещенного законом действия, от которого нельзя ожидать последствий, но которое является явно неосторожным, повлекшим смерть по неосторожности, статья 1465, в Уложении о наказаниях 1903 года…»
«Ча‑а‑аво?»
«Ничаво… тьфу, ты, прости, Господи… тюрьма бы тебе, следовала, братец…»
«Э‑э‑э, не‑е‑ет, шалишь! Мине в тюрьму нельзя… не согласный я!»
«Так кто Ваньку порешил?»
«Вот этот чёрт косорылый… прости, Сунька, не об тибе чичас речь… шли это мы из депо, с вечерней – а этот как выскочит, как выпрыгнет… саблюкой хрясть! Башка у Ваньки секим! Кровищща брызь! Да Вы, барин, по Леволинейной пройдите – там, напротив чайной „Общества Трезвости“, почитай пол стены забрызгано… а потом он и убежал, ходя, то исть… а Ванька стоит, руками перед собой шарит… потом пошёл‑пошёл, спотыкнулся да и сел…»
«А вы что же, олухи?»
«Испугались мы, барин…»
«Вот супостат нас на испуг и берёт…»
«Ничо… тело заплывчито, душа забывчита… мы ему тоже хорошо отоварили…»
«Ну дела… а кто это такой у нас злобный‑то? Прямо имам Шамиль, не к ночи будь помянут… Сунь, ты его знаешь?»
Сунь Ятсен во время этого интересного разговора, вытащив из воротника своего ватного халата иголку с шелковинкой, сев на корточки, быстро и аккуратно пришивал на место лицо потерпевшего…
«Канесно, насяльника, моя знать, шибко ‑шибко знать! Люй Фанчи, холосая китайса, какакска по фанса мало‑мало собилай, оголодника плодавай, лапса стеклянная покупай, вали и плодавай, потом опять какаска по фанса узе много‑много собилай…»
«Ага, понятно… круговорот дерьма в природе… а что же он с мечом по улицам бегает?»
«Засем бегати? Люй Фанси ходя‑ходя, ни бегати… Люй Фанси телеска ходя‑ходя, катай – туда какаска, сюда лапса…»
«А, так ты про потерпевшего…»
«Потелпевсего, моя говоли, ой, шибко‑шибко потелпевсего…»
«А это тогда кто такой?»
«Сёлт снаит… хунхуза нелусский…»
«Да, видно, без князя здесь не обойдёшься… А ты, Моисей премудрый… я т‑т‑тебе… Во! Нюхай у меня!»
«Ваше Благородие, на што обижаете… тридцать лет, Верой‑Правдой…»
«За то и милую, что тебе пять годков до пенсии… детей твоих, шестерых, жалко! Смотри у меня! Ещё только единый раз…»
«Христом‑Богом клянусь, век за Вас будем молиться…»
«Ну, хватит соплей‑то… хватай бусурмана, тащи в участок… а я домой… Владимир Иванович, не сочтите за труд, пойдёмте со мной – высвистайте князя! А то я сейчас домой… мне как‑то неудобно будет…»
… Когда шумные длинноносые варвары утащили поверженного злодея в амбань русского дубаня, худенький, тихий и скромный портной Сунь осторожно подставил плечо под руку тихо стонущего многостаночника‑универсала Люя и повёл его в свою выстуженную фанзу, где на остывшей лежанке одиноко пребывал в покое обезглавленный Вань… Он тоже нуждался в дружеской заботе – голову требовалось ‑таки пришить… но сначала Люй. «Прекрасно там, где пребывает милосердие. Разве можно достичь мудрости, если не жить в его краях?»
…«Ой, кто там?»
«Виссариона Иосифовича можно?»
«Это Ви, Владимир Иванович? Уже иду…»
«Ой, да чего ж Вы в дверях‑то… проходите, проходите, пожалуйста…»
«Да я на минутку, Ольга…»
«Да просто Ольга! Ничего, у нас здесь по простому… как там мой обормот?»
«Супруг Ваш, Ольга, душевно страдает…»
«Ещё бы ему не страдать! Сколь я его ждала, дьявола… и пока за китайцами своими гонялся, и пока в Восточном Институте все вечера на лекСиях своих высиживал…»
«Да что же плохого в Институте?»
«Знаем, знаем, чем там господа студенты‑то занимаются… ишь ты, на „золотую доску“ его записали, фу‑ты, ну‑ты… небось за время занятий все кабаки изучил!»
«Зря Ви, Ольга Константиновна… Паша очеН хорошо говорит на великоханьском… с мандаринским диалектом!»
«Вечно Вы его покрываете… уж Вы на него повлияйте, Владимир Иванович – Вы человек обстоятельный…»
«Да откуда Вы знаете?»
«Земля слухом полнится!»
«Да я приехал всего третьего дня!»
«Чтобы узнать вкус окорока, не обязательно есть его целиком! Это Конфуций китайский сказал… а у нас люди приглядливы… так что уж пожалуйста, Вы воспитайте моего…»
«Э‑э‑э, Ольга Константиновна, мужчина воспитывается до трёх лет… а потом только – костенеет…»
«Ох, беда мне… у меня ведь мужиков полна хата – Олежек да Володинька, пять да как раз три… что же я с ними делать буду, сорванцами… все – вылитый папаша!»
Когда запахивающий на ходу шинель князь выбирался, осторожно ступая, чтобы спящих детей не потревожить из своего чуланчика, Ольга метнулась к чугунной плите, и передала Семёнову тёплый свёрток:«Вот, пожалуйста… я тут пян‑се напекла… как он любит, на пару, с капустою, луком и мясом… отведайте и его, негодяя, покормите… а то небось избегался весь, некормленный…»
…«И что ж ты будешь делать‑то, а? Фюлюганы! Как есть фюлюганы…»
«Здравствуй, Грищенко! Это ты о чём‑то конкретном или ты просто – общественные нравы клеймить стал?»
«ЗрЛЖел, ВашБрдь… Клеймить! Именно! Заклеймить бы, как в старопрошедшие времена, выдрать бы кнутом… да и на Соколий Остров…»
«Кого драть собрался, Грищенко?»
«Не знаю точно кого, а только драть – надо… ведь оне над самим Невельским надругались!»
«Над кем?»
«Над Невельским нашим, над батюшкой‑адмиралом…»
«Что, опять?»
«И ещё – извращённым способом!»
Да, памятнику адмиралу Невельскому явно не везло… сперва с закладкой – его должен был заложить (как здание вокзала и сухой док) Цесаревич Николай Александрович, Царствие ему… Небесное… по возвращении из Японии…
Потом – с освящением… Когда владыка Андрон, Архиепископ Владивостокский и Приморский, совершал Божественную литургию с чином освящения памятника, с дымящимся кадилом обходя оный округ, из смиренно преклонившей колени толпы народа показался уволенный за несдержанность в отношении напитков горячительных брандмейстер пожарной команды Сергей Лазо, и с криком:«Мужчина, у Вас сумочка загорелась!» – окатил его водой…
Допрошенный оплошавший городовой, пропустивший пьяного как сапожник отставного брандмейстера к памятнику, только руками разводил:«А я думал, мужик с полным ведром… хорошая примета…»
А потом выпускники Александровских мореходных классов, кончившие курс наук, и по сему случаю «удостаиваемые в кондукторы корпуса флотских штурманов», ежегодно в ночь после выпуска на него тельняшку одевать стали… и нет чтобы новенькую – обязательно и старую, и рваную!
Потому как выпускники должны были еще два года отплавать на кораблях, и только после этого (со сдачей дополнительных экзаменов по теории и практике) получали наконец чин прапорщика по адмиралтейству… а до того числились в нижних чинах, «чёрной костью» – и каждый гардемаринишка мог им свободно «Ты‑кать»… хотя изучались в классах Закон Божий, арифметика с алгеброй, геометрия (плоская и сферическая), навигация, астрономия, геодезия и география, физика, механика, артиллерия, история (русская и всеобщая), русский язык и чистописание, английский язык, рисование, черчение и корабельная архитектура. На лето старшие кадеты отправлялись на корабли Сибирской флотилии для практических занятий, а младшие оставались на казарменном положении при училище (напомню, что училище это было военным, хотя готовило штурманов на торговые суда) – «практические же занятия состояли в следующем: править рулем, бросать лаг, брать пеленг и углы, вести шканочный журнал, прокладывать на карте, делать астрономические наблюдения, вычислять широту, долготу и склонения компаса; также производить: топографическую съемку, морскую опись и промер, снимать виды берегов и составлять исторические журналы.» Не каждый, далеко не каждый выпускник Морского Корпуса такими знаниями, а особливо – умениями, мог обладать…
В Морском Корпусе на бронзового Нахимова гардемарины‑выпускники, поименованные в мичмана, тоже тельняшку одевали – и кадеты не могли это не знать! И не могли не знать – что ТАМ – тельняшка была новая, чистенькая…
Всё теперь понятно? А Невельскому ‑то от этого не легче…
А сейчас – посередь зимы – выпуска не предвиделось… а на памятник какой‑то супостат опять покусился!
На этот раз – он платочек бабий нацепил… и губы кармином накрасил…
«Вот, извольте… беленький, и даже с вышивкой – бабочка над цветочком…»
«Э‑э‑э… это нэ платочек.»
«А что тогда?»
«Видите ли, в Японии невесте, кроме длинных золотых шпилек, надевают налобник – цуно‑какуси – из белого шелка. По поверью, он должен скрывать „рога ревности“, якобы проростающие у каждой девушки, как только она станет супругой – ну, не тебе, Петя, мне это рассказывать… В смысле, ты же в Восточном Институте учился! Хе‑хе. Да, определённо цуно‑какуси, смотрите, какой крой интересный… Вот это самое – и повязали…»
«Экое декаденство, Владимир Иванович, Вы не находите? Из пустой забавы такую дорогую вещь выкинуть…»
«Ну, где там наш пациент? Преступим, Петя, к операции? Каков предварЫтельный диагноз, коллЭга?»
«Да что там, Вася – предлагаю начать с массажа почек… Владимир Иванович, посидите покамест в дежурке, „Русский Инвалид“ почитайте… а мы пока инвалидом японским займёмся…»
«А он что – инвалид?»
«Кто, японец? Вот уж не знаю… но ежели будет упираться рогом – определённо им станет…»
… Через час Семёнов, вдруг с ужасом осознавший, что он, перелистывая страницы старейшего военно‑исторического журнала, как‑то машинально съел все доверенные ему шкуркинские пирожки – всё ещё продолжал прислушиваться к ритмическим, глухим ударам – точно по бетонному полу хлестали скрученной в жгут простынью… причём прачки работали очень добросовестно.
Наконец из коридора вышли Шкуркин и князь Сацибели – усташие, взмокшие от пота…
«Ну что… указанный субъект – обыкновеннейший ронин…»
«Кто‑кто?»
«Да… – князь щепочкой начертил на крышке стола что‑то вроде, – ро:нин, буквально, „блуждающие волны“, бродячий самурай… бесхозный, в смысле – не имеющий сюзерена… решил было он, будучи без средств к достойному существованию, обратится к дайме Тёсу, но получил отказ. Из‑за этого, не желая служить кому‑либо другому и оставаться в ненавистном положении ронина, решил убить себя. Пришёл это он на могилу „Сорока семи ронинов“, достал любимую катану, коврик постелил… Да тут обратился к нему некий господин – говорит, раз тебе всё одно помирать – лучше тебе быть благородно убитым во имя Отчизны! Долг – тяжелее горы, смерть легче пуха… и всё такое!
Приехал он во Владик под видом садовника, поселился у Безымянной… а по означенному сигналу вышел в город и стал рубить всех встречных‑поперечных… всё.»
«Как всё? А адреса‑пароли‑явки?»
«Увы. Откусил себе язык, сын Аматерасу…»
«Как это – откусил?»
«Да уж известно как – зубками‑с…»
«М‑да… тяжёлый народец… какой он сигнал‑то получил? И каким образом? Не по радиоэфиру же, ха‑ха…»
«Па‑а‑авел Васильевич, а что Вы про японскую повязку говорили?»
«Это не я, это князь… ах, чёрт меня побери! Ищем рукавицы, а они за поясом! Верно ведь! Ведь никто, кроме истинного японца, ничего бы не понял, не догадался… постой, постой… это что же – вроде сполоха?! И сейчас… начнётся?!»
«Уже началось.»
У самых дверей участка, словно в подтверждении этих слов, раздался истошный бабий визг: «Ой, рятуйтя! Ой, спасите – поможите!Ой, убил‑зарезал!!»
Первым из дверей выскочил Семёнов, крепко сжимая в руках схваченный по дороге голик…
«Господи, на что мне веник‑то, да ещё обшарпанный!» – пронеслось молнией у него в голове…«Лучше бы я табуретку схватил… впрочем, поздно об этом… да и помогла бы мне та табуретка? Против меча‑то! Ну, всё одно – покажем господам полицейским, как умеет умирать офицер Русского Флота!»
Морозцем перехватило дыхание… Семёнов оглянулся… под великолепными небесами, с которых сияли огромные звёзды (ночь считалась лунной – и посему Владивостокская городская земская управа экономила на уличных фонарях)… в их голубоватом свете прямо перед крыльцом заламывая толстые, сдобные руки, причитала дородная баба… перед ней на четвереньках стоял мужичок неопределённого возраста – как видно, потерпевший…
«О‑ой, горе ‑то какое‑е‑е… где зарплата, аспид? Куда ты её дел? Не может быть, сволочь, что ты ея ВСЮ пропил?»
И дама наградила страдальца изрядным пинком… тот качнулся вперёд, боднул лохматой головой стену участка, так, что отчётливо бумкнуло, и счастливо засмеялся:«Всю! Как есть всю! Ничего тебе, лярва, курва курляндская, не оставил!»
«О‑о‑о, горе то како‑о‑ое! Чтоб ты‑ы‑ыи‑и – сы‑ы‑до‑о‑ох! Чтоб тебя разорва‑а‑а‑ало…»
Семёнов швырнул в бабу голик, который ещё машинально сжимал в руках, от чего последовал новый взрыв праведного негодования – и примирительное бурчание расточителя семейных ценностей, плюнул в сердцах под ноги и повернулся к двери… на крыльце стоял Шкуркин, с совершенно невинным выражением лица: «Владимир Иванович, Вы другой раз так‑то вот не вымахивайтесь… не ровен час, прохватит морозцем, и до ангины не далеко…»
За его спиной тревожно зазвонил телефонный аппарат…«Не верю!» ‑Воскликнул Взыскательный Читатель… Напрасно! Первый телефон зазвонил на берегах Амурского Лимана в 1884 году! И если тогда телефонная сеть объединяла всего 25 номеров, из них двадцать – принадлежали военному, морскому и железнодорожному ведомству – а остальные абоненты были самые главные городские чиновники… то ко времени нашего рассказа Центральная Станция на улице Светланской, дом 57 обслуживала уже 500 абонентов! Простой обыватель, который по своим достаткам мог купить в «Кунст и Альберте» телефонный аппарат фирмы «Сименс» и был готов вносить вполне приемлемую абонентскую плату – успешно пользовался этим чудом техники… )
«Алё‑алё! Кого прислать? Куда прислать? Я вот тебе сейчас наряд пришлю…
Барышня ему титястая, видете ли, в номера „Бристоль“ понадобилась… наглость какая… Дежурный! Гуляйбаба!»
«Я…»
«Это случаем, не ты здесь, милый друг, сутенёрствуешь?»
«Господь с Вами, господин помощник пристава… как Вы и подумать‑то только могли о таком!»
При этом глазки Гуляйбабы как‑то подозрительно бегали…
«Смотри мне! Узнаю – вылетишь из полиции быстрее визга!»
Телефон вновь пронзительно зазвенел…
Шкуркин, зловеще поглядывая на вмиг покрасневшего, как рак, Гуляйбабу, неторопливо, с садистским выражением лица, снял трубку… и издевательски‑ласково произнёс:«Да‑а‑а? И кого же Вам прислать? Барышню? Мальчика? Собачку?Кого‑кого? Наряд полиции? А зачем?»
Построжев лицом, Шкуркин выдохнул:«Ждите, сейчас будем… господа, по коням – у „Золотой Тайги“ – форменная резня!»
Все присутствующие, возглавляемые враз повеселевшим Гуляйбабой, кинулись во двор… по дороге они забегали в открытую оружейную комнату, где седой унтер первым делом выдавал им бронежилеты…«Автор окончательно сбрендил!» – подумает Взыскательный Читатель, и будет не прав…
«При частых столкновениях со злоумышленниками, вооруженными усовершенствованным огнестрельным оружием, чинам полиции постоянно приходится рисковать жизнью, – отмечалось в материалах русской полиции. – Поэтому настоятельной необходимостью является защита охранителей и исполнителей закона от действия вражеских пуль». На проведённом Начальником Департамента Полиции открытом конкурсе победил бронежилет, разработанный капитаном полиции А.А. Чемерзиным. Внешне он отвечал всем предварительным требованиям: был легким, гибким, удобным, дешевым. Заключительное слово осталось за испытаниями.
К проверке панцирей подошли с полной серьезностью. Испытания проводились на стрельбище Усть‑Ижорского учебного полигона, и в них принимали участие различные виды огнестрельного оружия ‑от револьвера Кольта до пистолета Браунинга. Такое многообразие не вызывало удивления у участников испытаний: сотрудникам полиции на тысячекилометровых пространствах Российской империи приходилось сталкиваться практически со всеми видами огнестрельного оружия.
Изготовлялся бронежилет из кованой стали, что значительно повышало сопротивляемость огнестрельному оружию. При массе от 16 до 18 фунтов (6, 4 – 7, 2 кг) панцирь надежно держал пули при стрельбе из маузера с любого расстояния. Гибкость панциря достигалась за счет особого способа соединения пластин: в нем можно было сидеть, сгибаться, наклоняться, бегать, совершать различные движения руками. Таким образом, бронежилет не сковывал действий сотрудника полиции при задержании преступника.
Панцирь можно было не снимать в течение нескольких часов, и тело не уставало. Он был подбит плотным слоем ваты, который поддерживался с нижней стороны жестью. Как показали испытания, пуля, даже пробив металлические пластины, застревала в вате. Снаружи панцирь был обшит плотной тканью. Бронежилет стоил баснословно дешево – 15 рублей. Это цена равнялась себестоимости панциря, так как полицейские изобретатели отказались делать деньги на здоровье и жизни своих товарищей. Вот так‑то… )
Облачившись в панцири – полицейские получали личное оружие – казачьи винтовки Мосина… наганы и шашки они и так имели при себе…
Вооружился и Семёнов – очень недовольный полученным «обрезом» – что за дело, даже штыка и того нет… впрочем, на безрыбье – по волосам не плачут…
Револьвер‑то казённый так и пребывал на дне чемодана, в камере хранения, на вокзале…
Команда «По коням!» – имела смысл буквальный… оседлав полицейскую пролётку, со звонким цоканьем копыт по торцовой мостовой, стражи порядка помчались к злачному месту…

«Красива Амура волна,
И вольностью дышит она.
Знает волна ‑
Стерегут ее покой.
Спокойны реки берега,
Шумит золотая тайга.
Дышит волна
Ее чудной красотой.»
Да так и было… пока среди золотых стволов величавых кедров не вырос город… а город – увы, не только столица огромного края, не только центр культуры и науки, не только база наших крейсеров – но и место, куда стекались те, кто уж очень свободно трактовал слово «Воля»! Скорее – как «Вседозволенность»… были такие места – куда и полиция‑то входила с опаской.
Одним из таких мест была гостиница «Золотая Тайга»… содержалась она купцом третьей гильдии Фунь Суньяном… и была оформлена в художественном стиле Золотой Империи Чжурчженей… что значит душный красный цвет, очень много сусального золота, ковров и занавесей… которые скрывали уж очень многое… тут и опиум покуривали, и дарили минутную радость за скромное денежное вознаграждение, и случалось – некоторые постояльцы заканчивали свой путь в Уссурийском заливе, с камнем на шее… Шкуркин давно на этот притон зуб точил – да всё было как‑то заняться недосуг… тем более, что околоточный Гуляйбаба постоянно твердил – «Шо тама усё в полном порядке!», а жалоб никаких ни от кого никогда не поступало… честно говоря, околоточного понять было можно – Гуляйбаба был в «Золотой Тайге» совладельцем… а что Вы удивляетесь – в Новониколаевске сам полицмейстер Виниус владел (через третьих лиц, понятное дело) местным домом терпимости! И вот‑там точно уж был порядок…
А в «Золотой тайге»… Вот тебе и порядок – дожили… режут!
Резали уже довольно долго, упорно и ответственно, прямо говоря – на совесть…
Трое азиатов в кимоно незамысловатого цвета роиро (то есть просто чёрный, в унисон которому были ножны их мечей), но зато с замысловатыми эмблемами в пяти местах – на спине между плечами, на груди (справа и слева), и на обоих рукавах, вошли через парадный вход, украшенный извивающимися драконами – тоже, понятно, вульгарно‑золотыми, с красными пастями… Не мудрено, что их никто не остановил на входе – потому что здоровенный вышибала уже хрипел под крыльцом, тщетно зажимая обеими руками разрубленное горло…
Стильные хакама незнакомцев были по‑походному заправлены и в наголенники. На их кимоно и хакама сверху были надеты хаори тёмного цвета. Несходящиеся полы хаори у каждого скреплялись спереди белым бантом, который изящно гармонировал с белыми фамильными гербами. Простота и функциональность.
За широкие пояса незваных гостей – лезвием ВВЕРХ – были заткнуты изящные катаны и их младшие братья – вакизаси…
Именно изящные… в отличие от варварского великолепия китайских мечей их стиль можно было описать буквально четырьмя словами – ваби, саби, сибуй и югэн…
Для тех, кто не силён в «нихон‑то», поясняю охотно…
«Ваби» – это отсутствие чего‑либо нарочитого, вычурного, броского, то есть вульгарного. Это мудрая сдержанность, красота самой простоты.
«Саби» – дословно «ржавчина». Этим понятием передается прелесть некоторой потертости, особого налета времени, патины, следов прикосновения многих рук. Считается, что время способствует выявлению самой сути вещей…
Сибуй – то, что человек с хорошим вкусом называет красивым. Сибуй – это окончательный приговор в оценке предмета. На протяжении столетий у жителей Островов Восходящего Солнца развилась почти мистическая, интуитивная способность распознавать качества, определяемые категорией «сибуй». Это красота естественности плюс красота простоты. Перевести это практически невозможно – как невозможно научить гайджина понимать, что же это такое, сибуй!
«Югэн» – ещё более загадочное и трудноуловимое понятие. Постичь его – значит постичь самое сердце страны Ниххон… Тайна состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное и любоваться невидимым. Это мастерство намека, прелесть недоговоренности. У живописцев, чуть касающихся лёгким пёрышком с акварельной полутенью листа матово‑жемчужной бумаги, есть крылатая фраза: «Пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть». Югэн – это та красота, которая лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность.
И вот три изысканных эстета вступили в чудовищно вульгарное золотое преддверие «Золотой Тайги»…
К сожалению, первым – кого они встретили – оказался сам старый и мудрый Фунь Суньян… увидев вооружённых незнакомцев, он глубоко вздохнул, печально потупил глаза и тихим голосом спросил:«Не собираются ли преждерождённые обнажить мечи в его доме?»
Ответом было: «Да, я сейчас сделаю тебе сечение от плеча вниз.»
Фунь поднял глаза и дерзко посмотрел врагу в лицо: «Жаль, что меня не предупредили. Я бы наглотался камней и испортил твой меч!»
Первая кровь брызнула на тяжёлый красный ковёр…

«Однажды к Ягю Мунэнори, которым созданы знаменитая по сей день школа Синкагэ‑рю и не менее знаменитый трактат „Хэйхо кадэн сё“ пришел один из помощников сегуна и попросил разрешения обучаться искусству фехтования. Взглянув на него, Мунэнори сказал: „Господин, о чем вы говорите? Я вижу, что вы уже владеете искусством фехтования. Я принимаю вас таким, какой вы есть. Вы можете считать себя моим учеником, не учась у меня“.
„Но… господин, – ответил тот, – я вообще не обучался искусству фехтования!“
Тогда Мунэнори спросил: „Если так, должно быть, какое‑то прозрение сделало вас таким?“
„Господин, – сказал ученик – однажды, когда я был еще ребенком, мне довелось услышать, что всё, что необходимо самураю – это презреть собственную жизнь. Я задумался над этим, и через несколько лет мне стало ясно, в чем смысл. С тех пор я не думаю о смерти. Больше у меня не было никакого прозрения“.
Мунэнори был очень растроган. „Теперь я понимаю, в чем дело. Только в этом одном и заключается высшее мастерство фехтования. У меня были сотни учеников, но ни в одном из них я не видел этого высшего начала. Вам нет нужды брать в руки меч. Вы достигли совершенства самостоятельно!“
И Мунэнори тут же вручил ему документ, подтверждающий мастерство».
Три самурая в «Золоте Тайги» – вполне могли бы тоже претендовать на такую бумагу!
Имея из защиты – только ткань на плечах и мужество в сердцах – они прошлись через выскочивших из сеней (тоже, разумеется, красного цвета) Красного терема цзаофаней – как новоизобретённая конная сенокосилка фирмы МакКормик, выпускаемая в подмосковном посёлке Люберцы…
Тут блистали и татэ‑гири, когда меч движется вертикально, и совершенно непривычные европейцу агэ гияку касэ‑гири, когда после вычерченной в воздухе «восьмёрки» клинок резал, уходя назад – от пояса вверх до шеи… и цуки – не такие зрелищные – как отрубленная голова или напрочь разваленная грудная клетка – но такие же смертоносные уколы…
Это действо напоминало бы балет… если бы огромный красный ковёр под ногами не хлюпал бы уже – точно моховое болото…
«А кто были эти воинствующие эстеты? И почему они пришли именно в это попсовое заведение? И кто тогда телефонировал в полицию? А пожар будет? Хотелось бы ещё и пожара…» – с очаровательной непосредственностью спрашивает Взыскательный Читатель…
Нет бы просто расположиться поудобнее в мягком кресле, с коробкой попкорна в натруженных руках – и предаться созерцанию прекрасного… всё‑то надо знать!
(Ретроспекция.
В уже далёком 1868 году в Японии произошла «революция Мейдзи»… ну произошла и произошла! Молодые реформаторы провозгласили восстановление власти Императора и приступили к созданию современного государства, та хай им грэць!
Только вот не прошло и месяца после революции, как главный министр Сандзе Санатоми сформулировал основной постулат внешней политики новой Японии: «Мы должны помнить, что ВСЕ зарубежные страны являются нашими национальными врагами. Кто наш ГЛАВНЫЙ национальный враг? То государство, которое борется за богатство посредством постоянного развития своего мастерства и техники, кто стремиться превзойти остальных! И то европейское государство – которое ближе всех!»
Разумеется, из всех европейских государств – ближе всех была ничем не угрожавшая Японии Российская Империя…
В 1881 году в Стране Восходящего Солнца была образована Кэмпэнтай – национальная тайная полиция, которая находилась в подчинении военного ведомства… Кэмпентай производила аресты и имела полномочия на вынесение приговоров без суда и следствия, при этом её власть распространялась как на японцев, так и на иностранцев… тут в виду имеются люди! Китайцев и корейцев они – за людей просто не считали…
Однако всему есть предел… и вот для того, чтобы действовать вообще без всяких пределов – Кэмпентай в 1882 году приняло участие в учреждении общественной организации – «Геньеса»…«Чёрный океан»…
«Чёрный Океан» возник как тайное политическое и религиозно‑философское ‑куда уж без того – общество, главной задачей которого было «поместить под единый покров святую особу Императора и все народы Азии». Не более и не менее – «четыре угла света под одной крышей». Крышевать белый свет решили они сами.
«Чёрным Океаном» были созданы школы в Хоккайдо, центр подготовки в Ханькоу и школа по обучению философии цзен во Владивостоке…
Вот, например, как изучали цзен на улице Шкотовская, дом 47…
Срок обучения составлял два года. Курсанты изучали русский и китайский языки, жиу‑житцу, искусство гримирования, умение отвечать на допросах, ведение слежки и массу иных философских дисциплин… например, как нравится женщинам и сохранять их привязанность…
Возглавлял философов Котаро Хираока… Вместе с опоясанным двумя мечами высшим авторитетом ронинов Митсуру Тояма он снабжал информацией японскую армию и флот! Тысячи их агентов наводнили Дальний Восток…
Действуя под видом маленьких людей – мелких торговцев, парикмахеров, прачек, домашней прислуги – через резидентуры в Инкоу и Цжиньджоу, они осели в Порт‑Артуре, Владивостоке, Николаевске… да практически во всех городах и даже селениях, где были расквартированы русские войска или части Заамурской пограничной стражи… где строились фортификационные сооружения, мосты или тоннели…
Кураторами содержателей опиекурилен, фотографов, лавочников, приказчиков, поваров, официантов, проводников в пассажирских поездах, боев в гостиницах – были как правило, кадровые офицеры Генерального Японского штаба, который был создан в 1878 году… резиденты обычно руководили небольшими шпионскими группами, и через связников (которые перемещались по стране под видом бродячих розничных торговцев или носильщиков – кули, погонщиков скота или просто нищих) регулярно передавали донесения, наколотые острейшей иголкой на прозрачной полосочке рисовой бумаги…
Донесения помещались в полые подошвы обуви, вплетались в манджурские косички, вставлялись в полые коронки зубов… иногда курьеры проглатывали контейнер с донесением… Обучая агентов, Хираока во время лекции на их глазах глотал виноградину… а в конце лекции – выплёвывал изо рта совершенно невредимой!
Присяга «Черному океану» звучала так: «Клянусь выполнять любые приказы моих начальников, и если понадобиться, я скорее убью себя, чем выдам их секреты. Если же я предам Императора, то пусть будут прокляты и умрут страшной смертью все мои близкие, а меня ждёт ад ещё на земле!»
Подготовку к войне с Россией «Чёрный океан» начал в 1892 году. получив от правительства Японии чудовищную по тем временам сумму в 12 миллионов золотых рублей… Кроме того, все японцы, проживавшие в Сибири, освобождались от воинской повинности – при условии, если они просто предъявляли своему консулу удостоверение о месте своего проживания…«Чёрный океан» всеми силами способствовал переходу своих членов в российское подданство – особенно поощрялось крещение по православному обряду…
Автор преувеличивает? В январе 1904 года начальник Амурского ГЖУ полковник Глоба обратился к Директору Департамента Полиции Лопухину за указанием о привлечении к уголовной ответственности русского подданного Акима… ну Аким и Аким… урождённый Хагино Кадама, в крещении Иоаким, владелец прачечной… на вывеске «Аким Зайцев»…«постоянно посещал Владивостокский вокзал, во время прибытия воинских поездов подходил к продовольственному пункту, получает много писем из Харбина и Мукдена, после прочтения кои сжигает…» А может, он нежно любил паровозы? И ещё был немножечко пироманом… Да и где Владивосток, а где Питер… долго почта казённая ходит!
Так что, когда пришли было за Акимом бравые жандармы – полковник разведывательного отдела Первой Императорской армии Хагино уже отбыл в Токио… Потом дослужился до прозвища генерала‑топора… за высказывание, что в политике острый топор лучше тупого кинжала…
Да, мы ведь хотели узнать, откуда во Владивостоке взялись бравые меченосцы?
А это ещё один член «Чёрного Океана» Фуццо Хаттори организовал в 1898 году школу Кен‑дзюцу… путь воспитания человеческого характера посредством применения принципов Меча. Школу охотно посещали господа русские офицеры – при этом Хаттори так сильно их уважал, что не только проводил с ними бесплатные занятия… но и устраивал для них интимный отдых со специально выписанными с Хоккайдо юдзё… как, говорите? Гейши‑с? Так на что нам накрашенные, как фарфоровые куклы, играющие на сямисене и изящно наливающие зелёный чай дамы в высоких причёсках и драгоценных кимоно… Нам бы что попроще… с которыми можно поговорить за жизнь, пожаловаться на тупое начальство и злую жену… а она, милочка, будет сострадательно качать головушкой, не забывая подливать тебе в фарфоровую чашечку сливовое винцо…
Выбор девушки оформлялся полуофициальным договором, и чтобы со временем сменить юдзё на ее коллегу, требовалось получить согласие обоих. Юдзё становилась как бы второй или «временной» женой клиента. Клиенты довольно часто влюблялись в юдзё, и те иногда отвечали клиентам взаимностью. Богатый клиент, например вдовец, имел право выкупить юдзё и даже жениться на ней, но это было очень дорого и потому очень редко!
Поэтому практиковались различные виды любовных клятв, знаков и договоров – татуировки, вышивки на одежде и даже взаимное отрубание мизинцев. А иной раз происходили двойные самоубийства (синдзю) – считалось, что люди, соединившиеся в смерти, соединятся и в следующем перерождении.
Кстати говоря, офицерские жёны в свою очередь, предпочитали, чтобы мужья заводили официальных любовниц‑юдзё, а не шлялись по соседкам. Замполитов на них не было!
Разумеется, информация секретного характера утекала полноводной рекой… так, японскому Генеральному штабу были известны такие сведения, как, например, сколько солдат и продовольствия может дать губерния в случае войны, пропускная способность КВЖД, размещение орудий на батареях Владивостока, сектора обстрелов и дальность стрельбы… автор не представляет, что нужно сделать с русским артиллеристом, чтобы он обсуждал со своею барышней подобные вещи, находясь в интимной близости… извращение какое‑то…
Но не только сбором информации занимался Хаттори… его задачей было проведение диверсий и организация террора! Сломить врага духовно еще до начала боя – вот что требовали от него его наставники из «Черного Океана»… и когда на памятнике русскому адмиралу появились знаки, показывающие, что японский самурай использует его как женщину – он отдал приказ начать уничтожение своих клиентов, любивших предаваться – что там говорить – блуду – в «Золотой Тайге»…
И не пришло в голову Хаттори – что этот сигнал должен был появиться только лишь тогда – когда японская эскадра подойдёт к Владивостоку, и что кто‑то таинственный – его преждевременное, а потому совершенно напрасное выступление, искусно спровоцировал… не рассуждающее подчинение имеет свои уязвимые места!)
… С трудом оторвав тяжёлую голову от обтянутого скользким золотистым шёлком подголовного валика («Ох уж эти азиаты – и подушек завести не умеют!») поручик Ржевский откинул в сторону сиреневые, тоже шелковые простыни и во всём своём великолепии даже не встал, а именно воздвигся на широкой четырёхспальной кровати, под тяжёлым красным парчовым балдахином над витыми золочёными колоннами…
Матрас, набитый морскими водорослями, очень полезными для мужского здоровья, негодующе заскрипел…
Поручик, почесав, основательно поскребя пятернёй – вовсе не то, что Вы подумали, а просто дремуче‑мохнатые шерстяные заросли на своей могучей, богатырской груди – спрыгнул на пол, покрытый золочёными циновками… Пол гулко отозвался на приземление шести пудов – сплошных мышц, и никакого жира…
После чего снова с удовольствием почесал – но уже именно то самое…«У меня мурашки от моей Наташки…»(с)
С покинутого королевского ложа донёсся нежный, тонкий голосок:«Ванья… а ты митися не пробовар?»
«Пробовал, Мияко… каждый год – обязательно хожу в баню, почему‑то не помогает!»
«Ти куда, мой рюбимый?»
«Пойду разберусь, кто это там визжит в сенях… и что происходит, чёрт его побери? И по ночам уже покоя нет! Мне завтра караул заступать, мне выспаться нужно… а они визжат, как будто их хватают за обгорелые места…»
«Ванья, не ходи! Горос кричар мужской!»
«Вот и я говорю, что мужской! Содомиты проклятущие, нигде от них житья не стало… в бане мыло опасаешься поднять!»
«Ванья, харат хотя бы накинь…»
«Ой, не видали они меня здесь… без халата! Ну уж ладно, так и быть…»
Накинув на плечи расписанный драконами гостиничный халат – но не посчитав нужным не то что завязать, а попросту его запахнуть – Ржевский вышел в коридор, балконом на уровне второго этажа опоясавший прихожую…
В свете горящих под потолком семилинейных ламп картина внизу открывалась вполне роскошная… Очень похоже на верещагинский натюрморт:«Поручик Ржевский при штурме Пекина».
Почему натюрморт? Так на картине взвод китайцев изрублен поручиком в капусту, а сам поручик, его кобыла и обе его дамы – мертвецки пьяные…
Мгновенно оценив ситуацию и от этого моментально протрезвев, Ржевский бросил через плечо:«Дверь запереть! Никого не впускать! Громко кричать – „Горим, Пожар!“»… после чего вцепился обеими руками в перила… напрягся, так, что покраснела жилистая шея – и с громовым треском оторвал узорчатую дубовую, прихотливо изогнутую деревяшку… перехватил поудобнее, притопнул босой ногой сорок шестого размера и шагнул к лестнице, по которой уже поднимался самурай, изящным движением отряхивающий клинок от крови… и иных биологических жидкостей…
Катана стремительна, как молния! Но самурай чуть замешкался с ударом – усмотрев меж распахнутых пол халата русского удивительнейшее чудо природы… вроде бы, ничего особенного… но! «Размер – имеет значение…» (с) А ведь это ещё и в нерабочем состоянии…
И этого чуть хватило – чтобы Ржевский взмахнул своим оружием!
Дорогой Взыскательный Читатель! Слыхали ли Вы, как гудит над таёжными просторами зимний ураган, с корнем вырывающий из земли вековые кедры? Такой же гул пронёсся над лестницей, прежде чем, крутанувшись в воздухе, русско‑китайская дубина, именуемая по научному ослоп, с сырым хлюпающим звуком, как от забиваемой в сырую землю сваи, обрушилась на бритую с висков японскую голову…
Голова выдержала – но ушла в плечи по самые уши… впрочем тот факт, что крови не наблюдалось, ни о чём не говорил… потому что на аристократическом удлинённом черепе самурая тут же нарисовалась длинная продолговатая вмятина, а из ушей полезло что‑то серо‑белое… без единой жалобы на злую судьбу японец обрушился спиной на красно‑лаковые ступеньки, и постукивая по ним затылком, сполз вниз…
«Цветущей сакуры ветки
Не долго радуют взгляд.
Пришёл к котёнку хищный полярный зверёк!»
Второй самурай, скользя деревянными подошвами сандалий‑гэта по кровавым лужам, промчался – точно перелетел – через весь зал и единым духом взмыл в воздух – в прыжке вздымая смертоносную катану – но был остановлен пинком босой богатырской ступни – с чёрной пяткой и кривыми, жёлтыми, загнутыми коготками… по субъективным ощущениям самурая, его лягнула лошадь…
И лучше бы его лягнула лошадь! Потому что у лошади, кроме копыт – ничего нет, а у Ржевского была ещё и дубина… которой он тут же и воспользовался! Пригвоздив мощным ударом к полу рухнувшего вниз, сбитого в полёте японца…
Третий самурай хладнокровно засунул меч за кушак, и в его руках что‑то блеснуло…
Секунду спустя Ржевский с интересом рассматривал вонзившуюся ему в грудь металлическую звёздочку сюрикена…
А в воздухе – уже пел смертельную песню второй сюрикен…
Поручик взревел раненым сибирским медведем, и волоча за собой дубину, пошёл на японца… а тот, стоя на одном месте – все метал и метал свои сюрикены… и скоро грудь, живот, лицо русского – были уже залиты потоками алой крови… Спотыкаясь, скользя, русский витязь приблизился к японцу – который снова выхватил катану, готовясь его рубить… и вдруг рухнул на колени… схватил обеими руками набухший кровью ковёр и дёрнул на себя…
Японец рухнул на спину… а поручик Ржевский огромным львиным прыжком, прямо с колен – обрушился на него сверху…
Схватив своими скользкими от крови руками японца за голову, он рванул её на себя… послышался хруст кости и шелест рвущейся плоти…
Голова японца с испуганно вытаращенными глазами уже недоумевающе хлопала ресницами в руках Ржевского… а обезглавленное тело всё ещё скребло руками, пытаясь вытащить короткий вакидзаси…
Сзади послышались быстрые шаги…
Поручик поднял голову и нежно улыбнулся, и сквозь накатывающую волну боли ласково произнёс:«А, это ты Мияко? Иди в комнату, не место тебе здесь…»
С улыбкой он и помер… так как любимая и любящая Мияко, выдернув из волос золотую заколку, вонзила ему её в мозг – прямо через левый, голубой глаз…
Потом Мияко аккуратно протелефонировала в полицию, а затем, опрокинув на занавеси керосиновую лампу, заперла с улицы дверь в «Золотую Тайгу»…
И вышла бы она сухой из этой кровавой реки… и сгорели бы заживо не успевшие проснуться постояльцы гостиницы, среди которых было достаточно русских офицеров…
Если бы вокруг тонкой шейки Мияко, любовавшейся игрой огненных языков в окне – не захлестнулся бы тончайший, но скрученный в неразрываемую удавку шелковый синенький скромный платочек… а в спину её не упёрлось худенькое. но округлое и изящное женское колено… Высунув посиневший язык, Мияко захрипела, задёргалась… однако, окружному военному суду меньше работы!
К приезду галопом примчавшихся полицейских пожар был уже потушен лицами, пожелавшими остаться неизвестными… только на закопчённой двери несколькими изящными штрихами тушью для ресниц был нанесён профиль забавного голубого дракончика… Нихао, ляо Паша!
… Паша Шкуркин, осторожно ступая, надиктовывал протокол: «… нанесенный тупым предметом. На означенном предмете ясно видны следы мозгового вещества и к оному предмету прилипли коротко остриженные волосы вороного цвета… Эх, Ржевский – попал ты, брат, как хуй в рукомойник!»
«Это Вы про что?»
«Да, Владимир Иванович, это я по фене…»
«По чему?!»
«Да язык это такой… особенный… вроде как и русский! Воры на нём базлают… „Феня“ – восходит к „офене“, „офенскому“ языку бродячих торговцев‑коробейников… да их много, языков‑то! К примеру, „матройский“: им пользовались мастера войлочного производства в селе Красное Нижегородской губернии. Немало слов уголовники позаимствовали у костромских шерстобитов, бродячих музыкантов‑лирников, нищих‑кантюжников (которые целыми деревнями „кантюжили“, „кантовались“ по городам „Христа ради“), нищих‑мостырников (просивших милостыни на мостах)… И каждое такое дело – при своих особенных словах…»
«А про рукомойник‑то, я не понял?. Почему хрен (в смысле – мужской половой член), при чём тут рукомойник?»
«Дело в том, что „жулики“ несколько изменили старую русскую поговорку – „Попал, как чёрт в рукомойник“. Она обязана происхождением апокрифу о епископе Иоанне Новгородском, позже переделанном народом в сказание „Инок в лесу“. Там повествуется, как бес соблазнял праведного инока, а тот, увидев чертёнка в рукомойнике, осенил его крестным знамением, после чего нечистый не мог вылезти. Затем инок заставил беса отвезти его верхом к святым местам в Иерусалим и вернуть назад – точно к обедне.
Ну, а „уркаганам“ как Вы говорите – „хрен“ показался куда веселее и выразительнее „чёрта“… И неспроста.
В уголовном мире бытует фразеологизм „положить голову на рукомойник“. Это значило: положить голову жертвы на рукомойник и перерезать ей горло – чтобы крови много не было и убивец не перепачкался. Таким образом, народная и уголовная поговорки переплелись, и родилась новая!»
Не думайте, уважаемый Читатель, что наши герои оказались нравственно настолько глухи, что их не тронул вид чужой мучительной смерти… просто они – именно потому, что очень болезненно и сострадательно это воспринимали – бодрились, пытались шутить… хотя горло щемило от жалости к невинно умученным людям. Ну, кто‑то за всё это заплатит!

Глава четырнадцатая. Бог на машине.

«Деус экс машина!» Восклицал античный драматург, когда действие «песни козлов» – трагедии, начинало достигать такой точки – что без божественного влияния начинало плавненько развиваться от очень плохого к ещё более худшему…
И тогда с помощью театральной машины возникало некое божество (Дионис, Юпитер или, извините, Венера) – и разрешало хотя бы часть проблемы…
«Приказъ?2
Командающаго Флотом Тихаго океана Вице‑Адмирала Макарова.
12 февраля 1904 года.
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО, ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ МИХАИЛЪ АЛЕКСАНДРОВИЧ, отправляя меня на Дальнiй Востокъ, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ соизволилъ поручить передать мне всем чинамъ, вверенным моему командованiю, ЕГО сердечное ЦАРСКОЕ спасибо за доблестную службу; и при этомъ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ благоугодно было выразить твёрдую уверенность, что во всехъ чинахъ живетъ Геройскiй духъ Российскаго Воинства и что, руководимые заветами его славныхъ боевыхъ преданiй, все они честно исполнять свой долгъ.
Счастливъ объявить столь лестныя для военнаго самолюбiя каждаго из насъ Высокомилостивыя слова ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, и вполне надеюсь, что мы приложим все старанiя, дабы оправдать высокое к намъ доверie АВГУСЕЙШАГО вождя армiи и флота.
Приказъ этот прочесть на судахъ и в командахъ.»

Вопросы, возбужденные Вице‑Адмиралом Макаровым на Совещании в С.‑Петербурге перед отъездом в Порт‑Артур. 12 Февраля 1904 года, на Совещании у Управляющего Морским Министерством, вице‑адмиралом Макаровым были возбуждены следующие вопросы:
Об угле. 1) По поводу угля в Адамсе: необходимо переговорить с владельцем Г‑ном Львовым и выяснить способ доставки угля к Порт‑Артуру – водой, или по железной дороге. На судах эскадры этот уголь уже испытан и выяснено, что он дает громадный процент золы; тем не менее, он вполне пригоден для ежедневного расхода.
2) Необходимо, для соображений, выяснить для всех судов ежедневный расход и расход на полный ход.
3) Иметь в виду предложение Г‑на Меса на поставку угля. Переговорить с ним, и выяснить вопрос ко вторнику.
О провизии.
1) Необходимо выяснить в Министерстве Путей Сообщения, какое количество вагонов может быть предоставлено для грузов в Порт‑Артуре, до станции «Манджурия» – в неделю.
2) Какое количество провизии (в пудах) необходимо привозить ежедневно для наличного состава.
3) Выяснить количество каждого рода провизии на судах и в порту к 1 Февраля, телеграммой на имя Командира Порта.
4) Необходимо открыть в Порт‑Артурском Казначействе экстраординарный кредит для рассчета на наличное золото. Справку в Министерстве Финансов: какое наличие кассы теперь; в инструкцию Адмиралу включить определенные указания по этому вопросу.
Вопросы разные. 1) Представленные сведения о водоснабжении порта разъяснений не потребовали.
2) Как Адмиралу получать и посылать известия, если будет отрезан? Признано наилучшим иметь сообщение через Чифу, возможно это устройство через Г‑на Меса. – Желательно было‑бы иметь агента в Токио, но это очень затруднительно.
3) Обратиться в Главный Штаб с просьбою для Адмирала карты, нанеся на нее все имеемые сведения.
4) Желательно иметь в штабе Адмирала офицера Генерального Штаба. О назначении такого лица контр‑адмирал Нидермиллер лично будет просить, по приказанию Управляющего Министерством, Начальника Главного Штаба.
5) Как попасть в Артур, если путь отрезан? – Признано единственным возможным исходом – направиться на Ялу, но с таким решением связаны чрезмерные затруднения, поэтому решено: в случае, если путь перерезан, направиться во Владивосток. Равным образом, все военные грузы и люди, направляемые в Порт‑Артур, если путь перерезан, должны быть направлены во Владивосток.
6) Необходимо снестись с Министерством Путей Сообщения, чтобы иметь сведения, где, по номернику, находятся наши вагоны. На вагонах надо делать особую отметку и надпись – «военный груз». Номерник вагонов, в которых посылаются грузы и, после Байкала, новый номерник, в случае перегрузки, – сообщить Адмиралу. Заблаговременно телеграфировать: «если Порт‑Артур будет отрезан, то все посылаемые люди и грузы направляются во Владивосток». Необходимо, поэтому, принять меры, чтобы один или два крейсера пришли бы во Владивосток.
О личном составе.
1) Считается целесообразным разоружение броненосных кораблей «Первенец», «Кремль», «Чародейка» и четырёх броненосных фрегатов типа «Адмирал Грейг». Кроме того, предлагается разоружить шестьдесят восемь миноносок постройки 77‑79 годов. Экипажи – с броненосных кораблей (2140 человек) и с миноносок (612 человек) направить на формирование экипажей вновь строящихся кораблей, предназначенных для усиления Тихо‑океанской эскадры.
О формировании крейсерского отряда
1) Сформировать Крейсерский отряд для уничтожения неприятельской торговли, в составе:
Яхта Генерал‑Адмирала «Алмаз», 3885 тонн
Императорская Яхта «Полярная Звезда», 4000 тонн
Императорская Яхта «Штандарт», 5500 тонн.
2) Оснастить указанные корабли вооружением шесть 6 ‑дм, шесть 75‑мм, два минных аппарата, обратив на это вооружение крейсеров «Князь Пожарский», «Минин», «Генерал‑Адмирал», «Герцог Эдинбургский»
3) Команду Крейсерского отряда формировать из чинов Гвардейского Флотского экипажа.

Телеграмма Вице‑Адмирала Макарова – Управляющему Морским Министерством, 12 Февраля 1904 года?11.
Прошу выслать в Порт‑Артур лейтенанта Шрейбера со всеми наличными змеями и лебедками, заказав пять комплектов змеев и лебедок в Петербурге и выслав со Шрейбером материалы для выделки двух комплектов на месте, если материал этот имеется в готовности. Подписал: Вице‑Адмирал Макаров. Станция Похвиснево.

Телеграмма Вице‑Адмирала Макарова – Управляющему Морским Министерством, 12 Февраля 1904 г.?16. Для успеха некоторых военных операций необходимо иметь беЗпроволочный телеграф, действующий, по крайней мере на 300 миль. Не полагаете ли полезным командировать профессора Попова с одним из флотских офицеров, чтобы переговорить с Сименсом, Маркони и другими изобретателями и приобрести необходимые приборы. О результатах переговоров прошу сообщить. Подписал: Макаров.

… Мощный паровоз производства Акционерного Общества «Сормово» взревнул басовитым гудком и прибавил ходу… на полированном столе салон‑вагона в серебряных массивных подстаканниках нежно позвякивали ложечки в пусть хрустальных, но самого простонародного вида гранёных стаканах…
Государь был сторонником всего народного, русского, основательного – так же как его Августейший отец, Александр Третий Миротворец…
…«Так ведь это – форменное издевательство, Ваше Величество!»
«Объяснитесь, Степан Осипович?»
«Извольте. Начальник Управления водных путей Амурского бассейна доносит Министерству Путей Сообщения, что, в виду возможности свободного плавания для мелких морских судов в низовьях реки Амура, он опасается появления здесь, с открытием навигации, японских миноносок – с целью повредить местному судоходству вообще и, в частности, чрезвычайно важным для экономической жизни края, рыбным промыслам, доставляющим населению один из главных продуктов питания.
В виду сего, генерал‑майор Березовский возбуждает вопрос о военной охране Амурского лимана и, ссылаясь на полную непригодность для этого имеющихся в его распоряжении судов, указывает на возможность установить таковую охрану путем перевозки из Владивостока нескольких имеющихся там миноносок, которые, по своей устарелой конструкции и малой величине, по его словам, признаны малопригодными для морских операций.
Эти миноноски, как предполагает генерал‑майор Березовский, могли бы быть в разобранном виде теперь же перевезены на станцию „Иман“ – Усурийской железной дороги, или в Хабаровск, при усиленной работе собраны и, к началу навигации, высланы в лиман, при чем Управление водными путями Амурского бассейна могло бы оказать свое содействие в сборке миноносок и проводке их от Имана до Николаевска.»
«Разумно. За чем же дело встало?»
«Так я тогда полагал, и сейчас полагаю, что вопрос надо ставить шире – об усилении минной флотилии вообще в водах Тихого океана, и признаю важным, при данных обстоятельствах, сделать заказ миноносок на заводах Нормана, а готовые миноносцы, находящиеся в Кронштадте, в разобранном виде выслать по железной дороге в Артур.
И что же мне ответили из‑под Шпица?»
«Ну и что же, поделитесь?»
«Для пересылки „Циклонов“, оказывается, необходимо разбирать их вдоль и поперек, ибо ширина не допускает перевозки. Технический Комитет полагает, что, де, после такой разломки, не представилось бы возможным собрать корпуса в Порт‑Артуре. По докладе, Генерал‑Адмирал не соизволил на разломку „Циклонов“. О малых же миноносках ведутся переговоры с заграничным заводом. Е… извините, Ваше Величество…»
«Я, конечно, не специалист, но мне кажется – что их и разрабатывали с тем, чтобы иметь возможность перевозить на иные театры?»
«Да ведь уже и был подобный прием, а именно – миноносец „Статный“ прислан разобранным; полагаю, что мне следует настаивать на присылке этих миноносцев, ибо подкрепление потребуется немедленно. Без миноносцев мы будем как без рук и без глаз!»
«Хорошо… что ещё?»
«Не перечислишь… до бешенства доводят! Что миноносцы… любую мелочь приходится вымаливать… вот, например, прошу напечатать пятьсот экземпляров моей книги „Рассуждения по морской тактике“ возможно скорее и выслать двести экземпляров; также прошу приобрести и выслать книгу Джейна: „Боевые корабли“ – на все суда и миноносцы. Мне отвечают – что, по докладе о сем Управляющему Морским Министерством, Его Превосходительство Федор Карлович не признал возможным отнести этот расход на военный кредит. А атлас Джейна, де, циркуляром Главного Морского Штаба от 5‑го Октября 1900 года за?240 – было предложено выписывать для судовых библиотек, наравне с прочими периодическими изданиями… вот содержатели и выписали – иллюстрированный журнал „Нива“…»
«Это кто же такой умный Вам отвечал?»
«И.д. Начальника Главного Морского Штаба Свиты Вашего Величества Контр‑Адмирал Рожественский. Зиновий Павлович. Мат‑т‑ть его… Извините, Ваше Величество…»
«Не извиняйтесь… это вовсе не мелочи… Джейн – это что?»
«Это альбомная книга с фотографиями, силуэтами, эскизами всех основных кораблей всех стран мира – с ТТХ, сведениями о нахождении…»
«Значит, говорите, вместо неё „Ниву“ выписывают? М‑да… а что касается Вашей „Тактики“…»
«Прошу простить меня – я по поводу её отнёсся уже непосредственно к Генерал‑Адмиралу…»
«И что же?»
«Не соизволил ответить – но передал через Авелана, что что печатание книги может быть разрешено из кредитов будушего года, о чем указал войти своевременно с новым представлением. Мать его… Извините, Ваше Величество…»
«Степан Осипович, я Вас, конечно, извиняю, тем более что его мать – и моя бабушка тоже… но… вот кое‑кто от меня огребёт!
Книга нужна теперь же, а не в будущем году, именно для раздачи ее командирам, дабы они ознакомились со взглядами своего начальника; я не допускаю мысли, что Министерство не может теперь же найти 500 рублей, и отказ в напечатании понимаю, как неодобрение Ваших взглядов на ведение войны…
Не беспокойте более начальство – книга будет немедленно отлитографирована в типографии Генерального Штаба, за счёт кабинетских сумм… полагаю, что Удельное ведомство от этого не обеднеет!»
«Спасибо, Ваше Императорское Величество!»
«Ого, скоро Вы меня начнёте вообще полным титулом величать! Оставьте, Степан Осипович…»
Государь отхлебнул из стакана крепчайший «адвокат» – крепко, до черноты заваренный китайский чай пополам с шустовским коньяком и продолжил:«Но что Вы вообще думаете об этой войне?»
«Одно знаю, Ваше Величество – шапками мы их не закидаем… за спиной японцев стоит англичанка!»
«Вы полагаете, что нужно будет собирать вторую Тихоокеанскую Эскадру?»
«Полагаю, что да… собирать стоит! но вот стоит ли отправлять?»
«Разумно… а кого бы Вы видели во главе?»
«Дубасова или Чухнина!»
«А Рожественский?»
«Зиновий Павлович, конечно, эскадру ДОВЕДЁТ. И геройски её угробит в первом же морском бою. А мне надо – чтобы японские моряки геройски гибли за свою родину…»
«А Вы не преувеличиваете? Тут – ничего личного?»
Макаров задумался. Молча поерошил окладистую породу… и ответил, весомо, чётко:«Нет, Ваше Величество. Ничего личного… я его знаю двадцать пять без малого лет, и цену ему – тоже знаю… не тот он человек. Не тот.»
«М‑да… я‑то именно его и прочил, честно говоря… буду думать… Чухнин, говорите? Так он, вроде… вешатель?»
«Клевета! Про то, что он в иностранные порты входил с повешенными на нока‑рее матросами – английская утка… ну, не нравиться Чухнин – вот, Небогатов есть! Опытнейший! Не даром, Учебным отрядом руководит… осторожен, нетороплив, настоящий Марий‑Кунктатор…»
«Ну, это мы ещё обдумаем… Кстати, „Кунктатором“ называли Квинта Фабия Максима, а не Гая Мария. Да не стесняйтесь Вы, Степан Осипович – я тоже, как и Вы, в гимназиях не обучался… Латынь‑это не главное…
А вот по Артуру что скажите?»
«Да не надо было вообще его занимать! Нужна база – не спорю, нужна! Так заняли бы Циндао!»
«На Циндао тогда мой августейший братец Вилли зубки точил…»
«Вот и я про то же – немец, он худого не выберет… ну, заняли… ладно! а зачем на Ляодуне, вместо Артура – строить ещё и Дальний?»
«Витте премудрый меня смутил… говорит, что России нужен исключительно коммерческий порт…»
«В результате – ни в городе Иван, ни в селе Селифан! Дальний стоит пустой! А в нём строят великолепную кирху – на тот случай, если в порт придёт иностранный корабль, в команде которого будут лютеране…»
«Нет, а чем Вам Дальний помешает Артур защищать?»
«Ваше Величество, первоначально форты Артура планировались так, что они должны были выдерживать попадание одиннадцати‑дюймовых бомб. Потом, решили, что достаточно, чтобы они выдерживали попадание шестидюймовых – экая экономия сразу образовалась! И правильно решили! Потому что на всём побережье не было порта, в который могли бы подвести не только одиннадцати, а и шести ‑дюймовые пушки!
Не было такого порта! А теперь – есть. ДАЛЬНИЙ.
Да какой же это Дальний? Это – Вредный!»
«Никогда бы не подумал… Но что делать – задним умом крепки… Вот тоже ‑Либава… Мой батюшка покойный, Царствие ему Небесное, хотел строить незамерзающий океанский порт на Мурмане… а мне просто руки повыкручивали! Великий Князь Алексей так мне и сказал – что, мол, если не будет строиться крепость в Либаве, то он почтёт себя крайне обиженным… да пусть бы лучше обижался! Ведь Либава – годится для войны лишь только с одним государством – с Германской Империей! А нахрена мне с Вильгельмом воевать?
Я, Степан Осипович, скажу Вам по секрету – я приказал Либаву разоружить! Там ведь 19 штук одних только 280‑мм пушек, которых в Артуре совсем нет, 10 штук десяти‑дюймовых, а в Артуре их всего пять… вообще, крупных калибров там сто тринадцать стволов! Отсылаю их в Артур и во Владивосток… но… тётушка Улита едет, когда‑то будет…
А пока – мой Вам совет. Берите оборону Квантуна – именно Квантуна, не Артура – в свои руки! Мало ли что Вы моряк! Оборонял же Севастополь Нахимов? Полномочия я Вам предоставлю!
Стройте на Кинджоусском перешейке оборону, как мне Куропаткин советует – для нее используйте все трофейные китайские пушки, которые найдёте в Артуре. Выкопайте ров поперёк перешейка, отсыпьте вал – за валом, за обратным скатом, наройте траншей, проволокой колючей огородите… по флангам – батареи… набросайте мин, сколько возможно – с моря, я Вам с Черноморского флота – вышлю ещё…
Смелее используйте канонерки – их в Артуре достаточно. Этого добра не жалко. Снимите с кораблей всякую мелочь – вроде пулемётов… да, пулемёты… ни одного пулемётного завода в России. Буду говорить с кузеном Вилли о покупке производства у Круппа…
Пока что в Дании наш агент с Мадсеном что‑то трёт о его автоматических ружьях… да тот боится – мол, военная контрабанда…
Так что Вы, Степан Осипович – пулемётами как‑то маневрируйте, что ли… мало их…»
«Так как ими маневрировать, Ваше Величество? Вещь тяжёлая, на руках не утащишь… Разве что… х‑хе… тут я видал, как господа лейб‑гусары граммофон возили! Поставили его на бричку, да и катались себе под музыку… а не поставить ли и пулемёт? На бричку‑то? Вот и манёвр. Надо будет попробовать…»
«Пробуйте, Степан Осипович. А я – до Москвы Вас проводя – не минуты не медля, еду в Брест‑Литовск… на охоту в Беловежскую Пущу! И братец мой Вилли – тоже едет…»
«Ваше Величество, а можно ли что‑нибудь двинуть на Восток с Чёрного моря?»
«Планировали в ГМШ „Потёмкина“, „Ростислава“ и „Три Святителя“… да вот Ваш уважаемый Чухнин телеграфирует, что „Потёмкин“ – недостроен, „Ростислава“ надо переводить с нефтяного на угольное топливо… остаются „Три Святителя“ да „Двенадцать Апостолов“, тихоходные…»
«Да, зато целых пятнадцать кораблей…»
«А, Вы про телеграмму английского военного агента, который тогда в „Таймс“ газеттировал, что в Николаеве спущено на воду три „Святителя“ и двенадцать „Апостолов“… хе‑хе… здорово тогда турки всполошились! Вспомнить приятно… к сожалению, количество святых куда больше числа кораблей… да и как их через Проливы провести?»
«Опять англичанка?»
«Она самая… Блистающий Диван просто засален тощими британскими задами…
Ну, туркам, ежели чего, мы проблемы‑то тоже создать можем… были тут у меня армянские инсургенты, из Самсунга, Тебриза, и с берегов озера Ван… просятся под руку христианского государя! Я их утешил, обласкал… но с выступлением просил обождать… не время! Пока – не время…
Греки вот тоже… с Мудроса! Были тут у меня пиндосы одесские… Вспоминали, как адмирал Ушаков там, в Архипелаге, Партенопейскую пиратскую Республику во главе с атаманом Коччиоли учреждал…
И полковник Генерального Штаба Козлов недавно со Счастливого Хадрамаута вернулся… очень тамошним шейхам турки поднадоели…
Жалко, что не могу я эти возможности использовать!»
«Отчего же, Государть?»
«Да не правильно это, не по – рыцарски… хоть турки и нехристи, а всё‑Султан законный правитель… Хорошо‑с… но вот англичанке на всякий случай я перцу в панталоны насыплю!»
Темный экран. И на фоне темноты – тоскливая, выворачивающая душу, исконно‑азиатская – звучит песнь Муэдзина – «Илля – иль рахман‑иль алла…»
Эран светлеет, приобретает глубину…
И медленно открывается город – восточный, старинный… глухие дувалы, плоскокрышие дома и дуканы… голо, жёлто, мертво… над глиняной стеной, приложив руки к вискам, отправляет в розовеющие небеса свой призыв мусульманин в белом, длиннополом одеянии и черной жилетке… Внезапно в лоб ему влетает ком грязи – и истошно‑заунывный звук прерывается бульканием…
Камера поворачивается – и мы видим рыжего, длинноволосого паренька с рогаткою в руке. Паренёк: «Я тебе говорил, петух гамбургский, чтобы не орал под окном спозаранку?Говорил? Так не обессудь, милай!»
Камера отодвигается – и за спиной паренька мы видим вполне российский (или скорее, малороссийский) домик – белёные стены, мальвы… из окошка высовывается пышнотелая молодка в ночной рубашке.
Молодка:«Батюшка Серапион! Хватит уж гололобых строжать… замерзла я…»Отец Серапион бросает рогатку, и с короткого разбега ныряет прямо в окно… слышится радостный визг молодки…
А камера поднимается – и мы видим, как на азиатский город, вытесняя его, надвигается Новый город – вполне себе русский уездный, вроде Павлограда или Конотопа…
Прямые улицы, обсаженные пирамидальными тополями… Классическое здание гимназии в стиле ампир, перед которым дворник‑татарин старательно машет метлою…
Штаб воинской части с часовым перед воротами, окрашенными казённой зелёной краской…
Лавка с надписью «Портной Иван Фёдоров из Берлина»…
Дворик, в глубине которого толстенький, упитанный солдатик старательно растапливает сапогом начищенный самовар… Внезапно из распахнутого по летнему времени окошка флигелька, расположенного в углу дворика, раздаётся истошный женский вопль. Солдатик с испугу опрокидывает самовар и бросается к флигелю…
Камера стремительно надвигается на оконце… В комнате – спартанская обстановка. На стене – висят шашка в потёртых ножнах, над ней – портрет Скобелева…
Под портретом – узкая солдатская койка, рядом с которой в позе заокеанской статуи (и в такой же одежде, прикрываясь простыней) – возвышается с пылающим от гнева лицом валькирия… только в её воздетой длани – не факел свободы, а что‑то блестящее, явно докторского вида…
В постели, в солдатском суровом белье – седовласый, худой и очень загорелый мужчина… а рядом с ним – из‑под одеяла – выглядывает треугольная змеиная голова… Валькирия делает шаг вперед, и с размаху опускает своё орудие на голову гадины… Но мужчина с отчаянным криком – «ОТСТАВИТЬ!!!» заслоняет змею своим телом…
Титры «ХУУУ‑ЯЯЯК!!!»
Темнота
Титры «Через десять минут»
Валькирия, перевязывая мужскую голову:«Семёнов! Ты хоть и Тринадцатый – но как хочешь, так и выбирай, или я – или эта мерзость! Но! Чтобы через пять минут дом был очищен!»
Титры – «Через четыре минуты»
Валькирия, в криво застёгнутом платье, держа под мышкой саквояж, покидает дом Семёнова. Валькирия:«Ну (пии)Семёнов(пии) ты(пии) и (пиии, пиии, пиии)…
Семенов, сидя на кровати, в накинутом на плечи потёртом мундире – на погонах с одним узеньким просветом россыпь маленьких звёздочек, с тоскою поглаживает свернувшуюся у него на коленях кобру:„Эх, Маша, Маша… Опять, Маша, мы с тобою холостые… “Маша сочувственно шипит и ластится.
Его слова покрывает цокот копыт за окном… Камера поднимается – на стене календарь. На обложке календаря – Высочайшее семейство – Государь Император с супругой… на отрывном листе дата – 13 февраля 1904 года. Пятница.»
Казак, узкоглазый, скуластый, раскосый семиреченец, не слезая с коня, просунувшись в окошко, рапортует:«ВашБродь, а тебя, паря, однако в штаб! Так што мибилизация! Для всего ТуркестанскАго округа!»
«Прощание Славянки».
…«Встань за Веру Русская Земля!»
Император Фридрих Вильгельм Второй Виктор Альберт Прусский (Wilhelm II, Friedrich Wilhelm Viktor Albert von PreuЯen) прищёлкнул пальцами и с удовольствием произнёс:«Отлично! Великолепный марш! Я отдал бы свою левую руку – чтобы только услышать его на берегах Рейна!»
Барон Бирка фон Биркенау незаметно улыбнулся своей иронической генштабовской улыбочкой… Будущий германский император родился со многими физическими недостатками, которые уже в раннем возрасте чуть не стоили ему жизни; в том числе и с повреждённой левой рукой (короче правой на 15см.); в будущем Вильгельм был вынужден скрывать этот физический недостаток, положив одну руку на другую или садясь под углом к собеседнику…
Однако от зорких глаз Кайзера мало что могло укрыться…
«Что Вы – опять ехидничаете над своим Государем, барон?»
«Ваше Императорское Величество простит мою невольную улыбку – но в силу своих профессиональных обязанностей я просто должен знать – что у этой действительно замечательной, песни есть и другие варианты слов… Например, „Кluinuil w zhoppu zharenny pietuh!“, что означает на хохдойче – Es hat in den Hintern der gebratene Hahn geschlagen!»
«Ха‑ха… забавно! Однако, я думаю, что только у русских есть такая национальная черта – иронизировать над своими святынями…»
«Да, они называют это Koshiunstwo, от слова Koshiun – языческий жрец, который издевался над Pravoslawny святынями…»
«Да… чтобы издеваться над святынями – их, святыни – прежде всего надо иметь! Вот русские – их имеют… а всякие лягушатники, или лайми… у них святыня – фунт их поганых стерлингов!»
«Ваше Императорское Величество, Вы – как всегда абсолютно точны…»
«Хватит льстить, барон, что за византийство… Доложите обстановку.»
Бирке фон Биркенау встал, подтянутый и по деловому строгий, и открыв чёрную кожаную папочку, начал, посверкивая моноклем, на память докладывать – только изредка сверяясь с произношением трудных туземных фамилий…
«Докладываю.
20 января.по инициативе А.Н. Куропаткина на основе канцелярии Военно‑Учётного комитета ГУГШ Русской Императорской Армии создано Разведочное отделение. В официальной структуре ГШ это отделение отсутствует, для личного состава отделения введено следующее официальное наименование – состоящие в распоряжении Начальника Главного Штаба. Содержание Начальнику Отделения назначено такое же, какое получают начальники прочих отделений, а всего совокупные расходы должны составлять 27600 рублей в год.
Адреса Разведочного Отделения, по крайней мере, за рубежами России, не знает никто – кроме меня, а теперь и Вас, Государь – Таврическая, дом 17.
Приоритетные задачи отделения – охранение военной тайны и обнаружение лиц, выдающих её иностранцам.»
«Молодцы русские! Наконец‑то взялись за ум… Барон, а ведь контрразведку – то создавали им… мы?»
«Так точно, Государь… Нередко называют имя Вильгельма Штибера… Он в 1858‑1863 годах успешно работал как на Россию, так и на Пруссию… Тогда наши страны были не просто союзниками… когда немцы вошли в Париж, в Петербурге прошла народная манифестация – „Наши победили!“»
«Чёрт меня побери! Ну почему же всё так изменилось?»
«Государь, у русских есть поговорка – Anglitchanka gadit!»
«Доннерветтернохэмальквачундшайзе! Боже, покарай Англию!
Продолжайте доклад.»
«Английским агентом, неким Сиднеем Рейли переданы японскому военному агенту в Париже генералу Акаси свод русских военно‑морских сигналов и полный план укреплений Порт‑Артура.»
«Откуда же он их взял?»
«Нами проведено расследование, которое установило, что Рейли, официально занимавшийся в Порт‑Артуре коммерческой деятельностью, имел частые встречи с китайцем Хо Линьшунем, работавшим под началом главного корабельного инженера Свирского. Этот китаец отлично знал весь порт, укрепления, детальное расположение всех важнейших объектов, и даже имел доступ к картам минных полей! Оба – Рейли и Хо Линьшунь, покинули Порт‑Артур до начала бомбардировки – а до этого на расчётный счёт Рейли в Сити‑банке дважды поступали крупные суммы из Японии…»
«Каковы подлецы, а? И что дальше?»
«Указанные лица нами в Париже… изъяты, негласно, разумеется… и после допроса мы готовы их передать нашим русским друзьям.»
«И правильно! Надеюсь, что русские англичанина сошлют в Сибирь убирать снег… снега там много, ха‑ха… а на что Вы морочите мне голову с этой желтомордой макакой? Сверните ему шею, да и дело с концом!»
Бирка фон Биркенау аккуратно записал указание серебряным (!) карандашиком, свисавшим с генштабовского аксельбанта…
«Далее. Некто Юзеф Пилсудский, подданный Российской Империи, вступил в переговоры с уже упомянутым Акаси. Предлагает организовать силами Польской Партии Социалистов взрыв Транссибирской железной дороги… на деньги английского правительства через Лондон, Нью‑Йорк и Сан‑Франциско отправляется в Токио.»
«Но ведь это же предательство? Измена своему Государю?»
«Так точно, Ваше Императорское Величество… поэтому нами дано указание… нью‑йоркскому Die brьderliche Gesellschaft… встретить указанного полячишку прямо на пирсе. И проводить, с тяжёлым грузом на шее… прямо с пирса.»
«Одобряю. Немецкому Обществу Братьев – моё благоволение. Что нибудь ещё?»
«Так точно, Ваше Императорское Величество… Некто Целлиакус, русский подданный, бывший работник Верховного Суда, бывший заведующий канцелярией Петербургского генерал‑губернатора на деньги английского правительства готовит убийства генерал‑губернатора Финляндии, прокурора Финского Сената… борется за свободу Финляндии. Для этого передаёт деньги Акаси представителям Боевой Организации Партии Социалистов‑революционеров Чайковскому и Росскийской социал‑демократической партии Красину… и ещё какому‑то русскому Георгию Деканози, из партии „Сакартвело“…»
«Зачем, барон?»
«Ну как, Ваше Императорское Величество… чтобы террор развернуть в Российской Империи…»
«Какая мерзость эта Ваша заливная рыба… это я не Вам, это я супругу свою вспомнил… какая мерзость! Предательство, подлость… я кузену Михелю в 1886 году Орден Чёрного Орла вручал… и что – я допущу, чтобы против ПРУССКОГО риттера такие подлые козни строили? Дайте Вашу папку, барон, я её с собой в Беловежье возьму…»
Бирка фон Биркенау был очень доволен. Операция «Brьderschaft» успешно развивалась…

Глава пятнадцатая. Лучшее лекарство от головной боли.

Пора бы «Херсону» добраться до Владивостока… давно пора! Однако, если мы взглянем на безбрежные просторы Великого Океана, по сущему недоразумению названного Тихим…
Удивительно, что плывущие в этой великой пустоте, кажущейся безбрежным межзвёздным пространством, суда вообще куда‑нибудь доплывают…
Во время боя с «Америка‑Мару» в русский корабль попало всего два снаряда. Один из них вломился в опреснитель, внеся изрядную реконструкцию в систему его теплообменников и конденсаторов… а второй врезался в «систерну» с принятой в Сайгоне пресной водой… Цистерна приняла на себя удар снаряда, растворив без остатка энергию взрыва в своих трёхстах тоннах, но, к сожалению, «по запарке» пробоину во время не заметили, и забортная вода, смешавшись с водой пресной, безнадёжно её испортила…
В смысле, пить‑то её было можно, но вот использовать для питания паротрубных котлов – где парообразование происходит в проходящих через топку тоненьких «колокольчиках» и которые безбожно засоряются налётом соли на внутренних стенках – было уже нельзя…
Ближайшим местом, где можно было пополнить запас воды и произвести срочный ремонт – был Циндао…
Самое смешное, что осенью 1895 года русский флот получил разрешение китайского правительства приходить на зимовку в Кяочао. Однако, этим правом русские не воспользовались.
Господам офицерам куда больше нравилось проводить время в Нагасаки… гейши… чайные домики… временные жёны… мадам Баттерфляй… романтика.
И зачем им негостеприимный китайский берег? Правда, что бухта Киао‑Чао лежит на берегу глубоко простирающегося в сушу обширного залива…
Правда, что помимо обширной и удобной бухты Кяочао, на которой был хороший рейд (аванпорт), и большого рейда перед крохотной рыбачьей деревушкой со стороны Желтого моря, будуший порт имел прекрасную гавань…
Правда, что неподалёку были разведаны значительные запасы высококачественного каменного угля…
Но ведь гейш‑то не было? Вот то ‑то и оно‑то…
Свято место пусто не бывает!
Доверенным лицом кайзера, которое лично разведало все побережье и оценило по достоинству бухту Кяочао, был адмирал Альфред фон Тирпиц. Линия поведения его определялась следующим положением: «… если немецкая торговля должна была отказаться от роли посредника между английской и китайской продукцией и хотела выбрасывать на азиатский рынок собственные немецкие товары, то она, как и наша эскадра, нуждалась в собственном Гонконге…»
Сначала немцы пытались действовать «по хорошему»… однако злобные китайцы от чего‑то вовсе не хотели расставаться со своей территорией… экое невежество.
После неудачи переговоров в Пекине германское правительство искало только удобного случая, чтобы начать действовать иными методами. Такой «случай» не замедлил представиться.
На территории Шаньдуна, в местечке Уэн‑чу, были убиты туземцами два германских миссионера.
В который раз трупы миссионеров сыграли свою стандартную роль – роль удобного предлога для развязывания маленького империалистического наступления!
Но в эпоху отсутствия политкорректности применение репрессалий было обычным делом.
Вспомните, во время Боксерского восстания казус белли был тоже – убийство двух миссионеров (вообще, они бы, миссионеры – радоваться должны, что пострадали – «Умирает монах – небеса ликуют!», как говаривал Фома Аквинский) причем войска НАТО (зачеркнуто) международные миротворческие силы ООН(зачеркнуто) банду империалистических хищников(зачеркнуто) международный контингент возглавлял именно германский генерал!
14 ноября 1897 года германская эскадра под командованием фон Дидерикса (двоюродного брата нашего Дитерихса, министра Двора Его Императорского Величества) вошла в Кяочао и, высадив корабельный десант в 600 человек, без выстрела захватила Циндао. Одновременно были сделаны энергичные и полные возмущения представления правительству богдыхана в Пекине.
Германское «возмущение» по поводу убийства миссионеров улеглось только тогда, когда в 1898 году были оформлены:
1) передача Германии в аренду на 99 лет всей бухты Кяочао и Циндао с значительной территорией и прилегающими островами «для ремонта и оборудования судов, а также для хранения материалов и запасов оборудования, необходимого для этого»;
2) концессия на право постройки железной дороги от Циндао до Цзинань.
3) право использования и эксплуатации недр в пределах десятикилометровой полосы отчуждения по трассе этой дороги;
4) право на постройку укреплений в Циндао для его защиты и, наконец,
5) установление так называемой «нейтральной зоны» вокруг Кяочао и Циндао, радиусом в 50 км, в пределах которой немцы могли маневрировать своими вооруженными силами (производить переброски, выходить в лагеря и на учения ну и так далее).
Если бы убийства этих миссионеров не было – его германским военным стоило бы выдумать… китайцы почему‑то так и считали, что… впрочем, как можно такое вообразить! Унмоглих!
Потому как офицеры Второго Бюро Генерального Штаба Кайзера занимались в Китае исключительно коллекционированием фарфора и вееров династии Тан…
За прошедшие шесть лет окрестности Циндао преобразились – как по мановению волшебной палочки…
Удачное географическое положение, наличие на территории Шаньдуна ценных ископаемых, в первую очередь угля, наличие дешевых рабочих рук ввиду перенаселенности этой провинции Китая и прекрасный климат содействовали быстрому притоку частного германского капитала. Следствием этого было быстрое развитие города и порта.
В феврале 1904 года была готова большая гавань с судостроительными мастерскими на голове мола, и тогда же в Циндао пришел первый поезд, то есть была закончена железная дорога до Цзинань протяжением в 395 км, хоть однопутная – но с развитым станционным хозяйством. В Цзинани начали работу угольные копи, и весьма кстати! Потому что к этому же времени были установлены регулярные рейсы с отечественными портами пароходов Hamburg‑Ameriкa Linie и Norddeutscher Lloyd.
«Опорный пункт был на подъеме благодаря наличию шаньдунского угля, на который в Восточной Азии большой спрос… возможность добывать и обрабатывать руды и предполагавшаяся постройка металлургического завода со сталелитейным и вальцовочными цехами давали перспективу создания ряда промышленных предприятий. Никакой горный завод во всей Восточной Азии и Западной Америке не имел таких перспектив; железный и стальной рынки перешли бы в наши руки и подняли бы экономическое и политическое значение Германии на такую ступень, что это в свою очередь воздействовало бы на все отрасли германского экспорта» – это говорил великий Бисмарк!
Ко времени нашего рассказа в по‑немецки добротно отстроенном городке проживало около сорока тысяч жителей… две тысячи человек, остальные – китайцы.
Основной контингент европейцев был: административные лица, представители фирм, агенты, купцы, старшие мастера и бригадиры на всех производствах и их семьи.
Вся местная рабочая сила состояла преимущественно из китайцев, (относительно большое число которых объясняется значительными строительными работами в порту, в городе и в крепости); кроме того, все портовые грузчики были также из туземного населения. Грузить уголь ‑это была работа не для белого человека.
Небольшой процент квалифицированных рабочих в портовых мастерских, на электростанции, водопроводе состоял также из китайцев, прошедших ученичество в специальных немецких школах в Циндао и работавших под руководством немецких мастеров и бригадиров.
Как это знакомо! «Немец у нас капитан – русские всё кочегары!»
Город имел водопровод, канализацию и телефонную станцию. Основная часть его была застроена солидными бюргерскими каменными домами, как в старом добром Фатерлянде, обрамленными зелеными насаждениями и разделенными широкими и хорошо мощенными улицами.
Наличие хорошего госпиталя, библиотеки, колледжа и нескольких технических школ, наряду с общим благоустройством города, в лучшую сторону выделяло Циндао по сравнению с аналогичными «форпостами» других европейских стран.
Единственное, что существенно отличало от этого города – Владивосток, Артур или Хабаровск – в них Вы никогда бы не увидели таблички «Собакам и китайцам вход строго воспрещён!». В каждой избушке – свои игрушки…
А управлялся Циндао – комендантом военно‑морской базы. И относился, собственно – не к ведению Министерства Колоний Второго Рейха – а к компетенции Военно‑Морского Министерства.
Потому как важной задачей базы было хранение мобилизационного запаса вооружения, боезапаса и всех видов снабжения для вспомогательных крейсеров – рейдеров, которые здесь предполагалось вооружить с началом войны для действий на торговых путях противников. Будем говорить прямо. На торговых путях англичан!
База состояла из казенной верфи с доками и мастерскими, складов твёрдого и жидкого топлива (на базе имелся запас в 20000 т морского кускового угля), арсенала со складами боезапаса и мастерскими, складов технического снабжения и вспомогательных устройств в виде кранов, подъемников а также плавучих средств.
В состав судостроительной верфи например, входили: плавучий док в 16000 т (410 х 98 х 36 футов), который стоял у западной оконечности мола, в специально вырытом для него ковше, малый плавучий док, стационарный кран на 150 тонн и небольшой плавучий кран.
В сущности верфь была маленьким, но полноценным судостроительным заводом с новым оборудованием…
Поэтому «Херсон» могла бы быть не только отремонтирована, но и при необходимости отстроена заново!
Вот только примет ли её во время войны нейтральный порт – более чем на 24 часа?
«Donner Wetter!» – воскликнул капитан второго ранга фон Мюкке… – «ну странные Вы вопросы задаёте! Что значит – можно ли встать на ремонт? Не можно, а нужно!»
«А как же япошки?» – осторожно спросил Тундерман Первый.
«Da jebal Ja ich – ihre gelb in den Hintern!» – из уважения в гостю, фон Мюкке первую половину фразы произнёс на чистейшем русском…
Вот только не надо! Не надо считать фон Мюкке, допропорядочного, законопослушного немца, у которого в крови «Закон» и «Порядок» – приверженцем князя von Kropotkin…
Если бы речь шла о конфликте между цивилизованными странами – а таковые казусы, увы, встречаются, не смотря на все старания гуманистов и либертианцев… особенно в этом плане опасны реваншизм Франции и претензии на мировое господство Соединённого Королевства…
Тогда, вероятно, фон Мюкке действовал бы строго по инструкции… ну может быть, всё же не был бы чересчур беспристрастным… как не крути, к нему обратился за помощью пусть остзейский – но всё же немец! Почти соотечественник, доннерветтернохэмаль…
Так что инструкции инструкциями – но, вероятно, подобно адмиралу Нельсону – фон Мюкке приложил бы свою подзорную трубу к тому глазу – который слеп, и с чистой совестью бы произнёс – «Какие нарушения нейтралитета? Ничего не вижу!»
Но здесь, майне херрен… здесь произошло нападение злобных азиатов на представителей белой расы!
Вот только не надо считать фон Мюкке расистом! Он с равным уважением относился к людям – кто бы они ни были: баварцы, тирольцы, мекленбуржцы, швабы, пруссаки или даже саксонцы… впрочем, последних он считал всё же несколько Das schmutzige Blut… ну, Вы же понимаете… разные там полячишки примешались… и жиды, опять же… одним словом – Mischling!
А вот япошек фон Мюкке вообще за людей не считал… ну мало ли что они на двух ногах ходят! Вот в Сурабае он видел дрессированного орангутанга – тот вообще носил штаны, ел из тарелки при помощи ножа и вилки и даже курил сигару… И что, его тоже считать человеком? Ho‑ho‑ho!
Ну, в лучшем случае – япошата, это Untermensch, так сказать – переходная стадия… Немецкий офицер уважает права животных, но переговоров с ними не ведёт!
И поэтому, когда к фон Мюкке следом за Тундерманом Первым появился японский консул (японцы в Циндао были, около тысячи человек – в основном мелкие торговцы, ремесленники и прислуга) ‑то господин военный губернатор вначале долго выяснял, в каком японец чине, потом сравнивал по специальной табличке его чин со своим – а когда убедился, что его чин выше – с огромным удовольствием на японца наорал.
Если бы мама японского консула восприняла бы всерьёз то, о чём намекал японскому консулу фон Мюкке – ей бы хватило позора до конца её жизни… одна только предполагаемая интимная связь со свинской собакой, от которой и был зачат несчастный консул, чего стоила!
Не говоря уже о том предположении, что именно фон Мюкке и является истинным отцом японского консула… всё‑таки пребывание фон Мюкке в качестве военно‑морского агента в Петербурге не прошло даром, существенно обогатив и разнообразив его лексикон.
… Циндао был связан подводным кабелем со всем цивилизованным миром – через Вейхайвей…
И в течение часа из монументального, с дорическими колоннами, здания Имперской Почты было отправлено две телеграммы – одна в Токио, в МИД… вторая – собственно в Вейхайвей…
… Капитан Королевского Флота (точнее, Флота Короля, но первое – вернее… флот державы, над которой не заходило солнце – был поистине королевским… ) Артур Кроми внимательно перечитал длинную и обстоятельную депешу…
«Конечно, не по ‑джентльменски прибегать к услугам подобных субъектов… честная игра, и всё такое! Но – разгрызи меня Господь – мы не в Регби! И этот продажный гунн – всё же крайне полезен. С какой истинно немецкой педантичностью он изложил список боевых повреждений русского крейсера, перечислил его оснащение и вооружение… да, шесть сорока пяти ‑калиберных 120‑мм, шесть пятидесяти‑калиберных 75‑мм, именно так и написано у Джейна. Точь в точь. Этот „руски“ просто опасен. Нет, выпускать его не следует! Вон он как ловко расправился с двумя японскими авизо… на одном, вроде, погибли наши? О, шит! Булл шит! Это „Иванам“ с рук не сойдёт.
Нет, надо немедленно известить адмирала! Нашего карманного адмиралчика…»
Солнце слепило глаза адмиралу Того. Будто огненный обруч стягивал виски… и ветер, это проклятый ветер… сильно болела левая половина головы. А правая рука – онемела, её как будто покалывали сотни крохотных иголочек…
Он разлепил ставшими будто свинцовые веки – и, превозмогая себя, спросил:«Каков ответ?»
Адъютант раскрыл кожаную папку с вытесненной на обложке хризантемой и прочитал:«Комендант Циндао сообщает, что русский корабль „Hertson“ находится в гавани под защитой германского флага. Корабль в установленном порядке разоружен, не может принимать участие в боевых действиях. Его нейтралитет неукоснительно соблюдается…»
«Слова, слова… этот проклятый гайджин просто издевается над нами! Приступить к операции „Восхождение на гору Ниитака!“»
В предутреннем тумане несколько японских истребителей проскользнули в гавань…
Они твёрдо знали, к какому причалу им идти – у каждого командира была на руках подробная схема гавани, вычерченная аккуратной немецкой рукой!
Атака была внезапной, стремительной и удачной!
Однако вследствие совершенно непонятного стечения обстоятельств они вместо «Херсона» торпедировали корабль Императорского и Королевского флота Броненосный Крейсер «Мария‑Терезия», порт приписки Триест, в недобрый час прибывший в Циндао с дружественным визитом.
К счастью, никто из австрийского экипажа не пострадал – только на камбузе был ошпарен лакомившийся в эту минуту компотом баталер Гашек, будущий автор знаменитой книги «Тсу‑Сима, или похождения бравого матроса Швейха», полную искромётных Die jьdischen Schutken.
Однако сам крейсер торжественно и величаво, как сама Двуединая монархия – сел на грунт прямо у стенки… вот как можно перепутать первый причал и пятнадцатый? Уму не постижимо… и ведь силуэты с «Херсоном» совсем разные…
На отходе японцы были обстреляны брандвахтенным миноносцем S‑71 (бывшим китайским, трофеем из Таку) и в ответ наваляли ему по полной(три немецких 47‑мм против полутора десятка от 57 до 75‑мм).
При этом с японских эскадренных миноносцев вперемешку с «Тенно хейку банзай!» доносились возгласы «Хуррей!» и звуки песни «Правь, Британия, волнами!»(последнее обстоятельство так и осталось доселе неразгаданной загадкой века… )
Очевидцы рассказывают, что в последние минуты на палубе немецкого кораблика собрался остаток его экипажа, который запел – Nach oben Sie, die Genossen, allen nach den Stellen! – песню про подвиг героического крейсера Viking, по русски же – «Варяг»…
Когда же волны захлестнули чёрно‑белый флаг Флота Открытого Моря, моряки на прощание троекратно прокричали «Хох!»…
Кайзер Вильгельм Второй пробежался из угла в угол кабинета и остановился, как вкопанный, у стола: «Еще раз… и эти косорылые макаки посмели! На крепость Великогерманской империи немецкой нации! Посягнуть!! Я ничего не путаю? Доннерветтернохэмальквачундшайзепоцтаузенд!! Телеграмму кузену Михелю – „В этот тревожный час, когда, инспирируемые англичанами недочеловеки посягнули на святые устои цивилизации… “»

… Реконструируя в последствии события той ужасной зимы, которая ввергла Человечество в ужасающую, непревзойдённую до сего дня (и к счастью, что не превзойдённую) мировую бойню, продолжавшуюся немыслимо долгий срок – семь ужасных месяцев, жертвой которой стали более миллиона только погибших, с обеих сторон, задаёшься вопросом – что же побудило адмирала Того отдать тот роковой приказ?
Автору кажется, что адмирал уже ТОГДА был нездоров… посудите сами:
Внезапное онемение или слабость определенной части лица, руки, ноги (особенно одностороннее).
Внезапное ухудшение зрения одного или обоих глаз. (у Того – правого глаза)
Внезапный паралич (обычно односторонний). (у Того – онемение правой руки)
Внезапное головокружение или головная боль с тошнотой и рвотой. (голова у адмирала сильно и часто болела!)
Внезапное затруднение речи. (адъютант адмирала, лейтенант Ичимидзу Сакаси отмечал, что в иные моменты ему было трудно стенографировать)
А ведь это всё – симптомы транзиторной ишемической атаки (ТИА), которая является предвестником инсульта. Ее причина – временное и несколько менее выраженное нарушение мозгового кровообращения. Признаки ТИА такие же, как и при обычном инсульте, но они временные. Длительность ТИА обычно не превышает 15 минут. Как уже сказано, это состояние является предвестником, «сигналом» к тому, что в скором времени можно ожидать развития инсульта.
К сожалению, автор не может подтвердить свою гипотезу никакими ссылками или документальными подтверждениями, потому что обстоятельства гибели Того во время второго обстрела Порт‑Артура исключали саму возможность посмертного исследования его тела… ну, знатоку истории не мне о этих событиях рассказывать, а для любопытствующего молодого читателя более подробно о гибели талантливого адмирала, который просто не успел реализовать весь свой потенциал, я расскажу в своё время… несколько позже.
Понятно, что Адмирал Того не пошел бы на это – то есть на атаку Циндао, в здравом уме… однако после микроинсульта, осложненного параноидальным синдромом – отчего же нет? А возразить Того было некому – благо, после побед в Желтом море (при атаке Артура и потоплении «Варяга») амбиции молодых японских офицеров возросли до небес.
В конце концов – Того не собирался топить австрийский крейсер или немецкий миноносец – так уж вышло… случайно? Раз случайность, два случайность… три – уже закономерность…
Мы не будем углубляться в конспирологию… хотя занятие по поиску мирового заговора масонов, социялЪ‑дэмократовЪ или мифического Профинтерна сами по себе весьма увлекательны!
Просто спросим себя – «Кому выгодно?» «Кво продест?»
Великолепие случившегося анекдота именно в том что это неожиданное событие оказалось крайне выгодным прежде всего Германии.
Любезнейший секретный Карл Фридрихович, резидент Второго Бюро в Циндао, угостив Того новым своим «сакэ», сделал для победы Германии в грядущей мировой войне, может быть больше, чем мог вообще сделать какой‑либо человек, действуя один, на свой страх и риск.
«Сейчас» (в 1904 – ом), никто не подумал бы, что будет «Вельт‑Криг», или вообще случиться что‑либо глобальное – предполагалось, что Англия активно станет всех мирить. Германии же было нужно, чтобы она вмешалась чуть более активно!
А активность Великобритании заключалась в том, что она вступит в русско‑японскую войну только после вступления в неё на стороне России третьих стран… значит, нужно сделать так, чтобы эти третьи страны имели к войне обоснованный повод! Конечно, России становилось после этого гораздо труднее – даже с учётом новых союзников.
Но вот вероятность нахождения России, после этого, в составе Антанты была бы очень сомнительна.
Разорвать сближение Франции и Англии, с одной стороны – и Российской Империи – с другой – это и была «сверхзадача», как сформулировал бы её режиссер Общедоступного Художественного Театра Станиславский…
Ну, это была всё‑таки не сама задача, а её половина… Сближение той же Франции и России очень напоминало сближение кучера и лошади… причём овсом питалась отнюдь не «Белль Франс» – там, в основном предпочитают… лягушек? О нет. Виноградных улиток и устриц… тьфу, какая гадость. То ли дело старый добрый айсбайн или тарелка мюнхенских сосисок…
Второй и основной частью задачи – было организовать сближение России и Германии!
Что же касается Антанты – то присоединение к ней России есть противоестественное, антиисторическое развитие событий… союз с кем? с дэмократическими державами и против кого? против легитимных центральных империй…
Абсолютно не научно. Даже как альтернативный путь развития истории не может рассматриваться…
… На могучие лапы вековых сосен тихо падал огромными хлопьями синеватый в наступающих сумерках снег… В камине шипели и потрескивали ароматно тлеющие можжевеловые угли. Тяжело, маслянисто плескался в хрустальных бокалах арманьяк.
Два кузена молча смотрели на играющие за каминным экраном отблески огня.
Часы пробили полночь…
«Скажи мне, Михель – ты будешь вместе со мной, вместе с Германией?»
«Друг мой, Вилли… я очень уважаю тебя, как умного и талантливого правителя! Но я знаю, что в любой момент ты будешь думать прежде всего о СВОЁМ народе… не отнимай же у меня это право!»
«Я не понимаю тебя…»
«Да всё очень просто. Ты, я верю – испытываешь ко мне добрые чувства. Я это знаю – и весьма ценю… но думаешь ты прежде всего о благосостоянии своих подданных, и это прекрасно.»
«Михель, перестань говорить загадками!»
«Ну, какими уж тут загадками… ты посылаешь мне телеграмму – с тёплыми словами поддержки в борьбе с япошками… и тут же закрываешь глаза на торговлю твоих подданных с ними!»
Кайзер воинственно встопорщил усы…«Не думаю, что речь идёт о чём‑то серьёзном»
«Да, разумеется, сущие пустяки…»
Михаил открыл лежащую на курительном столике бархатную папку с двуглавым орлом:«Так, посмотрим… Завтра пароходом гамбург‑американской линии „Самбия“ пойдёт из Гамбурга японский груз в 326 полевых и 93 горных орудия, а также много броневых плит… Отправитель – фирма Крупп, Эссен…»
Канцлер мгновенно покраснел до самых кончиков ушей и гаркнул:«Бирка!»
«Яволь, мой фюрер!»
«Это… правда?»
Бирке фон Биркенау, учтиво изогнувшись, принял из рук Его Императорского Величества Михаила Александровича папку, изящно вставил монокль, перелистнул пару страниц…«Натюрлих, экселенц!» (естественно, содержимое папки не вызывало у него сомнения – ведь он сам и «слил» давеча эту информацию одному русскому по фамилии фон Ламсдорф… )
«Как объясните?»
«Купчишки, экселенц…»
Михаил улыбнулся:«Мой камердинер так же объясняет мне, отчего дворцовые прачки бастуют – да бляди они, говорит, твоё царское величество…»
«Я посоветовал бы дать им крепкого пинка, чтобы они летели прямо в Рур…»
Операция «Брудершафт» продолжала развиваться по намеченному в Цоссене плану…

Телеграмма Вице‑Адмирала Макарова – Начальнику Главного Морского Штаба, Свиты Его Величества Контр‑Адмиралу Рожественскому, 13 Февраля 1904 года?7. Милостивый Государь, Зиновий Петрович. Было бы весьма полезно устроиться получением японских газет, в которых говорится о войне. – Это мог бы сделать французский морской агент. По всей вероятности, в Токио французский агент следит за газетами, а потому мог‑бы все, что интересно, вырезать и посылать в посольской почте в Париж, откуда это можно бы было переслать в Порт‑Артур – ко мне. Вероятно, там есть разведчики. Даже было бы еще лучше просто высылать 2‑3 наиболее интересные газеты, но чтобы пересылка делалась не просто, а через Францию, иначе японцы догадаются как нибудь, станут перехватывать газеты и будут выпускать наиболее интересные номера.
Вообще, прошу Вас, считать это дело за собой. Надо сейчас‑же на что нибудь решаться и что нибудь предпринимать. Если угодно, то можно запросить Наместника, но я думаю, что у него дело это не организовано.
Что касается вопроса о соединении с возможными подкреплениями, то к этому времени можно‑бы было отвлечь внимание неприятеля нападениями на различные его точки. Вообще, отзыв подкреплений будет крупным моральным ударом для нас и покажет, что мы не хотим выйти из пассивной роли, между тем как надо сделать все, чтобы перейти к роли активной, и «Бог милостив», может быть, что нибудь и удастся…
При этом препровождаю расписание моего маршрута. Там же помещена надпись, что, в случае перемены, я буду телеграфировать. Вероятно в том пункте, где я встречу Наместника, придется остановиться. С совершенным уважением и преданностью. С. Макаров.
Резолюция Начальника Главного Морского Штаба:«Прошу написать сегодня Епанчину, в связи с тем что сволочи французы отказались – чтобы он выписал на немецкое имя в Берлине две японские газеты, а оттуда переслать их нам для немедленной дальнейшей отправки, одну на английском языке и одну на японском, но непременно разные; указать отсюда – какие».

Телеграмма Наместника Е.И.В. – Командующему флотом Тихого океана Вице‑Адмиралу Макарову, 13 Марта 1904 г.?604.
Управляющий Морским Министерством сообщил мне, что распоряжения о напечатании Вашей «Тактики» – сделаны. Подписал: Генерал‑Адъютант Алексеев.

Телеграмма Командующего флотом Тихого океана – Наместнику Е.И.В., 24 Февраля 1904 г.?54.
Прибыл в Порт‑Артур и вступил в командование флотом. ГОСУДАРЮ не доносил. Подписал: Вице‑Адмирал Макаров.

Телеграмма Командующего флотом Тихого океана – Наместнику Е.И.В., 24 Февраля 1904 г.?63. В три часа дня «Ретвизан» благополучно снят с мели и введен на внутренний рейд. Подписал: Вице‑Адмирал Макаров.

Из личного дневника лейтенанта Императорского Флота Японии Ичимидзу Сакаси: «… Здесь, у островов Эллиот, в „известном месте“ (именно так ответил наш Адмирал, когда некий гайджинский журналист спросил, где находится походная база Императорского Флота, блокирующая Порт‑Артур), началась наша скорбная дорога. От этих бесприютных скал, расположенных в 170 милях от устья реки Ялу, на лесистых берегах которой наши младшие, глупые братцы из Императорской армии (Примечание переводчика. Именно так, иероглиф „Армия“ начертан подчёркнуто небрежно) пытались подражать Нашим Славным Победам…
Отпросившись у Адмирала, вместе с матросами, отправленными на ловлю свежей рыбы – которая изрядно пополняла наш скудный рацион, я высадился на неприветливый скалистый берег… Под неумолчные крики чаек я два часа побродил по серому, тяжёлому песку, поднялся к вершине прибережного холма – и там, среди засохшей прошлогодней травы, нашёл цветок бессмертника, который и подарил Адмиралу.
Тот рассмеялся, и сказал, что глупые гайджины, не понимающие прекрасного, возлагают такие цветы на ямы, куда зарывают гнить своих мертвецов…
А потом задумчиво произнёс:„А знаешь ли, какое самое лучшее средство от головной боли? Это острая катана… “
Адмирал был в хорошем настроении…»

В Российском Императорском Флоте вспомогательные суда – транспорты, например, всякие – традиционно называли именами великих русских рек… Так и появлялись в корабельном составе разного рода «Днепры», «Рионы», «Енисеи»…
«Амур» – тоже был транспортом… минным.
В 1889 лейтенант В. А. Степанов предложил конструкцию минного заградителя, обеспечивающую постановку до 10 мин в минуту. Для этого использовался особый кормовой минный кран (Т‑образный направляющий рельс, подвешенный над низко расположенной, закрытой минной палубой). В 1895 упрощённая система Степанова, без парового привода брашпиля, была использована в проекте будущих «Амура» и «Енисея». Отказ от механизации увеличил команду на 70 матросов (теперь их стало 262 человека), для их размещения конструкторы увеличили полубак, что несколько снизили ходовые свойства. Строил корабли Балтийский завод – а значит, строил долго, дорого и плохо… однако, к войне успели.
«Амур» был не слишком ‑то велик, две с половиной тысячи тонн водоизмещения, из артвооружения – пять 75‑мм и столько же 47‑мм… Но только он мог принять на борт 450 мин.
Капитан второго ранга Степанов впоследствии стал командиром «Енисея», так неудачно подорвавшегося у Талиенвана на собственной мине и видимо, вследствие загруженности единственного Артурского дока, вышедшего из строя до конца войны.
Командиром «Амура» стал капитан второго ранга Г.А. Бернатович…
Из воспоминаний Вице‑Адмирала В.А. Степанова «Вместе со Флотом», Ст‑Петербург, ПетроИздат, 1943 год: «Первое место, куда я направился, был, конечно, морской штаб наместника. Там я надеялся не только узнать что‑нибудь достоверное o судьбе „Енисея“, тесно связанной с моей собственной, но и вообще несколько сориентироваться, разобраться в слухах и сплетнях. В прихожей и в смежной с ней комнате стояли огромные ящики, в которые писаря укладывали синие папки „дел“ и разные канцелярские принадлежности. Работой руководил чиновник.»
‑ Что это? укладываетесь? куда?
‑ Я так… так, на всякий случай… впрочем, извините! – и он, отвернувшись от меня, с явно‑деланным раздражением, набросился на какого‑то писаря, оказавшегося в чем‑то виноватым.
Начальник штаба к.‑a. Витгефт, мой бывший командир, с которым я сделал трехлетнее плавание, встретил как родного. Обнял, расцеловал, но сейчас же, словно предупреждая всякие вопросы, торопливо сообщил, что, «по слухам», еще есть надежда на ремонт и спасение «Енисея», что мне надо, как можно скорее, явиться к начальнику эскадры, что там мне все скажут, укажут и т. д., а сам в то же время схватился за какие‑то бумаги, начал их перелистывать, перекладывать с места на место, как бы давая понять, что страшно занять и разговаривать ему некогда.
Выйдя из его кабинета, и попытался обратиться к офицерам, служащим в штабе, из которых большинство были старыми соплавателями и сослуживцами по эскадре Тихого Океана, некоторые даже товарищами по выпуску, но все они, в момент моего прихода, видимо ничего не делавшие, теперь сидели за столами, копались в бумагах, имели вид чрезвычайно озабоченный и отделывались какими‑то туманными фразами.
Однако же это отнюдь не было следствием их штабной важности, забвения старой дружбы. Наоборот, как только я сказал, что y меня в городе нет пристанища, на меня посыпался целый ряд самых радушных предложений гостеприимства, и люди, только что оговаривавшиеся неотложными делами, всецело занялись посылкой вестовых для сбора моего имущества, рассеянного по Артуру.
Ha «Петропавловске», где держал свой флаг начальник эскадры, настроение было еще более подавленное.
‑ «Точно покойник в доме», – невольно мелькнуло y меня в голове.
Флаг‑офицеры и другие чины штаба и судового состава радостно пожимали руки, наперерыв расспрашивали о случившимся, чрезмерно интересовались дорогой, не такой уж и дальней, хоть из самого Дальнего, но решительно уклонялись от всякого разговора o положении настоящего момента.
Флаг‑капитан был, по‑видимому, занят еще больше, чем адмирал Витгефт. Он просто и без замедления провел меня к начальнику эскадры.
3а три (Примечание автора – опечатка. Две) недели, что я его не видел, адмирал мало изменился.
Все та же фигура старого морского волка, но уже – уставшего, даже седины немного прибавилось, но только добродушно‑проницательный взгляд серых глаз сделался каким‑то сосредоточенно‑усталым, словно обращенным куда‑то внутрь.
Казалось, что, произнося ласковые слова приветствия, отдавая приказания, он делает это чисто механически, по привычке, что мысли его заняты чем‑то совсем, другим, что, разговаривая со мною, он слушает не меня, а какой‑то тайный голос, подымающийся со дна души, и с ним ведет свою беседу.
‑ «… Да, да… говорят есть надежда… Может быть… но не обещаю!»
Я попытался попросить разрешения использовать меня теперь же на чем‑нибудь… – на миноносце, на портовом баркасе.
Адмирал сначала, как будто, согласился.
‑ «Да, да… конечно…»
Потом вдруг, словно что вспомнив, усталым голосом промолвил:
‑ «Впрочем, нет… все равно… вряд ли…» – и, круто повернувшись, даже не прощаясь, тяжелой походкой направился из приемной в свой кабинет.
Выйдя на набережную, я нашел дом (или, как говорили, «дворец») наместника, расписался в книге являющихся и направился домой, т. е. к приютившему меня товарищу. Следовало бы еще явиться к младшим флагманам эскадры, но я решил отложить это на завтра, не все ли равно?… Мне было так тяжело… Так хотелось быть одному…
Хозяин еще не вернулся со службы. Сбросив мундир, я сел y окна и стал глядеть… Прямо передо мной возвышался массив Золотой горы, увенчанной брустверами батарей, над которыми высоко в небе гордо вился по ветру наш русский флаг. «Где однажды поднят русский флаг, там он уже никогда не спускается», – пришла на память знаменитая резолюция Hикoлaя I на донесении o занятии Уссурийского края.
Еще вчера, еще сегодня утром, я верил в ее непреложность. Нy, a теперь? Я не смел дать себе никакого ответа. Может быть, даже хуже, – я не хотел слушать того ответа, который шептал мне какой‑то тайный голос. Налево, в восточном углу бассейна, в доке, виден был «Боярин», а из‑за серых крыш мастерских и складов поднимался целый лес стройных, тонких мачт миноносцев, скученных здесь борт о борт; в легкой мгле, пронизанной лучами вечернего солнца, темнели громады «Петропавловска» и «Севастополя»; правее, в проходе на внешний рейд, через здания минного гoродка, видны были мачты и трубы стоящего на мели «Ретвизана»; еще правее, за батареями, постройками и эллингом Тигрового Хвоста, обрисовывались силуэты прочих судов эскадры, тесно набитых в небольшое пространство Западного бассейна, которое «успели» углубить.
Нeбо было все такое же безоблачное; солнце – такое же яркое; шум и движение на улицах и в порту, кажется, еще возросли. Ho это смеющееся, голубое небо не радовало, a мучило, как насмешка; яркое солнце не золотило, не скрашивало своими лучами уличной грязи и лохмотьев китайских кули, a только досадно слепило глаза; шум и движения, казались бестолковой суетой. Почему?
Старая, в детстве читанная, сказка Андерсона вспомнилась вдруг. В театре фея Фантазия нашептывает зрителю: «Посмотри, как хороша эта ночь! Как, озаренные луной, они живут всей полнотой сердца!» – а в другое ухо долговязый черт Анализ твердит свое: «Вовсе не ночь и не луна, a просто размалеванная кулиса, за которой стоить пьяный ламповщик! А эта вдохновенная певица только что ссорилась с антрепренером из‑за прибавки жалованья».
Я, кажется, задремал…
Вечером пошел в Морское собрание. Строевых офицеров, как наших, так и сухопутных, почти не было. Изредка вбегали штабные или портовые. Преобладали чиновники и штатские обыватели. Сплетни и слухи, один других невероятнее, так и висли в воздухе. Одно только признавалось всеми, и никто против этого не спорил: если бы японцы пустили в первую атаку не 4, a 40 миноносцев и в то же время высадили хотя бы дивизию, то и крепость и остатки эскадры были бы в их руках в ту же ночь.
Курьезно, что разговоры на эту, казалось бы, наиболее животрепещущую тему носили какой‑то «академический» характер суждений o материях важных, но в будничной жизни несущественных.
Существенным, наиболее важным вопросом, являлось: «Как‑то Наместник вывернется из этого положения?»
Что он вывернется (и притом без урона), никто не сомневался. – Но как? – Просто талантливо отыграется, или за чей‑нибудь счет, т. е. кого‑нибудь выставить «козлом отпущения?»
‑ Hесдобровать Старку! Хороший человек, а несдобровать! Прямо скажу – жаль. А ничего нe поделать! ‑хриплым басом заявлял грузный (и уже изрядно нагрузившийся) портовый чин.
‑ Напрасно так полагаете! – отозвался с соседнего стола некий «титулярный». – Не так‑то просто скушать! Документик y него есть в кармане такого сорта, что «сам» на мировую пойдет! И не только на мировую ‑ублажать будет, к награде представит! Это все нам, в штабе, точно известно.
‑ А ты молчал бы лучше! – резко оборвал его сосед‑собутыльник. – Документ‑то y Старка, а не y тебя! Смотри, дойдет до… куда следует, – от тебя только мокрое останется.
И «титулярный» вдруг присмирел.
На другой день, 24 февраля, (Примечание автора. Описка, 23 февраля, потому что следующий день имеет точную временную привязку) еще до подъема флага, я был уже на «Петропавловске». Печальные вести: «Енисей» подлежит разоружению. Приходилось искать места, куда бы пристроиться.
По моему служебному возрасту это было не так‑то просто. Помогли старые друзья по эскадре. Место нашлось чисто случайно. Опасно заболел и подал рапорт o списании командир минного транспорта «Амур», лейтенант Б.(Примечание автора. Опечатка – капитан второго ранга)
Для назначения меня на эту вакансию требовалась канцелярская процедура, которая обычным порядком заняла бы дня три, но тут ее обделали в несколько часов: по докладе начальнику эскадры его штаб должен был запросить штаб Наместника не встречается ли препятствий к моему назначению; штаб наместника, по докладе его высокопревосходительству, должен был ответить, и в случае благоприятного ответа, доложенного начальнику эскадры, этот последний мог отдать приказ о временном моем назначении, которое получало формальную санкцию после утверждения его приказом самого Наместника.
Дело оборудовали блестяще. Я сам служил за рассыльного и носил бумаги из одного учреждения в другое.
‑ Нy, братец, теперь дело в шляпе! – говорил старый товарищ, y которого я поселился, – вечером выйдет приказ по эскадре, a o приказе Наместника не заботься, он в эти мелкие перемещения не входит. Это предоставлено Вильгельмy Карловичу, a он ответил – «препятствий нет». Поднесем «самому» корректуру подтвердительного приказа – пометка зеленым карандашом – и кончено!

‑ «Спасибо, дорогой! Сердечное спасибо! За обедом ставлю Мумм, а теперь пойду повидать Б. Может быть, сдача денежной суммы…»
‑ «Так я позову к обеду кого‑нибудь из наших?» – вскричал он мне вслед.
‑ «Зови! Зови! Спрыснем!»
Я нашел Б. в запасных комнатах морского собрания, лежащего в постели, в сильном жару (Лейтенант Б. был эвакуирован, но доехал только до Харбина, где скончался… ) Одно, что он твердо помнил, это отсутствие на его руках каких‑либо денежных сумм.
‑ «Только что начали кампанию, а потому денег никаких. Снабжение, припасы… там должно быть… в книгах… Вы найдете…» – он, видимо усиливался вспомнить, привести в порядок мысли, лихорадочно теснившиеся в голове, но его жена, бывшая тут же, исполняя роль сестры милосердия, так красноречиво взглянула на меня, что я заторопился покончить деловые разговоры, пожелать доброго здоровья и уйти.
Дома – «чертог сиял». Хозяин, выражаясь эскадренным жаргоном, «лопнул от важности» и устроил обед gа1а.
‑ Идет «Амур»! Место «Амуру»!
‑ «Господа! Решительно прошу к закуске! – провозглашал хозяин. – Институтки вы, что ли? Лобызаться, когда на столе свежая икра и водка!»
Вышла формальная пирушка.
‑ «Haдо откровенно сознаться, по совести, транспорт твой не очень важное кушанье!» – басил один из гостей. – «Наше, российское, а значит, неудачное! Ну, a все‑таки: хоть щей горшок, да сам большой! Ха‑ха‑ха!»
Под шум общего разговора я рассказал хозяину дома результаты моего визита к Б.
‑ «Hу, и слава Богу! Главное деньги, a с отчетностями по материалам кто станет разбираться? Да, и куда его, отчёт‑то? Японцам в руки?Или сразу рыбам на корм?» – вино, видимо, несколько развязало ему язык, и он вдруг заговорил торопливым шепотом, наклонившись к моему уху. – «Главное: принимай скорее! Завтра же! Подавай рапорт, что принял на законном основании и вступил в командование! Проскочило – пользуйся! Сменять уж труднее! Ну?… Понял?»
После полубессонных предыдущих ночей на аварийном корабле я спал, как убитый, когда почувствовал, что кто‑то толкает меня в плечо, и услышал настойчиво повторяемое: «Ваше высокородие! A! Ваше высокоблагородие!»
‑ «Что такое?…»
«Так что Вас требуют к телефону из штаба и очень экстренно!»
Требовали меня не зря! В 8 ч. утра командующий флотом Тихого океана, вице‑адмирал Макаров, прибыл в Порт‑Артур и до принятия дел эскадры от в.‑ад. Старка, находившегося на «Петропавловске», поднял свой флаг на «Аскольде».
Взглядывая на этот флаг, многие из команды снимали фуражки и крестились. Цaрило какое‑то приподнятое, праздничное настроение.
Кессон для «Ретвизана» был закончен постройкой yже несколько дней тому назад, но при подводке его на место оказалось, что он плохо рассчитан, не вполне закрывает пробоину или вернее – ее ответвления, и несмотря на работу мощных турбин землесосов, вода в броненосце не убывает.
Приходилось при посредстве водолазов разыскать эти щели и, хотя временно, прикрыть их надежными пластырями. Как раз в день приезда вновь назначенного командующего удалось выполнить эту работу. Броненосец всплыл и на буксире портовых пароходов был введен в Западный бассейн, где его поставили на бочки под носом «Ангары», к северу от нее.
‑ «Хорошая примета!» – говорили в кают‑компании.
‑ «Ишь, ты! Приехал – сейчас и распорядился! Не шутки шутить! Он, брат, сделает!» – толковали на баке.
Первое время адмирал, конечно, с утра до ночи был занят приемом дел, ознакомлением с местными условиями и обстановкой, совещаниями с начальствующими лицами и т.п. Все же, выбирая относительно свободные минуты, он заезжал то на тот, то на другой корабль.
Посещения эти были в высшей степени кратки и все по одному шаблону. Адмирал выходил на палубу, принимал рапорт командира, знакомился с офицерами, здоровался с командой.
Потом – осмотр помещений и опять обход фронта. Два слова одному, два слова другому. Иного узнает, вспомнит прежнюю совместную службу или плавание, иного спросит, что он делал в последнем бою, или вдруг заведет разговор с каким‑нибудь комендором, спрашивает его, сколько выстрелов и за какое время он сделал, как брал неприятеля на прицел, вызовет на ответы, на возражения, даже, словно заспорит.
Потом – «До свиданья, молодцы! Дай Бог, в добрый час!» – и уехал. Как будто ничего особенного – все, как всегда; а между тем каждое его слово, каждый жест немедленно же становились известными на всей эскадре.
Казалось бы, что адмирал еще ничем не проявил своей деятельности, ничем не «показал» себя, но, путем какого‑то необъяснимого психического воздействия на массы, его популярность, вера в него, убеждение, что это «настоящий», росли не по дням, а по часам.
Создавались целые легенды о его планах и намерениях. Нет нужды, что эти легенды в большинстве случаев являлись апокрифическими, – важно было то, что им, если и не вполне верили, то страстно хотели верить. В среде личного состава эскадры, нашедшей наконец истинного вождя, проснулся ее старый «дух».
К вечеру, 25 февраля мы «заслышали» японцев, т.‑е. наши приемные аппараты беспроволочного телеграфа стали получать непонятные депеши.
В сумерках с «Амура» видели, как оба отряда миноносцев – вся наша минная сила – вышли в море.
‑ «Эге! Кажется „Борода“ то не склонен „беречь и не рисковать!“ – „Дедушка“ не из таких!» – толковали у нас.
«Борода» и «Дедушка» – это были любовные прозвища, данные Макарову в первые же дни его пребывания в Порт‑Артуре.
Около 7 ч. утра, 26 февраля, возвратился 1‑й отряд наших миноносцев. Найти японскую эскадру ему не удалось, но на рассвете, уже в виду Порт‑Артура, он встретился с отрядом японских миноносцев. Произошла горячая схватка на самой близкой дистанции. Стреляли даже минами, пуская их по поверхности. «Властный» утверждал, что именно от такой его мины затонул один японский миноносец. На самом «Властном» была подбита машина и отряд вернулся в Артур.
Потери: ранен начальник отряда, один механик обварен паром, а из команды один убит и несколько ранено. Должен пояснить, что всякие новости, благодаря переговорам ручным семафором, немедленно же делались известными на всей эскадре.
Двум миноносцам II отряда – «Решительному» и «Стерегущему» – не посчастливилось. Также не найдя японской эскадры, они при возвращении были отрезаны от П.‑Артура неприятелем втрое сильнейшим. Здесь дело вышло еще жарче, – настоящая свалка, так как надо было прорываться. Едва не дошло до абордажа. Рассказывали даже, что одному японцу удалось перескочить на палубу «Стерегущего», где он ударом сабли успел свалить кого‑то из офицеров, но и сам конечно был немедленно убит.
«Решительный» прорвался, на «Стерегущем» же, как оказалось, вероятно от неприятельского снаряда или осколка, взорвалась мина в одном из кормовых аппаратов. Корма потерпела страшное разрушение. Японцы, бросив преследование «Решительного», всею силою обрушились на «Стерегущего». Некоторое время они его раcстреливали, а затем взяли на буксир и повели на юг, но он затонул.
«Стерегущий» погиб, но зато в бою с первым отрядом погиб японский миноносец. Не было победы, но не было и поражения.
Конечно можно было жалеть, даже досадовать, что наши миноносцы плохи – добрая половина не участвовала в экспедиции, стоя в Восточном бассейне, занятая исправлением повседневно случавшихся мелких повреждений, что они недостаточно подготовлены к их специальной службе, что по ночам, в море, они теряют друг друга, не умеют найти неприятеля и т. д. – но все же это было первое лихое дело, и вести о нем отнюдь не произвели на эскадру какого‑либо угнетающего впечатления. Скорее, наоборот, подбодрили ее. В этом отношении огромную роль сыграло обстоятельство, само по себе незначительное, но для П.‑Артура столь необычайное, что в первый момент ему даже не верили.
Как только сигнальная станция Золотой горы донесла, что в море идет бой между нашими и японскими миноносцами, для прикрытия их вышли из гавани «Аскольд» и «Новик». «Новик» – впереди.
Неужели адмирал сам, лично, отправился в эту «авантюру»? – вопрос, живо всех интересовавший и вполне естественный.
Офицеры, собравшиеся на мостике, усиленно протирали стекла биноклей, напрягали зрение. На «Аскольде» не было флага командующего…
‑ «Ну, понятно! Нельзя ж так рисковать… На легком крейсере… Мало ли что»… – говорили некоторые…
‑ «На „Новике“! Флаг – на „Новике“!» – вдруг, словно захлебываясь от азарта, закричал сигнальщик.
Все кругом разом всколыхнулось. Команда, бросив завтрак, кинулась к бортам. Офицеры вырывали друг у друга бинокли из рук… Сомнения не было! На мачте «Новика», этого игрушечного крейсера, смело мчавшегося на выручку одинокому миноносцу, развевался флаг командующего флотом!
Смутный говор пробегал по рядам команды. Офицеры переглядывались с каким‑то не то радостным, не то недоумевающим видом…
‑ «Не утерпел!… Не дождался „Аскольда“ – пересел на „Новик!“ Черт возьми!… Это уж чересчур!…»
Но это было не «чересчур», а именно то, что требовалось. Это были похороны старого лозунга «не рисковать» и замена его чем‑то совсем новым…
Схватка миноносцев происходила милях в 10 к югу от Порт‑Артура. «Новик» и «Аскольд», как ни спешили, не могли подойти во время. «Стерегущий» уже был затоплен, а бросившись преследовать японские миноносцы, они встретились со всей неприятельской эскадрой, шедшей к Порт‑Артуру. Пришлось уходить. По счастью скорость обоих этих крейсеров не только числилась по справочной книжке, но существовала и в действительности. Ни броненосцы, ни броненосные крейсера японцев не могли за ними угнаться, и лишь четыре «собачки» пытались некоторое время, более или менее успешно, преследовать отступающих.
С тревогой в сердце прислушивались мы к глухим раскатам выстрелов, доносившимся с моря…
«Новик» и «Аскольд» возвратились благополучно.
Но какое это было возвращение! Десятки тысяч людей, усеявших борта судов, высыпавших на бруствера батарей, толпившихся на набережных, жадно следили за каждым движением маленького крейсера, который, бойко разворачиваясь в узкостях, входил в гавань. Не к нему, не к этому хорошо знакомому, лихому суденышку было приковано общее внимание. Нет! – Просто, каждому хотелось своими глазами увидеть на верхушке его мачты Андреевский флаг с гюйсом в крыже.
Это было больше, чем какая‑нибудь победа, случайная удача в бою, – это было завоевание. Отныне адмирал мог смело говорить: «моя» эскадра! Отныне все эти люди принадлежали ему и душой, и телом.
Несомненно, что эпизод, только что рассказанный мною, произвел огромное впечатление на массы и, если не создал, то во всяком случае много способствовал созданию того великолепного спокойствия, почти бравады, с которыми эскадра встретила разыгравшуюся в тот же день бомбардировку.
А положение было не из веселых!
Японская эскадра, перед которой вынуждены были отступить «Новик» и «Аскольд», казалось, поначалу, прошла мимо, направляясь на запад, и скоро скрылась за горой Ляотешана.
Против входа, вне дальности крепостных орудий остался только один крейсер, державшийся почти на месте. Но вот в начале 10 часа утра, между судами, стоявшими в Западном бассейне, внезапно поднялся гигантский водяной столб, и резкий звук, непохожий ни на выстрел, ни на взрыв мины, заставил всех бросить повседневные работы и тревожно оглянуться. Еще и еще…
Скоро выяснилось, что это через Ляотешан ведут перекидной огонь японские броненосцы, крейсирующие от нас в дистанции 8 – 9 миль. Ни одно из крепостных орудий не могло воспрепятствовать им мирно предаваться этому занятию. Очевидно, до войны самая идея о возможности такой стрельбы признавалась недопустимой как в морском, так и в военном ведомстве. Иначе на берегу несомненно были бы построены соответственные батареи, а на эскадре существовала бы соответственная организация.
Адмирал Макаров во время самой бомбардировки приказал немедленно же приступить к ее разработке, но конечно это сложное дело – разбивка всего окружающего пространства на квадраты, выбор вспомогательных точек прицеливания, устройство наблюдательных станций и создание системы условной сигнализации – не могло быть выполнено в несколько часов. Для этого потребовалось несколько дней, и невольно напрашивался досадный вопрос: что же думали до войны?
Замечательно, как повторяется история. В турецкую кампанию к ружьям нашей пехоты приспособляли, собственными средствами изготовленные, деревянные прицелы для стрельбы на дальние дистанции, прошло 25 лет, и вот – мы вынуждены, тоже своими средствами, наносить деления на прицелы наших пушек для стрельбы на дистанции, признававшиеся чрезмерными. К тому же на иных судах организация такой стрельбы оказалась вовсе невозможной, потому что самые орудийные станки не были рассчитаны на «чрезмерные» углы возвышения!
У японцев, по‑видимому, не только станки и прицелы удовлетворяли всем требованиям, но и личный состав был хорошо обучен. Снаряды ложились очень недурно, а ведь одного такого, упавшего сверху (они падали под огромным углом к горизонту), достаточно было, чтобы вывести из строя любой броненосец.
Итак, неприятельские броненосцы беспрепятственно маневрировали к югу от Ляотешана и, приходя в определенную точку, не торопясь, как на ученье, разряжали по нам свои 12‑дюймовыя пушки, а находившаяся под расстрелом крепость и эскадра – безмолвствовали.
Казалось бы у последней было еще одно средство избавиться от такой тяжелой и обидной роли – выйти в море, но… владея 7 лет Порт‑Артуром, мы к началу войны не только не сумели закончить широко разрекламированного углубления его внутренних рейдов, но даже и самый выход в море был доступен большим судам только в полную воду.
Во время отлива боевые суда эскадры были заперты в гавани самым непобедимым врагом – мелководьем. 26‑го февраля малая вода в Порт‑Артуре приходилась около 9 ч. утра, и вот почему именно этот момент японцы избрали началом своего первого опыта бомбардировки с моря.
Случалось ли вам, в тяжелом сне, чувствовать, как на вас надвинулось, над вами нависло что‑то страшное, роковое и в то же время легко отвратимое, если бы вы были свободны в своих действиях, сила, которой вы могли бы с успехом противопоставить свою силу, если бы это было в вашей власти?… Но вы ничего не можете; все ваши чувства как будто парализованы, только мысль работает, но и ее вы стараетесь заглушить, потому что вся она сосредоточилась на одном неразрешимом вопросе: пронесет или не пронесет?…
Приблизительно такие ощущения переживали мы 26 февраля, стоя под расстрелом.
Я намеренно употребил это слово «расстрел», как наиболее ярко характеризующее наше тогдашнее положение. Это не была бомбардировка. Бомбардировка – тот же бой. Правда, осаждаемый, обыкновенно находится в более тяжких условиях, нежели осаждающий, и несет большие потери, но все‑таки не лишен возможности защищаться. Для самочувствия участников боя важны не конечные его результаты, а сознание возможности ответить ударом на удар. Здесь же, с одной стороны – была просто учебная стрельба, вполне безопасная, даже обставленная всем возможным комфортом, а с другой – люди, изображавшие собою живые мишени.
Это было первое мое боевое крещение, но я не стану утруждать читателей передачей того, что я думал, чувствовал. В нашей литературе после войны оказалось столько охотников анализировать и печатно поведать публики свои ощущения под огнем, что мои, пожалуй, будут совсем лишними. Ограничусь описанием событий и наблюдений над окружающими, которые я заботливо заносил в свою записную книжку.
Не берусь судить и догадываться, как отнесся бы личный состав эскадры к «расстрелу» 26 марта недели две тому назад, думаю однако, что подъем духа, вызванный прибытием Макарова и в особенности недавний, описанный мною, эпизод переноса «флага» на «Новик» имели огромное значение.
Конечно не только на «Амуре», но и на любом броненосце не было такого уголка, где можно было бы считать себя в безопасности от 12‑дюймового снаряда, свалившегося чуть ли не с неба, но даже и обыкновенный борт или непроницаемая переборка служили уже достаточной защитой от мелких осколков тех снарядов, которые рвались по близости. Вывод отсюда довольно ясный – следовало бы прекратить всякие работы и занятия и всем спрятаться вниз.
Однако ни на одном корабле так не поступили. Я говорю, разумеется, о тех кораблях, за которыми мог наблюдать, но в Западном бассейне мы стояли на бочках так тесно, что между линиями промежутки были меньше 100 сажен, а между кораблями той же линии – от 20 до 30 сажен, и наблюдать приходилось весьма многих; притом же паника так заразительна, что если бы и вне нашей видимости кто‑нибудь поддался ей – это моментально передалось бы массам. Ничего подобного не было. На судах и в порту жизнь шла своим обычным порядком. Казалось, что, признав невозможность сопротивляться, все молчаливо решили делать вид, что не замечают падающих снарядов, не обращают на них внимания. Трубы мастерских порта выбрасывали к небу клубы дыма и пара, портовые баркасы перетаскивали баржи и плавучие краны, сновали взад и вперед паровые катера, то в одиночку, то с гребными шлюпками на буксире.
В 10 ч. утра, как обычно, паровой катер повез рабочим партиям, отряженным для устройства батарей на сухопутном фронте, обед, исполнил поручение и вернулся, но когда пристал к трапу, то одного из прислуги вывели под руки
‑ «Что такое?»
‑ «Так что, Ваше Высокоблагородие, еще как туда шли, „она“ близко вдарила» – докладывал старшина, – «и значит задело Харченку, но только в мякоть. Пощупали: кость цельная, ногой действует. Сам сказывал: „для че ворочаться, только щи команде доставите холодные, и ругаться будут“, а мы его в лучшем виде перевязали.»
По счастью рана оказалась несерьезной.
Перед командным обедом (или нашим завтраком), около 11 ч. утра, неприятельские снаряды стали ложиться особенно удачно.
Я стоял на верхнем мостике «Амура», когда один из них ударил в «Ретвизан» (между его кормой и нашим носом было не больше 20 сажен). Снаряд только задел его левый борт, близ трапа, разорвался, разнес две шлюпки, стоявшие у борта, одну из них зажег и осыпал осколками тут же находившийся портовый буксирный и водоотливной пароход «Силач».
‑ Счастливо отделались, – подумал я, – сажени 2‑3 правее и угодило бы прямо в кормовой бомбовый погреб.
Однако на броненосце что‑то усиленно забегали. Вот он отдал носовые швартовы, с помощью «Силача» развернулся вправо и выбросился на отмель носом, который заметно для глаза садился все глубже. Впоследствии выяснилось, что взрывом снаряда повредило кессон, подведенный под пробоину.
Не прошло и нескольких минут, как новый снаряд ударил его в правый борт (теперь обращенный к югу), близ ватерлинии, под кормовой башней. Броня выдержала, и когда разошелся столб дыма и водяных брызг, мы увидели на месте удара только бурое пятно. Пробоины не было.
‑ «Не везет „Ретвизану“!» – промолвил стоявший рядом со мной вахтенный начальник.
‑ «Так что кушать подано!» – доложил внезапно появившийся старший вестовой.
Я спустился в кают‑компанию.
Завтрак прошел очень оживленно, оживленнее даже, чем обыкновенно. Шутили, пересмеивались. Откровенно говоря, я не предполагал, что за нашим столом может вестись подобная беседа, вся пересыпанная блестками истинного юмора. Давно уже не приходилось сидеть в таком милом обществе, принимать участие в таком интересном разговоре.
‑ «Зря снаряды тратят! Все равно, что в пустое место!»
‑ «Говорите pro domo sua, – надменно заявил старший артиллерист, – я себя отнюдь не считаю за пустое место, и если бы японцам удалось меня ухлопать, то это конечно стоит 12‑дюймового снаряда, и даже не одного!»
К концу завтрака организовалось своеобразное petit jeu d'esprit. В наружных дверях поставили вестового (кают‑компания помещалась на верхней палубе), и тотчас после взрыва снаряда желающие высказывали свое мнение, куда он попал: в воду, на берег, вправо, влево, спереди, сзади и далеко ли? Руководствовались характером и интенсивностью звука. Всякая попытка выглянуть в окно останавливалась энергичным возгласом: «не передергивать!»
Доклад беспристрастного свидетеля – вестового – разрешал пари.
«Взирая на беспечную веселость сих героев, из угрозы смерти создавших себе невинную забаву, можно ли было не воскликнуть в сердечном умилении: такова сила любви к родине!» – так сказал бы Карамзин, а я записал в свой дневник: «какова сила человеческого самолюбия (или тщеславия?) во время взвинченного подходящим словом или поступком! Не будь здесь Макарова, и эти же люди, прикрываясь свыше данным лозунгом „беречь и не рисковать“, были бы способны прятаться за траверзами, построенными из мешков с углем. А теперь они бравировали друг перед другом, ревниво оглядывались на соседей – не подметит ли кто‑нибудь хоть мимолетной тени беспокойства на их лице, дружески подсмеивались над молодыми матросами, кланявшимися перед шуршащими в воздухе осколками. И этим „низкопоклонникам“ было стыдно. Они оправдывались тем, что „невзначай“, „не подумал“, „само вышло“…
Беспредельна сила могучей воли, умеющей подчинить себе волю других! Да, но только в том случае, когда эта единая воля сама всецело отдалась служению идее, объединяющей массы, покорные ей „не токмо за страх, но за совесть… “
Завтрак приходил к концу. Мы пили кофе. Я невольно и от души смеялся над негодованием старшего механика, который, несколько туговатый на правое ухо, все звуки естественно относил к левой стороне и все время проигрывал, чем возбуждал неудержимую веселость мичманов, остривших, что если бомбардировки будут хоть по два раза в неделю, то вино к столу будет подаваться „механически“.
Неожиданный удар, такой резкий, что запрыгала по столу и зазвенела посуда…
Я схватил фуражку и выбежал на палубу. По счастью, обошлось благополучно. Снаряд упал и разорвался саженях в 10 от нашего левого борта, против переднего мостика. Осколками сделало нисколько дыр в шлюпках, вентиляторах, кое‑что перебило на мостике, но никого не задело. Огонь по‑видимому снова был направлен на нашу линию. Следующий снаряд лег почти вплотную к нам, но не разорвался. Только поднятый им водяной столб целиком обрушился на палубу, угостив холодным душем группу собравшихся здесь матросов.
Взрывы хохота и веселых окриков…
‑ „Получил японскую баню? – Водой не то, что осколком! – Плевать на твой осколок – новую рубаху испортило! – Хо‑хо‑хо! За рубаху опасается! Лоб – тот всякий осколок выдержит! – Не всякий осколок в лоб!“ – гудела команда.
‑ „Расходись! Честью говорю: расходись! – сердился боцман, – сказано: лишним наверху не быть! Укройся!“
‑ „Лается тоже! А сам с „господами“ на мостики маячит! Куды от „нее“ укроешься? На чистоту лучше? – „Борода“ то, чего, утресь, сделал? Верно, что! – пропадай моя голова, зато пример покажу! – Так‑то! – А он – укройся!“ – ворчали в расходившихся кучках.
Вот разорвался снаряд впереди и влево от нас, под самой кормой „Дианы“. Там забегали люди, заработали пожарные помпы. Другой „крякнул“ у борта „Казани“, стоявшей позади нас.
‑ „Чуть‑чуть не попал! Хорошо что „чуть‑чуть“ не считается“ – сострил кто‑то.
Однако с „Казани“ семафором просили прислать врача (их собственный был болен), значит были раненые.
Один „чемодан“ угодил в бруствер мортирной батареи Золотой горы.
Около часу пополудни, когда прилив был в половине и эскадра могла бы начать свой выход в море, японцы удалились. Благодаря Богу, серьезных повреждений на судах не было. Потеряли убитыми и ранеными на эскадре около 30 человек.
Могло бы быть много хуже. Суда эскадры и порта, военные и коммерческие транспорты были так тесно скучены в бассейнах, что свободная поверхность воды вряд ли и в два раза превосходила площадь, занятую палубами кораблей, находившихся под расстрелом.
Надо было что‑то делать!
И я отправился в штаб Макарова… Не знаю! Сделал бы я тоже самое, если бы Флотом и Эскадрой продолжал командовать В.? „Не рисковать! Не высовываться!“ – и так мне могли бы припомнить подрыв „Енисея“… но всё изменилось. Мог ли я трусить?»

Первым, кого встретил в штабе Макарова Степанов – был мичман Б., известный острослов…
«Что скажете, о сегодняшнем казусе? Каково?»
«Да…
Не скучно ль это? – Сидеть и ждать,
Когда в тебя начнут бросать,
Издалека, тяжелые предметы…»
«Ха‑ха, смешно‑с… как это Вы про японские чемоданы – тяжёлые предметы… обязательно расскажу в кают‑компании…» – и командир «Амура» прошёл в кабинет Макарова…
А мичман, глядя ему след, недоумённо пожал плечами:«Вообще, я это про свою тёщу написал, которая в меня за завтраком тарелку швырнула… то‑то я удивился, что про этот казус уже и на Эскадре знают!»
… Степан Осипович внимательно рассматривал принесённую Степановым карту… Никаких сомнений в том, что это – авантюра – у него не было. Более того – авантюра весьма опасная и дорогостоящая. Потому как оборудование минных банок на пути японцев, которые завтра непременно вновь придут для обстрела перекидным огнём города – напоминало описание дворником Ахметшиным Первой Всероссийской Торгово ‑Промышленной лотереи 1898 года:«Берём ложкам пшена, кидаем в вёдрам вода, палкой мешаем, вилкой ловим…»
Во‑первых, было непонятно, где именно выставлять минные банки – проложить точные курсы японцев никто не догадался…
Во‑вторых, глубины! Длины минрепов на реальных курсах японцев – просто могло не хватить, а ставить мины под берегом – это всё равно что искать потерянный ключ под фонарём, потому что там светлее…
В‑третьих, лишних мин просто не было! Когда‑то прибудут обещанные Государем…
Но…«Задробить» проявленную инициативу – Макаров считал преступлением. Потому что офицер – пришёл сам, и этот офицер был готов выйти в море на бой с врагом… сегодня погасишь такой порыв, а завтра? Пойдут ли за тобой офицеры и матросы? Когда ты их поведёшь в последний и решительный бой?
Мин – жалко… ну пусть выставит штук пятьдесят… как раз на два десятка минных банок… может, и налетит какая‑нибудь «Чихао»… чем чёрт не шутит…
«Согласен, голубчик… только вот будьте пожалуйста, предельно осторожны…»
… Около двух часов ночи «Амур» вышел на минную постановку. Это был второй выход Степанова в эту войну – и шанс реабилитировать себя он упускать был не намерен. Перед выходом поэтому мухой слетал к «бакланам» – береговым армейским артиллеристам, на Золотой горе опрокинул стопочку с командиром сигнального поста… Просто вываливать мины в чёрные волны – он был не настроен!
… С тихим лязгом продвигались мины одна за другой… Над морем шёл мелкий дождь, низкие тучи скрывали видимость… и поэтому Степанов всё‑таки выставил падающие с кормы «Амура» рогатые шары вовсе не там, где планировал… а гораздо мористее…
Опускаясь на дно, стопоры минрепов отдавались, и вьюшка, разматываясь, позволяла минам всплывать – увы! Слишком большая глубина! И поэтому мины замирали слишком глубоко – совершенно безопасно для японских кораблей…
Около четырёх часов утра, «Амур», никем не замеченный, вернулся в гавань… и то хорошо, что без потерь и происшествий.
На следующее утро, погода стояла великолепная. Ясное небо, температура +2, 5 Реомюра; ни волны, ни зыби; чуть тянул слабый ветерок от SW.
Прямо на юг, очень далеко, милях в 10‑12, чуть обрисовывались над горизонтом трубы и мачты японцев. Можно было, однако же, разобрать, что это броненосцы и броненосные крейсера, двумя отрядами приближавшиеся к Порт‑Артуру. На юго‑восток, много ближе, виднелись «собачки». Впереди и около них суетились отряды миноносцев.
В 8 ч. 45 м. броненосцы, приблизившись миль на 8, повернули на запад.
В 9 ч. 35 м. броненосцы, как и прошлый раз, начали свои рейсы к югу от Ляотешана, в определенном пункте разряжая 12‑дюймовки по Артуру. Надо думать, они немало удивились, убедившись, что этому занятию уже нельзя предаваться безнаказанно.
Им отвечали. Стреляли из бассейнов «Ретвизан», «Пересвет» и «Победа». Наши имели теоретически даже некоторое преимущество, потому что японцы стреляли на ходу, по площади, а у нас броненосцы стояли на строго определенном месте и вели перекидную стрельбу, как сухопутная батарея, руководствуясь беспрерывными указаниями с наблюдательных пунктов.
Однако, кроме некоторого беспокойства, слабо организованная и дурно управляемая стрельба русских японцам не принесла…
Решив, однако, сменить боевой курс – японский командующий приказал поднять оговоренный флажной сигнал…
Как на учениях в Токийском заливе, две «собачки» завели за корму длинные тросы, и начали протраливать новый район… они могли бы этого не делать! Потому что их импровизированные тралы проходили беспрепятственно над бесполезно выставленными русскими минами…
… Владелец Коломенской фабрики тросов (станция Голутвин Московско‑Рязанской железной дороги, основана в 1773 году) исповедовал извечный принцип:«Казна – как бесхозная корова! Её только ленивый не доит!»
Поэтому при изготовлении казённого заказа, почёсывая великолепные пейсы, он внушал своему приказчику:«Слюшайте сюда, Моня… мало ли што эти гои написали в своих бумажках? Восемнадцать прядей, восемнадцать прядей… Азохан вей! Ежели я буду ставить за эти деньги восемнадцать прядей, то мине лично понадобится девятнадцатая, чтобы удавиться, как тому Иуде из Кариота… ой, да не будьте Ви, как дитя! Чуть‑чуть потоньше, чуть‑чуть пожиже…»
А как Вы думаете, от чего всплыла мина, погубившая «Енисей»? Вот от того же, что минрепы просто не держали…
Не удержали они – и на этот раз…
… На мостике «Микасы» адмирал Того рассматривал в подзорную трубу выход из гавани Артура… не появится ли и на этот раз сумасшедший русский адмирал? Хотелось бы! Интересный противник… встретиться бы с ним в бою, разгромить, взять в плен – а потом предать почётной, мучительной смерти!
«Флаг‑офицер! Поворачиваем на курс три…»
… Катастрофа развивалась своим неторопливым порядком… дно броненосца коснулось свинцового колпачка одной из стремительно всплывающей связки мин, смяло его, как скорлупку куриного яйца… лопнула склянка с жидкостью Гренэ и залила батарейку… электрический ток раскалил мостик платино‑игольчатого запала… пироксилиновый заряд сработал, от чего сдетонировали две другие мины… образовавшийся пузырь раскалённых газов рванулся во все стороны – в том числе и вверх – проломил первое дно, прошёл междонное пространство, проломил второе дно, проломил палубу – и там, глубоко в низах, далеко под ватерлинией – вторгся в заботливо сберегаемый зарядный погреб «Микасы»…
А заряды хранились – по английски, в шёлковых картузах… разумеется, надёжнее немецкая система – в латунных гильзах… но только шёлка в Империи Ниххон благодаря китайской принцессе, перевёзшей в высокой причёске куколки шелкопряда в подарок японскому принцу – было относительно много, а вот лишней латуни – не было совсем!
На мостике броненосца заметили, как из носовой башни вдруг рванулся столб чёрного дыма, подсвеченный жёлто‑оранжевым… как будто орудия произвели залп… а потом – там, глубоко внизу – бушующее, всё сжигающее на своём пути пламя прорвалось к снарядному погребу…
Взрывчатое вещество в виде плотной мелкозернистой массы, получаемой из пикриновой кислоты. Вот что такое Симосе…
Симосэ стала применяться с 1893 года, использовалась практически по всех видах боеприпасов. К началу Русско‑японской войны все современные артиллерийские системы крупнее 76‑мм калибра получили бронебойные и фугасные снаряды с пикриновым снаряжением, шрапнель и болванки из боекомплектов исключили. Причём и 12‑дюймовые бронебойные производились в Японии. Старые снаряды сохранили только для старых пушек.
Использование «пикринки» в бронебойных снарядах повергло англичан в глубокое изумление. Ещё больше удивили их японские разъяснения причин такого решения. Оказалось, что исключительно «шимозное» снаряжение было принято из расчёта ведения решительного боя на дистанции 3000 ярдов, когда можно выбирать на корабле противника слабо защищенные места (ничего не напоминает?).
Атташе сделали вывод, что бои на дальних дистанциях стали для японцев не меньшим сюрпризом, чем для русских. Что же касается сомнительной бронебойности такой конструкции, то «по утверждению профессора Шимосе, пробитие и взрыв будут происходить одновременно».
Боевой опыт первых месяцев войны показал несостоятельность концепции. Пикриновые бронебойные снаряды вызывали массу нареканий со стороны морских артиллеристов. В феврале 1904 г. английский военный агент Джэксон сообщал в Департамент морской разведки, что японские офицеры в один голос твердят о непригодности существующих бронебойных снарядов и хотят получить в свои погреба «нормальные». Под «нормальными» предполагались снаряжённые порохом. «Но когда они будут изготовлены – неизвестно».
«Микаса» нормальных снарядов так и не дождалась…
Адьютант адмирала вспоминал, что катастрофа происходила совершенно бесшумно!
Сначала приподнялась, как крышка кипящей кастрюли, горизонтальная броня передней башни… потом спереди неё, около шпилей, верхняя палуба набухла чудовищным пузырём – который тут же и лопнул! И из огромной пробоины, как из жерла вулкана Иводзимы, извергся огненный поток раскалённых газов…
Огненная туча накрыла мостик… лейтенант рухнул на палубу, инстинктивно, как учил его старый дедушка, зажмурился и крепко прижал к лицу ладони рук, задержав дыхание… когда нестерпимый жар спал – он отнял руки от лица (обратная сторона кистей была покрыта пузырями ожогов) и превозмогая боль – огляделся… по мостику метались сгорающие заживо люди… у него самого тлела тужурка на спине… но тут же ледяная волна, накатывающаяся на проваливающейся носом броненосец – загасила тлеющую ткань и мимоходом смыла его за борт… и всё это без единого звука.
… После войны вышедший в отставку глухой ветеран смог существовать только на гонорары от публикаций своих воспоминаний, к сожалению их хватило ненадолго. Поздней осенью 1913г на насквозь промерзшем вокзале Хиросимы нашли обмороженный труп бомжа с лейтенантским погоном во внутреннем кармане лохмотьев, бывших когда‑то костюмом европейского стиля.

… Карл Фридрихович, верный ученик майора фон Николаи, раскрыл переплетённый в тиснёную кожу том лютеранской Библии и, посматривая в «Книгу Судей Израилевых», стал выводить стальным патентованным пёрышком (номер восемьдесят четыре) аккуратные цифирьки на жёлтом телеграфном бланке:«Хлопок 1428, Рис длиннозернистый, очищенный 2112, сизаль 7424…» окончив свой труд, он позвал мальчишку‑китайчонка, вручил ему точно рассчитанную сумму – чтобы осталось ровно два пфеннига на чай, и с удовлетворением откинулся на спинку плетённого кресла. День, вероятно, прошёл не зря… интереснейшую книжку, всё же, написал этот лягушатник… и открыв аккуратно заложенную страничку, старый холостяк погрузился в мир профессора Айронакса и гарпунёра Нэда Лендса…
На почте оберпостмайстер Шульце с уважением принял телеграмму:«Вот – великий труженик! Каждый день посылает биржевые котировки. Не зря ест свой хлеб!» Поскольку на телеграмме стояла пометка «Блитц», Шульце, не доверяя никому – сам сел за передачу…
… В Вейхайвее, как ни странно, тоже оказалась точно такая же Библия… и английский военный агент тоже, в силу необъяснимой случайности, открыл её на той же странице…
«Срочно. Юстас‑Алексу. По сообщению Источника, в Порт‑Артуре русскими спущена на воду подводная лодка „Matrosen Koshka“. Цель подводного судна – атаковать блокирующие японские корабли. Прошу санкционировать дополнительные денежные выплаты для Источника»
«Алекс‑Юстасу. Сообщите технические характеристики русского подводного судна. В тратах не стесняйтесь. Вам переведено сто фунтов на дополнительные расходы».
А вы говорите, что литературным трудом – прожить невозможно!

Самое же забавное в этом анекдоте то – что механик Балтийского судостроительного завода Налетов действительно показывал в этот день Макарову чертежи разработанного им подводного миноносца… Только вместо «Матроса Кошки» (это всё‑же для Черноморского флота больше подходит) Налетов хотел назвать своё творение «Порт‑Артурец».
Макаров внимательно слушал его – почёсывая бороду… ещё один безумный авантюрист! Хотя… ДЛЯ СЕБЯ лично он, вроде, ничего не просит? Значит, пусть попробует… использовали же мятежники почти полвека тому назад какое‑то подводное судно, и даже вроде потопили корвет федералистов «Хаусатоник»?
Да даже ежели ничего у него не получится… сам факт постройки судна заставит японцев держаться подальше от Артура… а если бы как‑то известить об этом японцев… впрочем, что за проблема?
«Изрядно, голубчик… а Вы знаете что… поговорите‑ка с редактором „Нового Края“ Янчевецким! Пусть об этом статеечку напишет…»
‑ «Так ведь… „Новый Край“ японцы в Инкоу выписывают!»
‑ «Вот и хорошо! Пусть и они почитают, им полезно… расширять кругозор. Только Вы уж отметьте, что Ваш подводный миноносец УЖЕ действует. Смекнули?»
В этот момент на столе зазвонил телефонный аппарат… Макаров взял слуховую трубку, прижал ея к уху, подул в отделанный красным деревом и сияющей латунью микрофон:«Фу‑Фу… то есть аллё! Это кто? Золотая гора? Слушаю… КАК ВЗОРВАЛСЯ! Еду немедленно!»
Макаров швырнул на стол громко брякнувшую трубку и с глубоким чувством произнёс:«Ай да Степанов, ай да рассукин сын! Золотое оружие! Нет, мало! Георгия ему! Не утвердит Государь – свой с груди сниму!!»
Сорвав с места своё могучее тело, адмирал, мигом забыв про Налетова, рванулся к выходу…
… Дежурным кораблём в этот день была «Диана»… совершенно неуважительно именуемая вместе со своим систер‑шипом «Палладой» – «Дашка и Палашка»…
Невдалеке, у Тигрового Хвоста, стоял на якоре «Гиляк».
Ночь прошла спокойно – опустился легкий туман, и японцы скрылись из вида. Около полуночи «Амур» выбежал на рейд, исчез во мгле… Прошло немного более двух часов, и он благополучно вернулся. Возвращаясь, сообщил «ратьером», что «принимал весьма явственно японские телеграммы, но никого не видел». Была надежда, что, значит, и его не видели. Особенно важным являлось то обстоятельство, что с берега, совершенно нельзя было определить, куда он ходил…
На Эскадре никто уже не удивлялся той изумительной осведомленности, которую проявляли японцы, с уверенностью ходившие между поставленными нами заграждениями, никогда на них не натыкаясь.
Очевидно, среди китайского населения Квантуна у них имелись не только простые шпионы, но и опытные штурмана, наносившие на карту каждое движение наших судов. Впрочем… мог быть и другой путь – добыть копию секретного предписания. Пожалуй, это было проще…
Утром офицеры, как обычно, сидели за завтраком в кают‑компании, когда с вахты доложили, что появилась японская эскадра. Никто не шевельнулся, – так и полагалось, согласно последним принятым решениям…
Вдруг наверху послышалась беготня, восклицания и затем какой‑то стихийный рев, проникший до самых трюмов, откуда, как слышно было по топоту ног о железные трапы, все мчались на палубу…
«Японец! На мине!» – выкрикнул вместо доклада унтер‑офицер, присланный с вахты…
Что творилось наверху!… Люди лезли на ванты, на мачты, стараясь подняться как можно выше, надеясь увидеть что‑нибудь своими глазами… Старший артиллерист, забыв ревматизм, бежал на марс, мичмана громоздились под самые клотики…
Внезапно на Золотой горе, на окрестных возвышенных батареях с новой силой вспыхнуло «ура»!…
«Потонул!» – ревели засевшие под клотиками мачт.
Им даже не сразу поверили… Но вот повсюду замелькали семафорные флажки, на мачте Золотой горы взвился сигнал: «Японский броненосец затонул». Сомнения не было.
«На рейд! На рейд! Раскатать остальных!» – кричали и бесновались кругом…
Согласно приказа Макарова, пары были разведены еще в 5 часов 45 минут…
Расклепав якорную цепь, «Диана» – величаво и совершенно по‑царски неторопливо – развернулась в проходе и стала набирать скорость… Ещё позавчера – никто бы на это не решился!
Проходя мимо канонерки, увидели, как на «Гиляке» выбирают якорь…
О «Диане» можно было сказать одно.
Это был продукт отечественного судостроения.
Упаси Боже – автор патриот… ну вот почему – беря за прототип удачный иностранный образец, получаем то, что мы видим? «Новик» и «Жемчуг», например…
Прототипом этого крейсера был превосходный английский крейсер «Talbot»…
«Диана», превосходя его водоизмещением, должна была нести две 203‑мм пушки в оконечностях, и восемь шестидюймовок… но мы знаем точно, кому надо сказать спасибо! С учетом пожеланий главного начальника Флота и Морского ведомства великого князя Алексея Александровича вооружение в конце концов составило восемь 152‑мм и 20 штук 75‑мм… без щитов! Зато получили солидную экономию, в 9, 6 тонны (не в 96 тонн, а именно в девять целых шесть десятых).
А всё одно – даже на мерной миле «Диана» не смогла превысит скорость в 19 узлов… а уж после перехода на Дальний Восток…
Так что… ни удрать от серьёзного врага, ни догнать быстроходную добычу… богиня охоты! Истребитель торговли. Ага. Кстати, немецкой постройки «Аскольд» заявленную скорость в 23 узла уверенно превысил. И это при гораздо более сильном вооружении и лучшем бронировании… и стоил он в полтора раза дешевле.
Хуже всего было то, что придя в Артур, корабль был тут же переведён в вооруженный резерв. Из экономии! И стала «Диана» плавучей казармой.
В ночь нападения корабли эскадры стояли на якорях на внешнем рейде Порт‑Артура. «Паллада» и «Диана» располагались в самой южной, а соответственно наиболее уязвимой при нападении со стороны моря кильватерной линии судов. Дежурная «Паллада» освещала горизонт прожекторами, из‑за чего и оказалась одной из главных целей торпедной атаки японских миноносцев. Две первые торпеды прошли под кормой, третья, шедшая почти по поверхности, ударила в левый борт между 68 и 75 шпангоутами, остальные четыре не дошли до крейсера.
За продольной переборкой находился погреб 75‑мм снарядов, и кто знает, что было бы… если бы японский торпедист не забыл бы снять с взрывателя торпеды предохранительную чеку…
И теперь экипаж крейсера решил вновь испытать военное счастье…
В «Диану» первый снаряд попал через пятнадцать минут… убивший трех матросов и тяжело ранивший четырех (один вскоре умер) и легко – двоих. При этом он срезал носовую шлюпбалку гребного катера, повредил сам катер, изрешетил осколками кожух носового кочегарного отделения, дымовую трубу, вентиляционные дефлекторы, кронштейн прицела у одного из 75‑мм орудий.
Осколками второго разорвавшегося снаряда пробило фальшборт и легко ранило двух человек.
При взрыве третьего – осколками пробило вентиляционный дефлектор и в трех местах фальшборт у одного из 75‑мм орудий среднего плутонга.
Еще один снаряд ударил в стрелу Темперлея, раскрепленную по‑походному на кожухе кочегарного отделения. Место взрыва, усиленного детонацией 11 патронов, лежавших в беседке, окутал густой черный дым. Погибли пять моряков, 20 было ранено.
Одновременно еще один снаряд ниже ватерлинии пробивает в корме правый борт корабля. Жертв и пострадавших не было, но на протяжении от 103 до 112 шпангоутов вода быстро заполнила бортовые отсеки, расположенные между скосом броневой палубы и платформы над ней.
Командиру в боевую рубку сообщили, что из‑за произошедшего внутри корабля взрыва настил платформы вспучило и его швы разошлись, вода обильно просачивается в помещения лазарета, расположенного на платформе. Для сохранения остойчивости пришлось пойти на затопление симметричных отсеков левого борта, а аварийная партия подкрепила бревнами в районе пробоины скос броневой палубы снизу и платформу над ним сверху.
Было уже не до шуток – но командир крейсера, капитан 1‑го ранга Адольф Алоизович барон фон Ливен, как чисто русский человек, отступать не привык…
Не смотря на то, что крейсер горел – он приблизился к тому месту, где, створившись, лежали в дрейфе японские корабли, поднимавшие что‑то с воды, и приказал дать торпедный залп из носового минного аппарата… а когда поворачивал на обратный курс – ещё и из бортового.
Вероятность попадания на такой дистанции не превышала ОДНОГО процента.
Но она всё же не равнялась нулю… и над кормой одного из японских броненосцев поднялся столб воды! (Примечание. Автор честно бросал карандаш с нанесёнными на грани вероятностями попаданий… )
Ну, вот теперь можно было и отходить… не тут‑то было! Разъярённые японцы вцепились в «Диану», как волки в лося…
Крейсер шёл буквально через лес водяных столбов, поминутно по броневой палубе звенели осколки… капитан, раненый в бок, бесстрашно грозил японцам пробитым жестяным рупором…
И в эту минуту к месту боя подоспел «Гиляк»…
Невеликий кораблик, вооружённый всего лишь одной 120‑мм пушкой и пятью 75‑мм противоминного калибра, предназначенный для действия на китайских реках, прикрыл своего старшего собрата дымовой завесой… дав несколько желанных минут передышки.
Сама же канонерка, снабжённая аж двумя рулями, маневрировала как бешеная, постоянно сбивая японским наводчикам прицел… сама ни в кого не попала, но уж и повреждений – кроме осколочных – пока не имела… да ей бы и одного снаряда хватило – броня ‑то палубная аж в полдюйма…
А из прохода, по фарватеру, абсолютно непроходимому из‑за мелководья в это время дня, на помощь выходил «Петропавловск»! Пришвартованный к левому борту «Силач» аккуратно проводил его через узкость…
Громовым «Ура!» отметили русские моряки отход японских броненосных крейсеров… и только после этого на искалеченной осколками фок – мачте «Гиляка» взвился флаг адмирала Макарова…
… После того, как изувеченная «Диана» с потушенными с помощью мощных пожарных стволов «Силача» пожарами вошла в Западный бассейн, Макаров, приветствуемый восторженными криками команд, сошёл на стенку порта… Встретившийся ему Витгефт что‑то пытался говорить об осторожности, но Степан Осипович только рукой махнул…
‑ «Теперь же! Ни минуты не медля! Покуда японцы не очухались! Необходимо подготовить к прорыву в Циндао „Ангару“!»
‑ «Как?! Яхту „Ангару?!“»
«Ангара» (бывшая «Москва») – один из лучших пароходов Добровольного флота – была принята под военный флаг перед самой войной. На нее поставили артиллерию (шесть 120‑мм и восемь 75‑мм пушек), грузовые трюмы засыпали углем, назначили сборную команду с разных судов, переменили название, и вспомогательный крейсер был готов.
Но… роскошный пассажирский лайнер приглянулся Наместнику… за несколько дней до начала военных действий он посетил «Ангару» и наметил ее, как яхту, предназначенную для него и его штаба в случае необходимости проследовать куда – нибудь морем.
Принимая во внимание, что в военное время штаб наместника достигал числа 93 человек (адмиралов, генералов, штаб – и обер‑офицеров и чиновников), действительно, «Ангара» являлась для этой цели кораблем, наиболее подходящим. Двенадцать тысяч тонн! Есть где разгуляться!
Предполагалось даже совершенно закрыть все помещения I класса и держать их в полной неприкосновенности для будущего высокого назначения, a командира и офицеров поселить в скромных каютах судового состава.
Впоследствии, когда выяснилось, что эти каюты необходимы для помещения в них кондукторов, устройства канцелярии и малых складов тех артиллерийских, минных и шкиперских материалов, которые нужно всегда иметь под руками, последовало разрешение командиру и офицерам пользоваться некоторыми помещениями I класса, но с наказом: ничего не испортить.
‑ «Что ж это? – ворчали иные офицеры, – или в штабе думают, что мы никогда не ездили на пароходах в I классе? Боятся, что перебьем зеркала и мебель переломаем? И потом в раковины насрём?»
Из воспоминаний лейтенанта фон Бринка, «Курсом – к победе!», Москва, Типография Сытина, 1937 год: «Когда передо мною открыли запертые салоны promenade deck'а и cabines de luxe, я прямо ахнул: они были битком набиты креслами, стульями, легкими диванами, столами, столиками… Тут же возвышались груды ковров, занавесок…»
‑ «Как можно? Ведь это – готовый костер.»
‑ «Приказано было, – пояснил сопровождающий меня ревизор, – для сохранности, на случай поездки наместника и его штаба.»
На меня вдруг пахнуло чем‑то далеким, полузабытым… Почему‑то вспомнилась гимназия, учебник истории Иловайского и захваченные на поле марафонской битвы цепи, которые Ксеркс, царь персидский, предусмотрительно заготовил для греков, имеющих быть плененными…
Что касается других работ, в которых требовалось содействие порта, то каждый любитель строго заведенного порядка несомненно пришел бы в восторг от стойкости портовых учреждений Артyра!
Грозa войны как будто вовсе их не коснулась. Как и прежде, от момента подачи рапорта командиром судна, просившим о чем‑нибудь неотложном, насущно необходимом, и до момента дачи соответственного «наряда» терялось дней 8‑10 – на выполнение «портовых формальностей».
Господствoвало такое настроение, словно не Россия воевала с Японией, a подрались между собой какие‑то южно‑американские республики…
Не скрою, был один способ обойти канцелярскую волокиту, способ, практиковавшийся одинаково успешно и в мирное время и не имевший к войне никакого отношения, просьба «по старому знакомству». Мне довелось в этом отношении оказать несколько мелких услуг «Ангаре» по просьбам механика, артиллериста и ревизора.
Помню, однажды, встав вместе с командой в 5 часов утра, набегавшись по пароходу до ломоты в коленях, я позавтракал и только что собирался лечь, заснуть на время отдыха (до 2 часов дня), когда ко мне в каюту постучался механик.
‑ «В чем дело?»
‑ «Простите, что беспокою, но… До зарезу нужно! Уж три дня, как подал рапорт, – и никакого толку! Ведь N. N. вам старый знакомый? – Это в его власти. Не откажите – съездите, замолвите словечко! He для себя прошу!»
Разoчарованный в мечтах об отдыхе, посылая все и всех к черту (механик отнюдь не принимал на свой счет и не обижался), собрался и поехал.
С двух‑трех слов дело наладилось.
Пoкa вестовые и рассыльные бегали с какими‑то срочными записками, я, усталый, недовольный присел к письменному столу приятеля, закурил папиросу и не удержался, чтоб не поворчать.
‑ «Неужто у вас нет какого‑нибудь особого, военного, положения? Так и тяните вашу проклятую канитель!»
‑ «Госyдарь мой, не богохульствуйте! – старый приятель поднял руку, как для присяги. – Небо и земля прейдут, a отчетность не прейдет!»
‑ «Полноте балаганить! Хлопнет 12‑дюймовый снаряд в вашу отчетность – и нет ее; хлопнет в склад – и нет склада!»
‑ «Исполать им! Чего лучше такого оправдательного документа, как дыра от 12‑дюймового! А пока такового не имеется, пожалуйте требуемый законом!»
‑ «Однако же вы сейчас распорядились и без документа…»
‑ «Это совсем другое дело! Это – уважение хорошему человеку! Вы мне сказали: что, как, почему. Я вам верю и вижу, что документ обеспечен, все равно, что в кармане. А без этого… ни‑ни!»
‑ «Так что, будь я не я, не дали 6ы?»
‑ «Пoкa требование не прошло бы все подлежащие инстанции, ни в каком разе!»
‑ «Да если нужно! Понимаете: по условиям военного времени нужно!» – горячился я…
‑ «Порядок требований сверх штата ясно определен.»
‑ «Вы меня просто травите!…»
‑ «Совсем нет, и не злитесь – печенке вредно!» – смеялся приятель.
‑ «Да, что! – вдруг вскочил он. – Вот вам пример! Старка чуть под суд не отдали! Чуть не утопили! А выплыл! Почему? Из‑за бумажки! Знаете: он рапорт подавал о необходимости мер предосторожности? Так вот рассказывают, что как раз заходит он в штаб и спрашивает: – „А что, мой рапорт?“ – Ему показывают. На рапорте резолюция „Преждевременно“. Он его взял… и – в карман. Ему так и сяк, говорят: „Следовало бы пришить к делу“. – А он: – „Чего же, – говорит, – если отказано“. – И ушел. Тогда‑то на это и внимания особенного не обратили, а как пришла беда, да повели дело к тому, что он, дескать, во всем виноват, – так он только похлопал себя по карману… „Хотите, мол, покажу бумажку кому следует?… “ То‑то и есть! Нет, голубчик! Бумажка святое дело! На словах только в любви объясняются! Есть бумажка – чист как голубь. Нет ее – пропал как швед под Полтавой!…»
‑ «Какой цинизм!… А долг службы? Долг перед родиной?… Послушать вас, прямо – тошно!…»
‑ «Эх вы! Знаете сказочку? – Жил‑был маленький мальчик, жил долго, вырос, состарился, а все еще верил, что папа и мама своих детей либо под капустными листьями находят, либо их аисты приносят в нарядных корзиночках… Ну, до свиданья! Когда что нужно будет по моей части – приходите прямо ко мне.»
Хуже было то, что «Ангара» была ещё и разоружена… все 120‑мм орудия были с неё сняты – и отправлены на береговые форты…
‑ «Наплевать! Пойдёт в начале под эскортом „Аскольда“… если напорется на японцев – эти мухобойки не шибко помогут… а в Циндао, думаю, найдётся что‑нибудь посерьёзнее…»
… Из окна дворца на Макарова с ненавистью смотрел царский «дядя»… все заслуги которого перед Отечеством заключались в том, что его мама была царской поблядушкой…
Увидев, что японский броненосец ДЕЙСТВИТЕЛЬНО подорвался, можно было бы предположить, что не воспользоваться ситуацией Макаров просто не может. Не в его это характере – упускать предложенный судьбой шанс…
Да, так бы и было! Однако…
Прилив, господа! Прилив‑с… никто не предполагал, что в низкую воду вообще возможен выход броненосцев из Артурской ловушки, это уж лейтенант Балк на своём «Силаче» проявил нездоровую (зачёркнуто) активность…
Макаров – разумеется, попытался бы выиграть в этой ситуации по максимуму… Но!
Время подготовки броненосцев к походу составляло около четырёх часов… Держать под парами эскадру постоянно? А уголь? Янтайские копи – они на реке Ялудзянь… Где сейчас идут упорнейшие бои.
И, судя по всему, исход этих боёв ‑будет не в пользу Русской Армии…
Так что надо было рассчитывать только на наличный запас угольных складов в Артуре – далеко не безграничный.
Тем более, честно говоря, что Макаров просто не поверил, что у Степанова что‑либо путное получится… слишком мал был запас выставленных мин, слишком велика акватория… и согласился он на предложение командира «Амура» – только лишь затем, чтобы не расхолаживать желание драться… ведь до макаровского приезда Эскадра была, как в воду опущенная – после внезапного нападения японцев и потери «Варяга» и «Корейца».
Другое дело, что можно было бы попробовать атаковать миноносцами под прикрытием «Новика» или «Аскольда»… однако «Новик», как на грех, перебирал машину, на «Аскольде» остудили котлы, чтобы заменить прогоревшие трубки… а миноносцы, по словам Петра Великого, по тревоге поднимались «с московским тотчасом»…
Вот и получилось, что японцев – блистательно – атаковал только барон фон Ливен… и был настолько удачлив, что смог уйти без особых проблем…
…«Послушайте, господа, дайте же мне пройти… ну что это такое, цветы? Откуда? Не иначе, как герань с горшка обстригли… я не барышня, чтоб мне такое презентовали, и даже не козёл! Я такое, извините, не ем‑с…»
Побледневший от потери крови, Адольф Алоизович, слегка морщясь, пробирался через восторженную толпу, встречающую катер с «Дианы» у Мандаринской пристани…
Рядом, по‑самоварному шипя и посвистывая, привалился к стенке паровой баркас… толпа, увидев вымпел, разразилась новым взрывом восторга…
«Ура! Ура нашему Дедушке! Ура Адмиралу!»
Фон Ливен, поправив порванный китель, топорщащийся от засохшей соли, встал во фрунт… но доложить по уставу не смог, так как Макаров сильно – но осторожно, чтобы не потревожить ненароком выглядывающий через прореху наспех перебинтованный бок, прижал его к своей колючей от орденов груди…
«Молодецки, барон! Говоришь, засадил япошке по самые помидоры?!»
«Да я, Ваше Превосходительство, ничего не…»
«Врёшь, врёшь! Вижу, что хочешь сказать! Так их, макак косорылых! Думают, что они молодцы? Этот их микадо, жёлтомордый молодец – только супротив овец, а как на нашего молодца – так и сам овца?! Так, что ли?»
«Да я, Ваше Превосходительство, ничего не…»
«Молодец, братец! Истинно ты Русский богатырь! И, вижу, раненый в бою – с мостика не ушёл, командовал? Изрядно. Подготовь, голубчик, список отличившихся – а матросов в первую голову… о себе же не беспокойся – за Богом молитва, а за Царём служба не пропадёт.»
Лютеранин фон Ливен в некоторых вопросах был крайне щепетилен:«Ваше Превосходительство! Пользуясь случаем, прошу Вас также поощрить корабельного священника, иеромонаха отца Селафаила… Приписанный по боевому расписанию к запасному перевязочному пункту, сей нонкомбатант по боевой тревоге перед началом боя успел обойти верхнюю палубу, окропя святой водой боевые посты, чем способствовал укреплению силы духа у личного состава… а в ходе боя неустрашимо исполнял обязанности санитара, лично перенёс под неприятельским огнём в перевязочный пункт шесть раненых!»
Макаров с сомнением почесал бороду:«Да что я, архирей, что ли? Как же мне его поощрить? Был бы он сестрицей милосердной – я бы его к медали на аннинской ленте представил… а так он – „чёрное“ духовенство… вот что! Отпишу‑ка я в Священный Синод, пусть они себе голову ломают, а от себя лично… он у тебя как… приемлет?»
Фон Ливен, честный – только вздохнул:«Регулярно. И чесноком заедает…»
«Ну, это дело понятное… подарю ему серебряный самовар, с надписью!»
Фон Ливен поморщился…
‑ «А в самовар – смирновской водки нальём…»
Фон Ливен довольно улыбнулся. Приятно что‑нибудь сделать доброе для хорошего человека… хотя, конечно, если бы он ханшин луком не закусывал, был бы ещё лучше…
… Вечер в Артуре закончился грандиозной манифестацией перед домом Макарова… Обыватели, мастеровые Балтийского завода, портовые матросы, солдаты гарнизона – столпились перед крыльцом, и стояли до тех пор, пока к ним не вышел адмирал – после чего устроили ему настоящую овацию… Правда, этого слова они не знали, а просто – подняли своего – теперь уже точно‑любимого, Дедушку на руки, и с песней:
«Выйдет Дедушка Макаров,
Бородою поведёт
И Артурская Эскадра
На японца в бой пойдёт!»
‑ пронесли его до самого причала…
Только, пожалуй, один человек, сквозь зубы, выговорил Макарову – Адмирал Свиты Алексеев…
Впрочем, и штабным было в тот день – не всем весело… мичман Б., известный острослов, получил в ретираде от неизвестных, погасивших свет, по морде – за его mot, что мол, ничего удивительного, у Степанова как выход в море – так каждый раз корабль подрывается…
…«Это не папуас. Это наш прежний командир капитан первого ранга Плаксин от имени русского правительства вручал королю Чулалонгкорну орден Андрея Первозванного и личное письмо Государя Императора Александра III. Капитан же, в свою очередь, был награжден туземным королём орденом Белого Слона II степени, а в кают‑компанию – получил в подарок этот портрет…»
Дипломатия канонерок! Романтическое время колониальных разбоев… когда для подавления «непокорных зусулов» (Примечание. Автор знает, к какому племени принадлежал король Чака. К тому самому, что живёт на реке Тугеле… ), да, когда для обуздания злобных кафров белые нкози посылали большую белую пирогу…
Нет, не похож был русский «Сивуч» на колониальную канонерку… ведь что такое колониальная канонерка? Достаточная мореходность, чтоб из туманного Альбиона доплыть до жёлтой, жаркой Африки… превосходная обитаемость… великолепная отделка капитанского салона, чтобы не стыдно было представителю Королевы принять туземного монарха… а орудия? Ну, пусть будет и орудие… голожопых ниггеров пугать… а главным образом, для церемониальных салютов…
Отнюдь. Может быть, потому, что у России никогда не было колоний?
И «Сивуч», построенный за двадцать лет до описываемых событий – не предназначался для того, чтобы кого‑нибудь пугать… Вовсе нет! Построенный шведским «Бергзундом», этот корабль предназначался для одного – единственного, яростного, смертельного встречного боя в финских шхерах с атакующими британскими броненосцами!
Поэтому на баке, за бронированным бруствером, стояло одно – зато 229‑мм орудие… шестидюймовка на юте, и шесть 107‑мм в бортовых полупортиках предназначались для всякой вражеской водоплавающей мелочи…
Война застала «Сивуч» на ремонте в Инкоу, в здешнем земляном доке… благодаря стараниям русского консула Тидемана (выпускника Лазаревского Института, 22 лет от роду) корабль был спешно – насколько это возможно в Китае – подготовлен к выходу в море…
«А вот идти‑то нам и некуда…» – кавторанг Стратонович Александр Николаевич сидел вместе с Тидеманом в тесной командирской каютке…
‑ «Впереди – японские корабли, блокирующие Инкоу… позади – пусть широкая, да с большим течением и на глазах меняющимся фарватером река Ляохе, с глубиной на фарватере два‑три метра… а у нас осадка носом три и семь десятых… эх, сюда бы „Гиляк“ – у него осадка метр, да винты с рулями в специальных туннельных обвесах… наччальство. О чём думают? И главное – каким именно местом? Загадка.»
‑ «Ну, и что же Вы будете делать?»
‑ «Да что тут будешь делать… ход у нас – одиннадцать узлов… не разбежишься… кабы не Макаров…»
‑ «А что Макаров?»
‑ «Да не будь Макарова в Артуре, дождался бы я спокойно высадки японцев, да отошёл бы себе спокойненько вверх по Ляохе… пока бы не сел на мель где‑нибудь у Санчихе… потом с чистой совестью взорвал бы корабль, да и поехал бы во Владик, получать свои мечи к ордену Святой Анны 2‑й степени „за труды и распорядительность по охране порта Инкоу и проводке канонерской лодки по реке Ляо“…»
«А теперь, что же?»
«Не поверите… стыдно!»
Тидеман только головой покачал…
Стратонович ещё подлил ему чайку и попросил: «Слушайте, голубчик, не в службу, а в дружбу… Вы ведь как‑то с журналистами дружите?»
Тидеман рассмеялся: «Был тут у меня один японофил, американец… так Россию в своём листке полоскал, такие помои лил… теперь – завзятый русофил и японофоб!»
«Как же Вы его переубедили?»
«Была охота, с этим дерьмом американским в дискуссии вступать… я его перекупил. У них, американцев – кто босс, тот и умнее… ежели ты богаче – значит, тебя их протестантский боженька возлюбил, значит – твоя и правда…
Да Вы, верно, его рассказишки читывали? Лондон, Джек? Нет? Ну и не надобно… не Куприн! О Чехове я уж и не говорю…»
«Ну раз так… запустите утку, что наш „Сивуч“ разоружается…»
«Да без вопросов… ныне же запустим, пусть себе летит и крякает… жёлтая!»

…«… Пока мой собеседник возмущенно ковылял взад и вперед, я снова поддался романтическому обаянию тумана. Да, в этом тумане, несомненно, была своя романтика. Словно серый, исполненный таинственности призрак, навис он над крошечным земным шаром, кружащимся в мировом пространстве. А люди, эти искорки или пылинки, гонимые ненасытной жаждой деятельности, мчались на своих деревянных и стальных конях сквозь самое сердце тайны, ощупью прокладывая себе путь в Незримом, и шумели, и кричали самонадеянно, в то время как их души замирали от неуверенности и страха! Голос моего спутника вернул меня к действительности и заставил усмехнуться. Разве я сам не блуждаю ощупью, думая, что мчусь уверенно сквозь тайну?
Ведь совсем недавно я верил, что в сердцах русских есть хоть капелька Гордости, Смелости, Чести Белого Человека… но они – грязные потомки рабов и сами рабы „Tsar‑batiushka“, способны только пресмыкаться перед лицом доблестных сынов Аматерасу… и они ‑эти желтокожие дети Восходящего Солнца, с весёлым смехом разорвут на носовые платки трусливо спущенное русскими знамя…
Да, спущенное, потому что русская канонерка „Sivvytsh“, которая, поджав хвост, удрала вчера вверх по Реке, сегодня – трусливо разоружилась!» Джек Лондон, фельетон «Морской „волк“ и Японские львы»
… Для блокирования «Сивуча» адмирал Дэву выделил отряд капитана второго ранга Нисиямы (канонерки «Tsukushi», «Atago», «Uji» и 12‑й дивизион эскадренных миноносцев).
Наиболее противненькой была первая… Мореходный корабль в 1400 т, сильно вооружённый – 2х9.8 дюйма (240 мм),, 4х4.7 дюйма (120 мм), скорость 14 узлов… вообще, можно было считать её броненосцем береговой обороны… у неё броневой пояс в 114 мм, и траверсы ‑50 мм.
«Атаго» – просто старая калоша… 600 тонн, 4х120 мм, 10 узлов… брони нет совсем… и артиллерия расположена казематировано – по углам четырёхугольника, так, что в каждую сторону могло стрелять только одно орудие…
«Уджи» – речная канонерка… 4х76‑мм… это не серьёзно…
Миноносцы – «Хато», «Хибари», «Като», «Киджи» – старые, по 152 т, скорость в лучшие времена 29 узлов, 2х351‑мм торпедных аппарата, 2‑3 малокалиберных пушки…
Короче, к русской, загнанной в угол канонерке относились так, как она этого заслуживала…
Осталось придти и забрать её…
Город Инкоу лежит себе, пыльный, на левом берегу мутной, коричневой реки… на правом берегу – станция железной дороги, кумирня, русский посёлочек…
Канонерская лодка «Уджи», под гордо развивающемся флагом Императорского Флота пересекла бар в устье Ляо‑Хе, и уверенно, ничего не опасаясь, вышла на траверз города… от городской пристани отчалила шампунька с вымпелом русского МИДа… в лодке стоял, одетый в шитый золотом парадный мундир, с треуголкой в руке, консул Тидеман…
Приблизившись к канонерке, он громко и чётко произнес (по – японски): «Вынужден предупредить господина капитана японского военного судна – вы приближаетесь к демилитаризованной зоне, находящейся под юрисдикцией Гаагской…»
Японец взмахнул зажатой в кулаке белой перчаткой. Залп из картечницы Норденфельда продырявил борт шампуньки, снёс за борт мачту с похожим на раскрытый веер парусом… захлёбываясь кровью из пробитой груди, рухнул на руки верного китайца коллежский секретарь Тидеман, 22 лет от роду…
… У Инкоу река делает крутую петлю – начиная течь почти в обратном направлении… и поэтому японцы увидели «Сивуч» слишком поздно, чтобы среагировать… а на русский корабль передавал флагами сигналы береговой пост на Храмовом холме…
За двадцать лет службы русские комендоры стреляли только по учебным щитам… но и сейчас дистанция была – речная! Честно говоря, можно было не тратить на такое убожество дорогой снаряд главного калибра… да Стратановичу уже про консула доложили.
Русский бронебойный снаряд вошёл в японскую канонерку, как топор в фанерный ящик: аккуратно развалив её наполы… после этого «Сивуч» дал ход, и пошёл вниз по реке, набирая скорость… прошёл через облако дыма и пара, клубящееся над кучей плавающих в воде обломков… утопающие японцы хватались за борта, а матросы миролюбиво пинками сбрасывали их назад в реку, побуждая плыть к берегу. На берегу японцев уже ждали – на правом берегу – казаки Мищенко, отрабатывавшие на них «баклановский» сабельный удар – и этим японцам положительно везло! Потому что на левом берегу их вынимали из воды и тут же вязали гостеприимные китайцы… большие затейники!
… Встреть японцы «Сивуча» в открытом море – всё закончилось бы легко и просто… японцы, с безопасного расстояния, не давая русским приблизиться, расстреляли бы его с кормовых углов… а потом добили бы торпедами…
Но японский командир, заболев «болезнью красных глаз», решил поскорее дорваться до складов торгового Инкоу… Японские корабли вошли в реку – и сейчас, преодолев мелководный бар, вставали на якорь у городской пристани… палубы их чернели от вооружённых карабинами и саблями десантников в белых гетрах, радостно притоптывающих башмаками в предвкушении грабежей и насилий.
Увидав «Сивуча», японцы радостно закричали «Тенно Хейку Банзаааай!» – потому что ожидали увидеть на его мачте свой флаг… Выстрела они не слышали! Всё‑таки ветер, в другую сторону, пять баллов… высокий берег, опять же.
А тут как раз русские носовое перезарядили… Русский снаряд, неторопливо вращаясь, аккуратно врезался прямо в броневой пояс «Цукиши» на левом крамболе… на дистанции 2975 метров пробиваемость – равна половине калибра снаряда. Пробил он пояс, пробил угольную яму, пробил котёл, изменил траекторию, пробил переборку, снёс с фундамента паровую левую машину… поблукал слегка по низам, дырявя переборки одну за другой… куда‑то зарылся… успокоился… улегся на нижней палубе, как поросёнок… стал, остывая, потрескивать… взорвался, меланхолично так…
У трубы «Цукиши» вырвался к серым небесам столб ярко‑белого пара – как будто ударил кипящий камчатский гейзер.
«Сивуч» чуть дал право руля – чтобы пустить в ход кормовое орудие…
И в эту минуту на него пошли в атаку японские миноносцы…
Семь торпед было выпущено – на такой дистанции было невозможно промахнуться! И японцы не промахнулись!
Две торпеды врезались в берег, одна торпеда застряла на речном дне, две торпеды поразили «Атаго», которая тут же стала тонуть, одна торпеда попала в миноносец «Хибари», тут же взорвавшийся, как китайская новогодняя петарда, а последняя торпеда, пройдя мимо «Сивуча», который в этот момент нанизал своим шпироном миноносец «Хато», вскрыв его по всей длине как консервную банку, всплыла и мирно закачалась у русского борта… сжатый воздух что‑то быстро кончился.
Преследуемый яростным лаем японских скорострелок, горящий «Сивуч», со сбитой стеньгой бизань‑мачты, лежащей поперёк борта, прорвался в открытое море… и стороночкой, по мелководью, по‑над мелями, за рифами, пошёл себе неторопливо в Артур…
…«Поебать мой лысый череп! – воскликнул капитан первого ранга Кроун, блокированный японцами в Шанхае – Чем наш „Маньджур“ хуже „Сивуча“?»

Глава шестнадцатая. Круги по воде.

Телеграмма Кайзера «Угроза Войны!» не стала для губернатора Циндао руководством к действиям… потому что ещё до её получения фон Мюкке предпринял кое‑какие шаги…
А шаги были такие… При входе в бухту Кяочао был немедленно установлен дозор из сторожевых кораблей, а на границе концессионной территории, помимо штатного наблюдения китайской жандармерии, было введено патрулирование разъездов от 3‑го морского батальона, распорядительным порядком были отменены все отпуска и телеграммами отозваны офицеры, находившиеся в командировках. Начальнику «Восточно‑азиатского морского отряда», который со времён Боксёрского Восстания охранял немецкое посольство, было приказано незаметно оттянуть свои части из лагерей к местам постоянной дислокации (Пекин и Тяньцзинь) и держать их в готовности.
Вообще, подготовительные мероприятия коснулись всех областей деятельности как концессионных предприятий, железной дороги, порта, города, крепости, флота, так и всех германских подданных и отдельных воинских частей, находившихся на территории Китая.
Особенно важен был Пекинский отряд – составлявший около 10% численности невеликого немецкого гарнизона… шутка ли – три роты, полтысячи матросов и два десятка офицеров, при двух вьючных пулемётах «Шварцлозе» и трёх 150‑мм гаубицах… но вот как его перебросить в Циндао? Странный вопрос – на поезде…
…«Уа‑а‑а‑ау!» – печально вскрикнул паровоз, и выпуская клубы пара, резко сбавил ход… Заскрипели тормоза… Станция Тяньцзинь, Тяньцэинь‑Пукоуской железной дороги…
На низком, замощённом камнем перроне, сухопарый, прямой – точно палку проглотил – английский майор Томпсон – в хаки и чернявый, носатый, похожий своими тонкими и длинными усами на навозного жука – француз Делоне, в синем, с красными шароварами, мундире… союзники…
Командир отряда капитан фон Браухич спрыгнул с подножки первого вагона, оправил фельдгау, так, что на кителе – ни морщинки, заправил в левый глаз монокль – хоть зрение имел превосходное… чеканным прусским шагом приблизился к офицерам… Чётко отсалютовав, задал абсолютно бессмысленный вопрос – так как ответ знал заранее:«Чем обязан, майне херрен?»
Томпсон переложил стек в левую руку, поднёс два пальца к виску… Француз же, обогнув своего спутника, суетливо протянул немцу свою жирненькую и потную ладошку с траурной каймой под ногтями – на которую фон Браухич брезгливо уставился с откровенным недоумением во взоре… Делоне смущённо спрятал ладонь за спину и шаркнул ножкой…
«Э‑эээ… Вы не можете ехать дальше, сэ‑э‑эр…»
«Почему?»
«Э‑э‑э… потому что. Сэ‑э‑эр.»
Фон Браухич огляделся… перрон был оцеплен. В оцеплении трогательно перемещались конопатые физиономии «томми» и, как показалось капитану, пейсатые Jьdisch‑дhnlich лица «пуалю»… при виде последних фон Браухич с омерзением передёрнул плечами…
В вагоне за его спиной с треском опустились оконные стёкла и оттуда с недовольным ворчанием стали высовываться рыжие бороды Der Matrosen… фон Браухич бросил один – единственный взгляд назад – и гневный огонь в немецких глазах сменился оловянным, ничего не выражающим блеском… ворчание дисциплинированно сменилось мёртвой тишиной…
«Спрашиваю ещё раз. Почему?»
«Э‑ээ…»
Француз взял инициативу в свои руки. Схватив фон Браухича за рукав – который последний тут же с отвращением вырвал, на что Делоне никак не среагировал – просто не заметив немецкого демарша – представитель Антанты начал что‑то лопотать… про карантин… международное сотрудничество… взаимопонимание… Vous comprenez?
У фон Браухича мигом заболела голова и его замутило… отступив на шаг, немец взялся было за поручень, чтобы отступить в вагон от назойливого француза…
Но тут англичанин взмахнул стеком… окна маленького вокзала распахнулись – и на вагоны нацелились тупорылые «Максимы»…«На любой ваш вопрос у нас чёткий ответ! У нас есть Максимы – а их у вас нет!»
Однако… у фон Браухича был – Befeh… и он тоже мог бы взмахнуть чем‑нибудь… если бы от паровоза не подбежал герр директор железной дороги, Der Doktor Дорпмюллер… и что‑то энергически фон Браухичу на ухо не зашептал бы…
Фон Браухич тонко, совершенно по – цоссенски, улыбнулся, отдал честь… вскочил на подножку вагона… паровоз, окутавшись паром, сдал назад… и состав задним ходом убыл с негостеприимной станции…
Когда через два часа через станцию прогрохотал грузовой состав с кирпичом, нагруженным на открытые сверху полувагоны, Томпсон заметил Дэлоне:«Какие гунны всё же тупые! Продолжают завозить в Циндао грузы для наших маленьких косорылых друзей…»
Делоне подобострастно захихикал…
Спустя день «Восточно‑азиатский морской отряд» со всем штатным вооружением был уже в лагере Сюфанг, под Циндао (случай подлинный).
…«Э‑х, Дуби‑инушка – Ein‑zwei!» Соединёнными усилиями паровой котёл одного из «Циклонов» был втащен наконец в ворота портовых мастерских…
Старый мастер покачал седой головой и с досадой произнёс:«Welches prдchtiges Metall!»
Тундерман Первый с удивлением спросил его:«Герр Hauptmeister, почему Вы постоянно наш металл хвалите?»
«Так ведь металл – действительно великолепный! Сколько же русским пришлось приложить стараний, чтобы его так испортить…» – потом плюнул, и побежал в инструменталку…
Тундерман только головой покачал…
Фон Мюкке продолжил прерванный разговор…«Итак, майне херр, наша задача – возможно дольше удержать Циндао против натиска японцев, защищать крепость до последней крайности, так как каждый день, выигранный упорным сопротивлением, может со временем дать неисчислимые успехи…»
«А вообще – ЗАЧЕМ нужно Циндао?»
«Докладываю. Крепость (база) имеет назначением: а) служить в начальный период войны операционной базой и пунктом развертывания вспомогательных крейсеров, вооружаемых для действия на торговых путях противника, после чего б) должна самостоятельно продержаться до момента определения исхода войны на европейском театре, с тем чтобы сохранить германский флаг на Дальнем Востоке и таким образом обеспечить политическую и территориальную базу для последующей экспансии.
В связи с этим сопротивляемость крепости полностью удовлетворяет вариантам борьбы со следующими противниками: с русскими силами из Владивостока, с французскими – из Индо‑Китая и с английскими – из Индии, Китая и Австралии… я ответил на Ваш вопрос?»
«Более чем… а как будет с нами?»
«Ну, вообще‑то мы рассчитывали вооружить один из наших больших лайнеров… запас имеем, в количестве восьми шестидюймовок… половину, в обмен на один Ваш миноносец, готовы уступить! И дать по триста семьдесят снарядов на ствол боекомплекта.»
«Да я же не в обмен, я просто так… ведь у Вас, после потери „Таку“, минных кораблей вообще не осталось…»
«Да, увы… второй миноносец, S‑90 – на ремонте… сейчас в строю только канонерки „Ильтис“, „Ягуар“ и „Корморан“… жалко австрийца… хоть их кораблик и не новый – а всё восемь шестидюймовок… видимо, придётся разоружать…»
«А австрийцы – согласятся?»
«Да куда они денутся… а за миноносец‑спасибо. Мы его быстро до ума доведём… и назовём как‑нибудь романтически… вот, например, „Rjazan“… подойдёт?»
«Само собой… уж его рязанскую скуластую морду не скроешь…»

«Kristallnacht»!
Так впоследствии назвали в Англии события в Циндао, происшедшие после кантонской резни…
Немцы же писали про «взрыв стихийного народного возмущения»… весь чёрный юмор ситуации заключался в том, что Фольксдойче, проживавшие в Циндао, участия в событиях практически не принимали!
За гибель немецких моряков от рук японцев «мстили» китайцы…
Канлодка «Фатерлянд» («Отечество»), типа «Циндао», относилась к типу речных канонерских лодок, специально построенных в Шихау для службы на реках Юго‑Восточной Азии. После вступления в строй в октябре 1903 года эти два однотипных корабля являлись стационерами в Китае.
Ну что можно сказать – плоскодонный пароходик, метр осадки, одна тонкая труба, одна мачта, одна пушка 8, 8 см…
Для японской Империи угрозы никакой не представляла… и выполняла в Китае единственную боевую задачу – демонстрировала Германский флаг! А именно, недвусмысленно намекала жителям «Города пяти козлов», что граждане Великогерманской Империи Немецкой Нации – Второго Рейха, находятся под защитой и покровительством «Хох‑зее‑Флотте»…
И зачем командир «Такачихо» решил «установить национальную принадлежность» «Фатерлянда» – так и осталось неизвестным… очень трудно спутать характерный силуэт немецкого корабля с китайской джонкой… то, что командир японского крейсера получил от неизвестных лиц некоторое денежное вознаграждение за избавление японских торговцев от немецких конкурентов – осталось недоказанным… тем более, что сами японские торговцы о том, что они таким оригинальным способом хотят утвердиться в Кантоне – и слыхом не слыхивали!
Устанавливал он национальную принадлежность очень оригинально – дав залп в упор…
Хоть названный в честь священной японской горы крейсер второго класса и был уже к 1904 году весьма престарелым, но – построенный в английском Уолкере, нёс восемь шестидюймовых орудий…
Что такое попадание шестидюймового снаряда? Это ослепительная вспышка огня… нестерпимый жар вспыхнувшей палубы… вой и визг раздираемого осколками металла… чудовищная сила, скручивающая в трубку стальные пиллерсы – и разрывающая на части тела несчастных моряков…
Когда же уцелевшие немцы бросились в мутную воду китайской реки – то японцы спустили за борт спасательные сети… вцепившихся в них обожженными паром, красными как варёный рак, руками немцев – поднимали, и – проводили торжественный обряд киматори…
Однако же, зима 1904 года отличалась тем, что в Кантоне, на реке, собралась изрядная компания иностранных судов, грузивших чай… и международный телеграф круглосуточно принимал каблограммы…
«Хр‑р‑рясь!»
Витрина японского магазина, украшенного вывеской «Три слона. Лучшие зонтики в Азии» – разлетелась вдребезги…
Немецкий вахмайстер, стоявший на перекрёстке, инстинктивно перехватил поудобнее сделанную из высококачественного немецкого дуба дубинку – но тут же ослабил кисть – и дубинка вновь повисла на высококачественном немецком кожаном темляке… сегодня ‑дозволяется!
Однако японцы в разграбляемом магазине кричали так жалобно – что полицейский всё же не выдержал и… отвернулся.
Конечной целью «Хрустальной ночи» должно было стать завершение «ариезации» экономической жизни германской колонии, то есть полный запрет на владение японцами какой‑либо собственностью и окончательное избавление Циндао от их физического присутствия (пока еще посредством принуждения к эмиграции).
…«В‑вау!» Печальный гудок паровоза разнёсся над грузовым двором станции Циндао… избитые, до нитки ограбленные японские обыватели, под проливным зимним дождём сидящие на открытых грузовых платформах, закрывали свои головы листочками рисовой бумаги… Вельтполитик! Абсолютно безразличная к судьбам простых людей…
… Из редакционной статьи газеты «Times» «Гунны продемонстрировали всему миру свой звериный облик»:
«… Колченогий и колчерукий предводитель банды озверевших от крови бандитов, во времена оны отправляя своих рыжебородых вандалов в разбойничий набег на несчастный, с тысячелетней культурой Китай, истошно вопил с балкона своего сарая, по недоразумению тупых колбасников названный Потсдамским дворцом – „Будьте как гунны!“
Именно как истинные гунны поступили в Циндао эти подонки Европейской Цивилизации, устроив несчастным, утончённым, деликатным японцам настоящий „pogrom“… хорошо же они усвоили уроки своих грязных „russky dryzia“!
Пора! Давно пора Правительству Её Величества указать этим тупым, вонючим выродкам их подлинное место!»
… Из фельетона в газете «Пари деманш»: «В наших руках оказался совершенно секретный приказ, отданный главным преступником – немецким губернатором своим опричникам. Вот выписки из него‑
1. а) Должны приниматься только такие меры, которые не будут представлять опасности для жизни и имущества немцев (например, кумирню можно поджечь только в том случае, если не существует угрозы, что пожар перекинется на соседние дома).
б) Деловые и частные дома японцев могут быть разрушены, но не разграблены
2. Полиция не должна разгонять демонстрации
3. Арестовано может быть столько японцев, особенно богатых, сколько их поместится в имеющихся вагонах. После их ареста надлежит немедленно связаться с соответствующим чиновником железной дороги, чтобы препроводить их на станцию в кратчайшие сроки.
Поскольку о дальнейшей судьбе несчастных японцев ничего не говориться – можно предположить, что все они в ходе депортации были уничтожены!»
… Из статьи в газете «Берлинер Тагеблатт»:
«Из Циндао сообщают, что в ходе беспорядков, вызванных народным возмущением зверской, бессмысленной расправой над нашими парнями в Кантоне, пострадало японцев – девяносто один человек, немцев – восемнадцать человек… а также было действительно убито – семь собак и около сотни китайцев… мы хотим обратить внимание читателя на то, непосредственно что в ходе демонстраций ни один человек не погиб!
Девять японцев, о которых идёт речь, умерли позднее, видимо, вследствие осложнений после перенесённых ими простудных заболеваний.
Также сообщают о разрушении примерно сотни японских „домов“, представлявших собой хижины из бумаги и тоненьких реечек.
Как сообщили вашему корреспонденту в Zentrale – Reichspolizeibehцrde, жертвы и разрушения во время проведения очередного мюнхенского пивного фестиваля „Октоберферст“ были куда более значительны…»
… Из газеты «Искра» Российской Социал‑Демократической рабочей партии:
«Свершилось! Два самых кровавых, отвратительных тирана Европы – гугнявый плешивец Михайло Топтыгин и кривоногий урод Вильгельм Гогенцоллерн протянули друг другу преступные длани, обагрённые невинной кровью жертв погромщиков… в этот час мы, социал‑демократы, обязаны грудью встать на защиту Цивилизации и Свободы, которую на своих штыках несёт порабощённым народам Азии Победоносная Японская Армия! Сдохни, воскликнем мы! Сдохни, ублюдок русский и прусский! Сдохните вместе, палачи – из Москвы и Берлина, Рязани и Дрездена! И пусть на удобренных вашими смердящими трупами полях взойдут цветы демократии!»
… Из газеты «Форвертс» Германской Социал‑Демократической рабочей партии:
«Свершилось! Два самых кровавых, отвратительных режима Европы – джингоистский парламентаризм Англии и шовинистический реваншизм Франции протянули друг другу преступные длани, обагрённые невинной кровью жертв Кантона и Чемульпо… в этот час мы, немецкие социал‑демократы, обязаны грудью встать на защиту Цивилизации и Свободы, которую на своих штыках несут порабощённым народам Азии Победоносные Армии Кайзера и Русского Царя! Зиг хайль!»

…«Нет».
«Шо значит – нет, я дико извиняюсь?»
«Это значит – что нет».
«Да ты що, сказылась, бисова дивчина?! Я тут из последней кожи вылезаю, не смыкаю глаз, не покладаю рук и не свожу ног, а она блажит, как… а ну быстро с веСЧами и на выход!»
«Нет»
«Катя, не дурите уже мине голову… що случилось?»
«Мы уйдём, а он?»
«А… так вот воно що… ну, как говаривал мой дядя Моня, усех не переброешь… будет у тибе ещё один попик… или даже и не один! Я тибе это обещаю.»
«Нет.»
«Ой, азохан вей! Евреи, где вы? Придите уже скорее до мЭне, и посмотрите на эту дуру! Она таки серьёзно собралась ехать до самого Сахалина, чтобы катать там тачку… или Вы, Катя, предпочитаете рубить лес? Так я Вам, Катя, скажу, шо лично я тот лес не сажала…
А ну быстро, поднимай свою тощую фегу, майне либер штерне, унд киш ми аллес вельт ин дер тухес… давай, время дорого, я тебя умоляю!»
«Нет».
«Ну почему?!»
«А он?»
«Дура. Он же на Камчатку, а ты на Соколий, он ссыльный, а ты каторжная…»
«Ну, до Владивостока – всё вместе…»
«Ай! Та провались ты, дурища! Та заебись ты раком! Та шоб ты… ладно. Вместях – значит вместях. В конце концов – и на Сокольем как‑то люди живут…»
Эх…«На Байкале я была – золото копала, если б не было пизды – с голоду б пропала…»
Садись поближе, дура… писню заспиваемо…
«На Молдаванке музыка играет,
Кругом веселье буйное шумит,
А за столом пенензы пропивает
Пахан Одессы Костя‑инвалид.
Сидит пахан в отдельном кабинете,
Марусю поит розовым винцом,
А между прочим держит на примете
Её вполне красивое лицо.
Он говорит, закуску подвигая,
Вином и матом сердце горяча:
‑ Послушай, Маша, детка дорогая,
Мы пропадём без Кольки‑Ширмача.
Торчит Ширмач на Ладожском канале,
Толкает тачку, стукает кайлой,
А фраера вдвойне богаче стали ‑
Кому их щупать опытной рукой?!
Езжай же, Маша, милая, дотуда,
И обеспечь фартовому побег.
Да торопись, кудрявая, покуда
Не запропал хороший человек!»

… А было – так.
Телеграмма Командира мореходной лодки «Манчжур» – Контр‑Адмиралу Витгефт. 27 Января 1904 года?14.
Готов к выходу. Подписал: Кроун.

Телеграмма Наместника Е.И.В. – Командиру мореходной канонерской лодки «Манчжур». 27 Января 1904 года?2064. Война началась. Будьте осторожны. Ожидайте приказания о выходе.

Телеграмма Наместника Е.И.В. – Командиру канонерской лодки «Манчжур».
31 января 1904 года?190. Ввиду невозможности после ухода «Манчжура» соблюсти условия международного права задержать преследование японских судов на 24 часа, разрешаю, как крайняя нужда, «Манчжур» разоружить, обратившись за содействием нашего и других консулов. После разоружения лодки, команду, офицеров перебрать на берег во французский сетльмент. Получении телеграфируйте.

Телеграмма Командира мореходной лодки «Манчжур» – Контр‑Адмиралу Витгефту. 31 Января 1904 года?26. Я и офицеры единогласно просим настоятельно о разрешении выйти в море. Разоружиться всегда успею. Подписал: Кроун. Резолюция контр‑адмирала Витгефта: «Отвечено не шифрованной телеграммой?193 – нельзя ли уйти в Ханькоу, т.к. Китай объявил торжественный нейтралитет».

Телеграмма Наместника Е.И.В. – Командиру мореходной канонерской лодки «Манчжур». 1 Февраля 1904 года?2082. В доблести, самопожертвовании русских моряков никто никогда не сомневался. Приносить же в жертву команду и корабль, когда от предательского врага ему грозит верная гибель, считаю, что наш долг этого не требует, почему старайтесь остаться в Шанхае или перейти вверх по реке, где вы заявите китайским властям, что лодка имеет повреждение и не примет участия в войне. Если этого не достаточно, то разрешаю разоружить лодку в Шанхае, свезя команду на берег. Телеграфирую посланнику в Пекин поддержать такие требования.

Телеграмма Начальника Главного Морского Штаба – Командиру мореходной канонерской лодки «Манчжур» 5 Февраля 1904 года?478. Отнюдь не выходить из порта, не получив приказания Наместника. Подписал: Рожественский.

Телеграмма Военного Агента в Китае Генерал‑Майора Дессино в Главный Штаб. 8 Февраля 1904 года?117. Одна из главных причин требования выхода лодки «Манчжур» – это не желание Японии караулить Шанхай двумя судами и боязнь, что лодка наша помешает начать коммерческое пароходство.

Письмо Управляющего Морским Министерством Министру Иностранных Дел графу В.Н. Ламздорфу. 9 Февраля 1904 года?541. Милостивый государь, граф Владимир Николаевич. Из сообщенной мне Вашим Сиятнльством секретной телеграммы д.с.с. Лессара из Пекина от 8/21 сего Февраля, явствует, что японцы энергично добиваются возможности уничтожить лодку «Манчжур», остающуюся до сего времени под флагом в Шанхае. Опасаясь вероломных действий японского крейсера, прибывшего, согласно той же телеграммы, из Вузунга в Шанхай, покорно прошу распоряжения Вашего Сиятельства передать телеграммою через консула в Шанхае командиру лодки «Манчжур» приказание – с неослабною бдительностью следить за всеми движениями японского крейсера и иметь всегда наготове средства для заделки подводной пробоины. Примите уверение в моем глубоком уважении и совершенной преданности. Подписал: Авелан.

Телеграмма Командующего Флотом в‑адм. Макарова, номер 2063. Действуйте по обстановке, крепко надеюсь на Вас. Желаю удачи.

Что же такое, этот «Маньджур», из‑за чего столько шуму?
Ну, земляк вдовствующей Императрицы… тоже из Копенгагена… место рождения – «Бургмейстер ог Вайн», год постройки – 1887… между прочим, систер ‑шип знаменитого «Корейца»… для тех, кто запамятовал:
Водоизмещение: 1.213 тонны;
Размерения: 66, 6x10, 7x3, 8 метра.
Механизмы: 2 вала, 6 цилиндрических котлов; 1.724 индикаторных сил, 13 уз.
Уголь: 240 т.
Дальность: 2.660 (на 10 узлах) миль.
Бронепалуба: 10 мм.
Вооружение: 2х203/35(105 снарядов), 1х152/35(153 снаряда), 4х107/20(180снарядов), 2х47/43, 4х37/23, 1х63, 5/19, 1 Торпедный Аппарат, 1 запасная торпеда.
Экипаж: 12 офицеров 162 матроса. Мореходная канлодка, первоначально с парусной оснасткой – баркентины. Перед войной рангоут уменьшен.
И так паруса – не обеспечивали хода свыше трёх узлов… а теперь только под парусами «Маньджур» и вовсе ходить уже не мог… мог или не мог, а идти было нужно. Домой.

Всеподданейший доклад 6 Февраля 1904 года.
Собственною ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою начертано: «Что за мудак такое предлОгает? Либо глупость, либо измена. Кроун нужен Макарову в Артуре.» 6 Февраля 1904 года. Подписал: Свиты ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА Контр‑Адмирал Рожественский.
Наместник ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке, телеграммою от 1 Февраля, уведомил Министра Иностранных Дел, что так как внезапное открытие военных действий не позволило лодке «Манчжур» своевременно оставить Шанхай, то он, имея сведения, что под влиянием японского и английского консулов был возбужден вопрос предложить командиру лодки оставить этот порт, тогда как перед входом в него постоянно находятся японские крейсера, признал нужным телеграфировать Посланнику в Пекин, что в силу объявления Китаем строгого нейтралитета, он полагает, что китайские власти могут разрешить «Манчжуру» оставаться в Шанхае или Ханкоу, под условием, что у лодки имеются повреждения и что она не примет участия в войне, при чем команда может быть свезена на берег и помещена на международной концессии.
Посланник в Пекине со своей стороны телеграфировал в тот же день Министру Иностранных Дел, что он, получив телеграмму Наместника ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА с этими указаниями, а также просьбу его задержать разоружение лодки, обратился к китайцам с заявлением, что английскому консулу должно быть запрещено вмешиваться в дела, и что ранее получения от китайского правительства правил об установленном им нейтралитете, не могут быть приняты какие‑либо меры относительно лодки «Манчжур», находящейся в Шанхае для надобностей ИМПЕРАТОРСКОГО Генерального Консульства.
Дальнейших сведений о ходе переговоров относительно лодки «Манчжур» не поступало, но 5 сего Февраля получена от контр‑адмирала Витгефта, Начальника Временного Морского Штаба Наместника ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке, телеграмма, содержащая просьбу телеграфировать из Петербурга командиру лодки капитану 2‑го ранга Кроуну в Шанхай, какое последовало решение относительно дальнейшей судьбы лодки.
Всеподданейше представляя вышеизложенное на благовозрение ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, долгом поставляю испрашивать Высочайшее соизволение – мореходной канонерской лодке «Манчжур» разоружиться в Шанхае и команде ея, по свозе на берег, не принимать участия в дальнейших военных действиях.
«Высочайше не соизволено». Генерал‑Адмирал «АЛЕКСЕЙ».

Николай Иванович Кроун, из финских шведов… был одним из лучших русских офицеров Императорского Флота. Современники уважали его – так же как и Эссена – за отвагу, инициативность, решительность.
Отчего же, спросим мы – не командовал он крейсером? Так ведь старенькая канонерка «Манджур» вовсе не коптила небо на богохранимом Тронгсундском рейде, напротив беленьких гельсингфорских дач… это был стационер! То есть корабль, призванный охранять интересы российские в далёком Шанхае – там, где как раз от командира могла потребоваться и хитрость, и дипломатический такт…
…«Итак, господа, диспозиция следующая…
Мы находимся здесь – выше Шанхая, напротив сеттельмента, квартала иностранных концессий. Вот здесь, ниже по реке, в шанхайском аванпорте Вусунге – находятся блокирующие нас силы противника, под общим командованием Того‑младшего, в составе крейсер „Идзуми“ (флагман Того), „Сума“, „Акицусу“.
Крейсерок – ровесник нашему „Маньджуру“, но – две десятидюймовки, шесть шестидюймовок, шесть – прочая мелочёвка, три минных аппарата, семнадцать узлов.
Малый крейсер „Сума“ – поменьше, 2700 тонн, брони нет, две шестидюймовки, шесть 120‑мм, два минных аппарата, зато и скорость выше – двадцать узлов.
Третий корабль – однотипен „Суме“…
Пока что ведут себя прилично, но это – пока… учитывая, что мы сковываем всё же достаточно приличные силы неприятеля, не думаю, что японцы не предпримут каких‑либо шагов по нашей нейтрализации…
У нас есть следующие варианты действий.
Первый. Разоружаемся, и мирно ожидаем конца этой войны… а что? Оклад жалования сохраняется в двойном размере…
Второй. Разоружаемся, даём честное слово не участвовать в этой войне и уезжаем по домам, сдав лодку на ответственное хранение китайцам… а что? Вот я, например, в Николаевскую академию поступать собирался…
Третий. Разоружаемся, и наплевав на правовые последствия, пробираемся в Артур… а что? Хоть не стыдно будет смотреть в глаза товарищам‑офицерам.
И последний… прорываемся.
Вопросы?»
Старший офицер встал, одёрнул китель и, чуть понизив голос, смущённо произнёс:«Николай Иванович, а как мы прорываться‑то будем?»
«Вот об этом я и хотел Вас, господа спросить… мичман Зуев?»
Юный Зуев, покраснев, едва не сорвавшись на предательский фальцет, доложил:«Да что там думать… загрузим все наши мины заграждения на баркас, я подойду к япошке борт о борт, матросиков смайнаю – за борт, а сам топором по взрывателю – хрясь!»
«Мысль дельная. Только вот не дадут японцы брандеру подойти к борту… а взрывать далеко от японца – малая вероятность, что будет толк…»
«Ну, это смотря какой брандер снарядить… – старший артиллерист Пантелеймон Михайлович Хрякин осторожно вытер фуляровым платком покрасневшую лысину – Вот, ежели к примеру взять, тысяч на несколько тонн…»
«И где Вы столько взрывчатки возьмёте?»
Хрякин неторопливо и доходчиво объяснил.
«Добро. Отставить, мичман. Кто предложил – тому и выполнять… справитесь, Пантелеймон Михайлович?»
«Дык… дело, оно, конечно, того… шибко интересное… но где наша не пропадала! Давно хотел что‑нибудь подобное увидеть…»
«Ещё предложения?»
«Подняться вверх по реке, до рукава Хуанпуцзян, а потом по Хуанпуцзян выйти в море, устья находятся довольно далеко друг от друга. – штурман Халькевич очень любил рассматривать карты – Можно, конечно, ещё дойти до Великого Канала, и по нему уйти хоть куда… да боюсь, что по китайскому каналу мы просто не пройдём‑с…»
«А Вы не бойтесь… берите баркас и промерьте‑ка глубины, пока Пантелеймон Михайлович свою шутиху будет готовить…»
Хрякин только ухмыльнулся – и в его глазах зажёгся нехороший огонёк старого пиромана…
… Что касается упомянутого Халькевичем водотока в море южнее Шанхая. Это был рукотворный канал: сторонний наблюдатель быстро бы определил, что отсутствуют пойма и террасы, а также иные формы, типичные для долин рек… Канал при этом очень древний. Следы земляных работ отсутствуют, всюду плотная застройка. Возраст его был не менее пары сот лет, а ширина – от 170 до 250 метров в разных частях.
Великая страна Китай – где не только ведут великие стойки – но и плотно забывают об их существовании… но воспользоваться этим каналом «Маньджуру» было не суждено!

… На корме парохода лениво полоскался на ветру трехцветный французский флаг. Название – «Гранкан», порт приписки – Марсель. Из четвертого трюма судна валил густой белый дым.
Шарль де Желлябон, капитан парохода, не отрывая пристального взгляда от открытого люка, нехотя отвечал на вопросы Хрякина:
«Да, уже пятый день под погрузкой. На борту имеем удобрение – чилийскую аммиачную селитру. Чистый, безобидный груз. Всего 2300 тонн. На твиндеках попутный груз – китайские арахисовые орехи, сизаль и фарфор. Должны сняться на Дюнкерк и Бордо, как только закончим погрузку и отремонтируем машину. Думаю, что пожар скоро потушим…»

Ничего больше не добившись у угрюмого французского капитана, Хрякин, сделав на всякий случай запись в блокнот, побежал с верхней палубы к трюму. Здесь, среди матросов, грузчиков и пожарных ему удалось узнать кое‑какие подробности.
Грузчики приступили к работе в 8 часов утра. Когда сняли люковые крышки, увидели струю дыма, пробивавшуюся между бортом и штабелем 100‑фунтовых мешков с удобрением. Сначала стали лить воду из кружек и ведер. Потом принесли содо ‑кислотные огнетушители. Но от этого дым повалил еще сильнее. Кто‑то догадался раскатать по палубе пожарные шланги, но старший помощник капитана запретил подключить их к судовой пожарной магистрали: «Не смейте этого делать! Вы испортите груз!» Он приказал задраить трюм и пустить в него пар. Это было в 8 часов 20 минут. Через несколько минут люковые крышки были сорваны и из трюма показались зловещие оранжевые языки пламени.
Тогда крышки люка были вновь задраены…
«Надо брать! Такие случаи бывают только раз в жизни!» – от волнения Хрякин перестал потеть…
Кроун с сомнением покачал головой:«А Вы, голубчик, не преувеличиваете? Всё‑таки ведь… как‑то… непривычно…»
«Да что Вы, Николай Иванович! Да я собственную бабушку в семь лет с помощью тополиного пуха взорвал! Да чем хотите… честью клянусь. Надо брать.»
Французский капитан с удовольствием принял чек Российско‑Китайского банка…
… Когда капитан первого ранга Того увидел, что к Вусунгу спускается пароход, от грузовых люков которого валит белый дым, он только пожал плечами… длинноносые варвары, что с них взять… и приготовился с интересом наблюдать, как будет гореть судно, вставшее на якорь за пять кабельтовых от его эскадры… наилучшее для зрелища место, как в партере!
От обречённого парохода меж тем отчалила шлюпка и стремительно понеслась к берегу… Того повернулся к «флажку» и задумчиво сказал:«А что, может, подойти поближе? Брошенный пароход – неплохой приз… прикажите сыграть пожарную тревогу…»
Ровно через 20 минут, когда первые японские шлюпки пришвартовались к борту «Гранкан», в весеннее небо взметнулся гигантский язык оранжево‑коричневого пламени.
Оглушительный, неслыханный доселе в этих краях грохот эхом пронесся над застывшими водами реки.
«Гранкан», как исполинская граната разорвался на мелкие куски, наполнив воздух гудением и визгом. Конечно, слова «мелкие куски» следует понимать учитывая величину парохода. Многие части корабля весом в тонну позже была найдены от места взрыва в радиусе 2 миль… Двухтонный кусок паровой машины, пролетев одну милю по воздуху, упал на проезжавший по центральной площади Вусунга свадебный кортеж. Вода залива, где только что еще стоял пароход, как будто испарилась, обнажив каменистое дно. Через несколько секунд высокая волна хлынула на берега бухты. Раскаленные металлические куски парохода, части его паровой машины и котлов, его груз – сотни пылающих кип сезаля – все это взлетело в воздух и опустилось на город и залив. Тысячи мертвых чаек камнем упали на землю. Над руинами Вусунга повис гигантский черный гриб.
Большой японский крейсер был просто выброшен на берег, ещё одному крейсеру разворотило по всей длине борт и «с корнем» снесло все рубки, мачты и трубы.
Счастливее всех оказался «Акицусу» – он находился в полутора милях от места катастрофы – и поэтому только полутонный кусок якоря просто врезался ему в мостик, убив всех японских офицеров, там находившихся… включая командира…
Так что когда до Шанхая донёсся тяжкий, громовой удар – Кроун только перекрестился, сняв фуражку:«Управил Господь! Все наверх! По местам стоять, с якоря сниматься!»
… Из статьи «Шанхайский Кракатау», газета Daily Telegraph
Назначенной страховой компанией Ллойда комиссии все же удалось установить следующее.
1. Чилийские фабриканты, выпускавшие удобрение в стофунтовых бумажных мешках, нарушили элементарные нормы противопожарной безопасности. Тара для этого вещества должна быть только металлической.
2. Портовые власти Шанхая разрешали грузчикам‑кули во время работ в трюмах пароходов курить. Они курили и во время погрузки в трюме «Гранкана».
3. Ни капитан парохода «Гранкан», ни администрация порта не знали, каким колоссальным взрывным потенциалом обладает нитрат аммония (аммиачная селитра).
4. Ни руководивший тушением пожара в трюме «Гранкана» старший помощник капитана, ни руководство пожарной охраны Шанхая не знали, что тушить аммиачную селитру следовало только водой, и причем очень большим объемом воды.
5. Причиной пожара на «Гранкане», вероятнее всего, следует считать брошенный китайскими грузчиками в трюме окурок, а причиной взрыва – преступное действие безграмотного в этом деле старшего помощника капитана – применение паротушения.
Если бы не энергичные действия кризисного управляющего – русского купца Huyakin, который отвёл приобретённый им с целью перепродажи в порядке диспаша аварийный пароход подальше от доков, то человеческих жертв избежать бы, конечно, не удалось.
К счастью, всё ограничилось потерей всего лишь нескольких сотен китайцев. Кроме того, определённые потери, число которых по известным причинам не оглашается, понёс Императорский Флот Японии…
Как заявил представитель Ллойда, страховая выплата будет произведена, когда в Лондонский офис обратится новый владелец парохода, либо его наследники – потому как отчаянно смелый диспашер, видимо, стал жертвой своей предприимчивости…
…«Это подло! Это подло, то, что Вы задумали…» – курсистка Лидочка отвернулась к стенке, на которой висел коврик с трогательными кошечками и отчаянно зарыдала, мелко содрогаясь всем своим белым телом…
Студент Иванопуло тяжко вздохнул, и робко спросил:«Лидочка, я пошёл?»
‑ «Уходите, мерзавец, грязный подлец! И никогда больше не появляйтесь, видеть Вас не могу!»
Иванопуло ещё раз тяжело вздохнул, потоптался в дверях и вышел на улицу… радостное, совсем весеннее солнышко, такое редкое в Петербурге, его совсем не веселило…
Потому что впереди было самое тяжёлое – посещение alma mater…
… Во дворе Политехнического Института толпились стайки молодёжи… кто курил, кто рассказывал что‑то занятное… но при виде Иванопуло все враждебно замолкали… Машинально Иванопуло поздоровался со своими сокурсниками, но ответом ему было только брезгливо‑презрительное молчание.
В кабинете декана его встретил профессор Чистоплюев…
«А… вот и Вы… Скажите, молодой человек, Вы не передумали? Ведь ещё не поздно…»
В голове у Иванопуло пронеслось видение – вот он забирает и рвёт на мелкие клочки своё прошение, вот на крыльце его радостно встречают коллеги ‑студенты, поднимают на плечи, с пением Гуадеамуса несут в пивную… вот вечером ему на шею бросается счастливая Лидочка…
‑ «Нет, господин профессор. Не передумал»
Чистоплюев протянул Иванопуло его матрикул и как бы случайно уронил на пол:«Ах, извините… бывший коллега… уж не поленитесь сами поднять! Вам, будущему лакею царизма, надо привыкать к услужению… стыжусь, что когда‑то безуспешно пытался учить такого мизерабля!»
Когда Иванопуло выходил из институтского двора, в спину ему больно ударил брошенный вслед камень…
…«Ну‑с, господин Иванопуло… и что же, у Вас так‑таки не нашлось в роду ни малейшего дворянчика, хоть захудалого? Для Морского корпуса, а? Н‑да… куда мы идём… куда катится флот… набираем каких‑то выблядков… ладно. Вы ‑грамотный? Заполняйте бланк.
Ого, да Вы, гляжу по документам, отличник? Слушайте, бросьте Вы эти глупости! Да на что Вам эти курсы судовых механиков? Ведь Вас же на ВОЙНУ отправят? Что?! САМИ ЖЕЛАЕТЕ? Зачем?
Вы – патриот? Нет, батенька, вы просто дурак!!»
…«Нет, брудер, это ты просто дурак! Как можно сейчас, в этот тревожный час, когда над нашим дорогим Фатерляндом сгущаются чёрные тучи военной тревоги, оставаться на студенческой скамье? Нет, нет и нет!» – студент Айвенопулос гордо тряхнул гривой роскошных волос…
Друзья звонко топали подковками своих высоких ботинок по старинной алтстадтской мостовой Хайдельберга…
Несколько минут тому назад они покинули прославленную в веках Philosophenweg, где под знаменитым оливковым деревом (единственным на всю Оденвальде) обменялись романтической клятвой в вечной дружбе…
«Но… друг мой, ведь нам придётся отправиться на войну? Сможем ли мы? Не опозорим ли себя – не трусостью, о нет! Но неумением, неуклюжестью, нерасторопностью… я ведь поэт, а не солдат…»
«Не волнуйся, брудер! А прусский фельдфебель с его тростью – на что? И не таких болванов, как мы, образовывали!»
Во дворе Fachhochschule Ruprecht‑Karls‑Universitдt Heidelberg друзей встретили громкие крики «Хох»!
Сокурсники подбегали к ним, обнимали, жали руки… старый профессор Reinzuspucken со слезами на глазах вынес к ним их студенческие матрикулы…
‑ «Эх, господа, господа… мне бы Ваши годы! Ничто бы меня не удержало на кафедре! Горжусь, что некогда был Вашим учителем! В добрый путь, господа!»
С торжествующими криками друзей подняли на плечи и доставили в ближайший винный погребок, где кабатчик, узнав о причине попойки, категорически отказался брать с буршей деньги…
А у дверей кабачка Айвенопулоса ждала заплаканная Лидхен, которая обещала его верно и преданно ждать хоть всю оставшуюся жизнь!
…«Ну что, майне херен? Добро пожаловать на флот? Дас ист фантастиш! Нам очень нужны образованные молодые люди… да ещё и патриоты! Не волнуйтесь, ваши родные ещё будут вами гордиться!»

…«Die stinkenden Bцcke! Они что, нас НАСТОЛЬКО не уважают?» – капитан второго ранга Мюкке опустил двенадцатикратный цейссовский бинокль… даже без великолепной, «просветлённой» оптики ему был прекрасно виден двухмачтовый, однотрубный корабль довольно‑таки архаичной корабельной архитектуры…
«Прислали против нас какое‑то старьё… даже обидно!»
На горе Ильтис гулял свежий, морской ветер… он шелестел прошлогодней травой, вздымал крохотные песчаные смерчики на бетонном массиве, возле могучих орудийных башен батареи «Бисмарк».
«Нет, тратить драгоценные 28‑см снаряды на эту рухлядь – совершенно не по ‑хозяйски, Вы не находите? Был бы здесь англичанин…»
Его русский собеседник пожал плечами: «Пока что японец не проявляет никаких враждебных намерений…»
«Что значит – не проявляет? Появился тут, негодяй, без спроса, чего‑то вынюхивает… а что, если завтра придёт вооружаться „Кронпринц Вильгельм“? Или ваш „Leutnant Burakow“ из Порт‑Артура нам депешу доставит? Нет, этот плавучий кусок азиатского дурака мне здесь вовсе не нужен.»
«И что же, Вы вежливо попросите его удалиться?»
«Wer tдnzelt beim Feuer – kann verbrennen!»
… Вода с шумом вытесняла воздух из понтонов, и плавучий док медленно, мало‑помалу оседал… вот серые волны заплескали у киль‑блоков, нежно приподнимая узкий корпус миноносца «S‑90»… детище славной верфи «Шихау», что раскинула свои по‑старомодному добротные красно‑кирпичные корпуса цехов на далёкой Балтике, возвращалось в родную стихию.
Над узкими трубами уже прозрачно дрожал воздух… Валера Петровский указал механику на это поучительное зрелище:«Смотри, Петрович! Ходит, небось – как акула… а дым‑то где?»
«Дык что… одно слово – немец…»
…«Ну что же, герр лейтенант… задание у Вас не из простых! С наступлением темноты попытайтесь, выйдя из гавани, найти неприятельский корабль и атакуйте его! Не удалось – не паникуйте и не расстраивайтесь. Вам главное – спугнуть этого мерзавца… и возвращайтесь в гавань. Если вернуться не удастся – уходите в Жёлтое море, в один из нейтральных портов… да хоть бы и в Шанхай. Примите там топливо – и на обратной дороге вновь попытайте счастья… ну, желаю удачи!»
Лейтенант Бруннер чётко отдал честь своему командиру, и строевым шагом вышел из кабинета… со ступенек крыльца он радостно сбежал почти вприпрыжку! Что может быть лучше для недавнего выпускника Мюрвика – чем приказ «Найти и уничтожить врага!»
Да знаете ли Вы, что такое – Мюрвик? Это величественное, с огромными окнами здание над тихими водами канала… попасть туда очень легко! Достаточно придти и написать прошение… всё равно, чей ты сын – вюртенбергского генерала, мюнхенского пивовара или саксонского пастора… достаточно лишь окончить гимназию!
И Вы тут же попадаете в нежные, ласковые руки прусского фельдфебеля, который воспитан на правиле – «Десять забей – а одного представь!»
И гоняют, и шкурят… а домой отправиться хотите? Да ради Бога, только скажите! Прямо сейчас… но те, кто остался – УМЕЮТ стоять в строю…«Жалко только, что дышат!»(с) как сказал Фридрих Дер Гроссе…
А потом – наконец в Мюрвик… учат всяким морским премудростям… узлы вязать, плавать, лазать по мачтам (во дворе стоит учебная, со всем оснащением)… готовят МАТРОСОВ.
И после первого года обучения – в плавание, да не в Маркизову лужу – в океан к мысу Горн… там и определится, кто дальше будет учиться, а кто так матросом и останется…«Позвольте Вам сказать, сказать, позвольте рассказать – как в бурю паруса вязать, да – паруса вязать! Позвольте Вас на салинг взять – да, Вас на салинг взять! И в руки – мокрый шкот Вам дать – да, мокрый шкот Вам дать!»
Говорят, однажды целый курс Мюрвика бесследно исчез – в «ревущих сороковых» широтах… предполагали, что их черырёхмачтовый барк столкнулся в темноте антарктической полярной ночи с айсбергом и все мгновенно погибли… через полвека всё выяснилось! Не все и далеко не сразу… на безлюдном Берегу Скелетов, на краю омываемой ледяным морем пустыни – нашли шлюпку, в которой строго по ранжиру лежали скелеты в лохмотьях формы мюрвикских кадетов… по пуговицам опознали! Даже умирали они – в полном порядке и согласно строгой дисциплине…
А на втором курсе – учат на старшин… принцип понятен? После второго учебного плавания – опять селекция… кто‑то так и останется старшиной…«Кто не умеет подчиняться – тот не сможет и командовать!»
А уж на третьем курсе – учат высшей математике, языкам и хорошим манерам… и снова сито отбора… так что офицером флота – становится только… лучший? Не только… но и самый агрессивный (дуэли строго запрещены – и поэтому отказавшийся от дуэли немедленно отчисляется! Как и попавшийся с поличным!), самый решительный (не сходивший ни разу в самоволку – отчисляется, как и попавшийся патрулю), самый самостоятельно мыслящий (кражи строжайше запрещены – ну, вы уже всё поняли… Спарта, одним словом!)… и пусть его отец – был пивоваром, как у нашего лейтенанта Бруннера – в Мюрвике из него воспитают настоящего Meerwolfen… и этому волчонку уже не терпелось опробовать свои клыки…
… Капитан первого ранга Ичибеи Мори, в шёлковом юката, сидя на чистейшей белой татами, с удовольствием откинулся на твёрдую подушку… эта война, благодаря покровительству всесильных ками, началась для его крейсера вполне благополучно! Сначала – истребление русских «Варяга» и «Корейца», потом – немецкой канонерки… очень не плохо для старого крейсера с изношенными машинами… а теперь вот и самостоятельное задание – блокирование немецкого порта, который не сегодня‑завтра займут доблестные японские войска! Надо только проследить, чтобы ни один пароход не сбежал раньше времени! Пускай война с Германией ещё не объявлена – так что же!
«Варяга» тоже атаковали до объявления войны…
Нет, длинноносые черви не уйдут от его пристального орлиного взора… он их обязательно найдёт!
… Из вахтенного журнала «S‑90»:
«В 19 час., с наступлением темноты вышел из гавани в условиях свежей погоды пять баллов, ветер S‑O.
… Через четверть часа после прохода линии, соединяющей о. Дагундао и о. Ланьдао, когда уже повернул на S, справа по носу были замечены три силуэта, двигающиеся на О, на пересечку моего курса. Благодаря принятым мерам скрытности, среднему ходу и отвороту восемь румбов вправо, который сделал, заметив силуэты, удалось пройти незамеченным под кормой неприятельской колонны.
Вероятно, это были японские эсминцы, первая блокадная линия.
В 21 ч. 50 м. повернул на О и шел средним ходом, в расчете встретить большие блокадные корабли.
В 23 ч. 30 м. повернул корабль на обратный курс, с тем чтобы к 4 час. утра успеть вернуться в гавань, идя под берегом, со стороны полуострова Хайси, если не будет благоприятной встречи с противником.
В 0 ч. 15 м. при дальности и плохой видимости в 20 каб. был замечен большой силуэт, идущий контркурсом.
Повернув на параллельный курс, оценил ход цели в 8‑10 узлов, курс О и по двум мачтам и одной трубе решил, что имеем дело с одним из броненосцев береговой обороны.
Иду на перехват цели. Принял решение атаковать.»
… На дистанции в 900 метров вражеский корабль уже хорошо различался на фоне чуть светлеющего неба… Лейтенант Бруннер не зря заходил с юга – там было темнее всего…
‑ «О‑о‑о, колоссаль! Дас ист фантастиш! Ребята, мы берём его! Торпедная атака, полный вперёд!»
Под носом у миноносца поднялся белый бурун пены… видимо, на вражеском корабле его заметили – потому что над чёрными волнами разнёсся тревожный звук горна…
Но было поздно – с дистанции 300 метров взблеснули красные отблески трёх‑торпедного залпа… последовательно, с интервалами в 10 секунд между выстрелами.
Мучительно долгие минуты ожидания… ледяная рука ужаса – неужели промах? И наконец!
Огненный столб взрыва, поднявшийся почти на сто метров…
Сильнейший взрыв буквально разорвал атакованный корабль на две части. Осколки летели на такое расстояние, что после падения их на палубу и на прожектор S‑90 команда последнего бросилась под укрытия.
«Хох! Зиг хайль!» – и миноносец, рассекая окрашенные кровавыми бликами огня белопенные волны, рванулся к Циндао…
Этот огненный обелиск для 23 японских офицеров, в том числе и командира, 5 кондукторов и 243 человек команды, наблюдали одновременно с палубы «Херсона», уходящего из Циндао – и с мостика «Ангары», в Циндао направлявшейся…

… В Богоспасаемой Вильне было храмов православных двадцать восемь, храмов католических ровно двадцать (в том числе особо почитаемая часовня Остробрамской Божьей Матери), а также лютеранская кирха, молельный дом кальвинистов, мечеть и… синагога, правильно! Куда уж без неё…
И во всех храмах шли сегодня молебны о даровании победы и одоления неприятеля для Русского оружия…
Однако о совсем ином мечтали в виленских учебных заведениях – кроме, само собой, местного юнкерского…
В учебных заведениях Виленского УчебнАго округа – как в пригородном Михайловском железно – дорожном техническом училище, так и в городских, среди которых были две мужских гимназии, женская гимназия, реальное – оно же Высшее начальное мужское, Мариинское высшее женское училище, два учительских института – обычный и еврейский, коммерческое училище, рисовальная школа, православная Литовская духовная семинария, католическая духовная семинария, мужское и женское епархиальные духовные училища и много ‑много других рассадников разумного, доброго, вечного, общим числом до шестидесяти – было нехорошо.
Очень нехорошо.
… В накуренном до синевы воздухе жалобно зазвенел колокольчик:«Господа, тише! Ну будьте же сознательны! Послушайте! Успокойтесь!»
Однако собравшиеся с Большом зале Педагогического Музея «господа», ошалевшие от чувства свободы – вовсе не собирались успокаиваться… ещё бы! Вместо гнусной латыни или скучной алгебры, вместо надоевшей бухгалтерии или проевшей плешь гомилевтики – они в учебное время! На законных основаниях, с дозволения преподавательского состава и педагогического совета! Собрались сюда, как взрослые! И здесь можно картинно курить, поправляя несуществующие усики (пушок на верхней губе), искоса заглядываясь на круглые коленки и топорщащиеся на груди коричневые фартуки сконфуженно хихикающих и поминутно краснеющих гимназисток и отчаянно, отважно старающихся СООТВЕТСТВОВАТЬ епархиалок…
Заседающие в президиуме, за стоящим на невысоком подиуме, покрытом зелёной бархатной скатертью столом представители Комитета – тощий, долговязый, неуклюжий, всклокоченный, похожий на цыплака, причём уже три дня как скончавшегося от куриного поноса – гимназист; звероватый, заросший по плечи дурным волосом, великовозрастный – бурсак с пудовыми волосатыми кулачищами и синей щетиной на абсолютно разбойничьей роже (вот ведь кому‑то повезёт с приходским батюшкой – заранее позавидуешь); и – даже по виду – исключительно хитрожопый, кругленький, толстенький, масленый, как блин – «коммерсант»… походили на неумелого ученика чародея, который демона вызвать‑то вызвал, а теперь очень опасался, что указанный демон может его просто сожрать…
«Ну господа! Тише, тише! Слушайте! „ – голос гимназиста сорвался на предательский фальцет…
„А НУ, ХЕВРА, МОЛЧАААТЬ!!“ – протодьяконским басом проревел семинарист. В зале наступило минутное затишье… Воспользовавшись им, председательствующий (видимо, так, потому что именно он сидел в середине и держал в руках колокольчик) продолжал:“
Господа! Мы собрались сюда…»
«Чтобы всласть побузить!»
«Господа, будьте же серьёзными! Мы собрались сюда, чтобы выработать совместную программу…»
«Чего там вырабатывать‑то! Учиться вместе с девками! И никакой латыни!»
«Какие мы тебе девки, остолоп? Сначала сопли утри – распустил до нижней губы… и ещё нас спроси сначала, захотим ли мы с тобой, сопляком, за одной партой сидеть? В принципе, мы не против совместного обучения…»
«И чтобы пиво в гимназическом буфете! И чтобы курить в коридорах!»
«Правильна! И никакой латыни!!»
«Нас, „внучков“ – вышеначальников, ваша, „сизари“, латынь не волнует! Нам, чтобы форму отменили, и разрешили ходить в классы в домашнем…»
«Правильна! И никакой латыни!»
«Господа, господа…»
«Какие мы тебе господа? Мы – товарищи!!»
«Правильна, товарищ! Даёшь свободу! Долой латынь!»
«Госп… товарищи! Ну я прошу вас… дело крайне серьёзное… сейчас перед вами выступит товарищ Феликс!»
Из‑за бархатной портьеры неслышно выступил худощавый, с длинным лицом, увенчанным узкой козлиной бородкой, относительно молодой человек в студенческой тужурке… он провёл по залу своими узкими, ледяными глазами, и под его змеиным взором бузотёры и крикуны мгновенно замирали – как будто с класс внезапно вошёл школьный инспектор… или в клетку с белыми, пушистыми кроликами медленно вполз огромный удав…
Товарищ Феликс поднял вверх узкую, белую ладонь с тонкими, изящными пальцами ксендза… зал замер…
‑ «Товарищи… вы есть избранные от своих учебнИй заведЭний… мы, социал‑дэмократы боЛшевики, приветствуем вас от лица революСионный студенчество!»
Снова подняв вверх руку, он погасил вспыхнувшие было аплодисменты…
«Царский рЭжим снова влопался в преступнИй авантюрьера… все честнИй и дэмократический стьюдент Россияния есть протестовать! Ви, завтрашний стьюдент, не должны оставайся вне политика! Ви должен протэстовать, призывать бастовать и сами бастовать! Поражение царя – есть победа революшн!! Долой царски авантюрьера! Долой царья!»
«Урра!! И долой латыыынь!!!»
«Стойте, стойте, господа… так нельзя…» – из глубины зала протискивался курносый, веснушчатый юноша в серой курточке ремесленного училища и потёртой фуражке с чёрным околышем…
«Господа, имейте же совесть! На нас ведь напали! Крейсер „Варяг“, в далёких водах Японского моря, грудью встал за Русь, за Отчизну… погибли русские люди! Простые матросы! И сейчас, на батареях Порт‑Артура, как некогда в Севастополе…»
Товарищ Феликс что‑то шепнул на ухо председателю собрания… тот сунул два тощих пальца в лягушачий рот и громко свистнул… ученик «ремеслухи» недоумённо обернулся… в этот момент кто‑то накинул ему на голову гимназическую шинель…
«Бейте его, это переодетый жандарм! Провокатор!!»
Били провокатора долго и страшно… пинали ногами, охаживали специально принесённой кочергой… гимназистки румяные старались ударить носками модных сапожек промеж ног – а кому не доставалось – те просто визжали и плевались…
Наконец избитого до полусмерти парнишку выкинули на грязный снег заднего двора… одна лихая епархиалка, попросившая подружек её загородить, приспустила тёплые рейтузы и помочилась на его заплывающее кровью лицо… а потом все опять ушли в Музей педагогики – обсуждать планы борьбы с кровавым царизмом…
«Ремесленник» пришёл в себя от нестерпимой боли… кто‑то, большой и сильный, нёс его на руках… мальчишка разлепил окровавленные губы, и сквозь обломки белоснежных зубов простонал:«Фсё рафно… нафы, руффкие… побетят…»
«Конечно победят!» – ответил ему Государь Император Михаил Александрович, поплотнее прижимая его к своей груди…
… Старинный, удивительно красивый Закрет, и особенно его жемчужина – парк Вингис, с прилегающими кварталами, его зелёные лужайки, древние липы и клёны – улыбка старинного Вильно – когда‑то от ордена иезуитов, которые получили его в дар от литовского маршала князя Станислава Радзивилла, перешёл во владение римско‑католическому епископу Массальскому (за 60 тысяч злотых), затем коронному подкоморью графу Потоцкому, далее графу Зубову… У последнего фаворита Великой Екатерины именье купил барон Бенигсен. Он принимал, и не раз, в Закрете императора Александра Первого. После Отечественной войны Александр Павлович приобрёл это имение у Бенигсена за 12 тысяч червонцев.
И теперь Императорская Резиденция – служила дачей для генерал‑губернатора и высших чинов края, а на его «Воксале» стали устраиваться общественные гуляния, фейерверки, и разумеется, вокальные «конСерты»…
Теперь, по деревянному «воксальному» павильону, пинками расшвыривая золочёные, в стиле рококо стулья, прохаживался грозный Император…
В распахнутых дверях появился, в красной черкеске, конвойный терец…
За шиворот горбоносый, как все гребенские казаки, лихой потомок Шамиля волок упирающегося действительного статского советника в форме Министерства Народного Просвещения…
‑ «А‑а‑а… поппался, сс‑сукин ты с‑ссын…»
«Ваше… Ваше Имп… Хр‑хр…»
«Я тебе, сволочь, кого доверил? Детей доверил! Будущее России доверил! А ты кого, сволочь, воспитал, вместо пчёл трудовых? Трутней? Хуже! Сто кратно хуже!! Врагов России ты воспитал! Ты, жопа с ушами!»
Схватив статского генерала за обильно шитой золотой нитью ворот, Государь изо всех своих немаленьких сил рванул его – так, что воротник остался в царских руках… работник народного образования осел на пол, и из‑под виц‑мундира начала проявляться обильная влага…
Михаил покрутил носом, принюхавшись – «Вроде, ещё и обосрался… убрать с глаз долой… Словили супостата?»
‑ «Та‑аак точна, Ваш Императорская Величества! Пыталси удрать, урядника Коромысло из леворверта подстрелил… взяли, ирода!»
«Так тащи его сюда…»
Двое терцев втащили упирающегося товарища Феликса:«Ви ест не имейте права! Я ест иностранный подданный Его Величества Короля Соединённый Королевства Великой Британии, Шотландии и Уэльса! Ви есть сильно пожалейте об этом неслыханный разбой…»
«Обязательно пожалеем, обязательно! Есаул?»
«Здесь, Ваш Императорская Величества!»
«А есть ли во дворе дерево – чтобы ветки толстые, крепкие?»
«Найдём, Ваш Императорская Величества!»
«Вот‑вот… да и вздёрните‑ка этого… иностранного туриста!»
«За что?! Ви не имейт права! Британский Правителство Вас строго наказайт!»
«Как за что?! За шею, вестимо…»
Радостно осклабившись, терец выволок визжащего англичанина во двор, где на коленях стояли участники недавнего собрания…
Когда англичанин задёргал и засучил ногами на толстом осиновом суку, тощий гимназист – председатель Комитета, упал в обморок… а «коммерсант» тоненько, по – заячьи, завизжал и стал тыкать пальцем в окружающих его учащихся:«Это не я! Это всё они! Они! Они!!»
Участники собрания пытались отстраниться – но куда? Со всех сторон их окружали скалящие жёлтые зубы кавказские лошадки…
Михаил вышел на крыльцо:«Всех ли собрали?»
Флигель‑адъютант прищёлкнул начищенными сапогами: «Так точно!
Из прессы – Виленский Вестник, Западный Вестник, Северо‑Западное Слово, Виленския Губернския Ведомости, Литовския Епархиальныя Ведомости, Циркуляр по Виленскому Учебному Округу, Протоколы заседаний Медицинского Общества.
Из общественных организаций – представлены отдел общества ревнителей историческаго просвещения в память Императора Александра III, Императорское медицинское общество, комиссия для разбора и издания древних актов, публичная библиотека, музей и центральный архив древних актовых книг. Кроме того: отделение Императорскаго музыкальнаго общества, отделение русскаго техническаго общества, отдел русскаго общества плодоводства и рыбоводства и метеорологическая станция.
Из представителей интеллигенции представлены: местное управление общества „Краснаго Креста“, Мариинская община сестер милосердия „Краснаго Креста“, отдел общества „Белаго Креста“, Виленское общество сельскаго хозяйства, скаковое общество, общество скорой медицинской помощи, Виленское пожарное общество, отдел общества покровительства животных, православное Свято – Духовское братство, община иностранных католиков, общество вспомоществования нуждающимся в средних мужских и женских учебных заведениях министерства народнаго просвещения»
«Добро. Здравствуйте, господа! Спешу сообщить вам пренеприятное известие – шутки кончились!
Война у нас, господа… вот оно какое дело… и теперь все ваши прегрешения – будут караться очень просто. По закону военного времени…»
…«Не‑е‑ет, эт‑то никуда не годиться!»
Редактор «Новой Дэмократической Газеты» Михаил Ефимович Швыдкий (в девичестве Изя Нахамкес) отбросил на роскошный дубовый стол, под уютный свет лампы под зелёным абажуром черновик статьи…
Начинающий автор, из кавказских меньшевиков‑«эсдеков», Николай Сванидзев торопливо потёр зябнушие ручки… проклятая Москва! Холодно, грязно, сплошные свинцовые мерзости жизни… однако в любимом Тбилисо его участь была бы – развлекать в банях состоятельных господ в качестве «бачоно»… по молодости, оно и вроде бы ничего… но годы уходят, всё лучшие годы!
А здесь, в этой вонючей Москве, впервые удалось заработать реальные деньги, причём даже не утруждая… нет, рука была всё‑же занята – писала много букв…
«Э‑э, я старался, да?»
«Стараться мало! Надо понимать, что ты пишешь… вот даже название статьи – „Виленский pogrom“… для иностранного заказч… то есть читателя – это самое то, но нашу „Новую Газету“ читают по преимуществу местные го… то есть интеллигенты! А, быть может, она попадёт в руки и русским… тьфу на них! И что они подумают? „Наконец‑то! Началось!“ – вот что они подумают, тьфу на них ещё раз…
Нет, исправим на „Виленскую резню“…
Далее… вот ты пишешь, что Мишка Топтыгин заехал в Вильно проездом из Беловежья, где вершил свои чёрные дела, после того, как местные гимназисты дали приветственную телеграмму Микадо по поводу уничтожения доблестным Японским Флотом противного „Варяга“… после того – ещё не вследствие того!
Исправим – специально приехал для того, чтобы расправиться со свободолюбивыми юношами, из‑за своей врождённой злобности! Должны поверить… публика‑дура!
Далее… что значит – гимназисты призывали к свержению существующего политического строя и революции? А к чему же им ещё призывать? Исправим – провозглашали идеи справедливости, нет – Справедливости и Свободы… нет, святые идеалы Свободы! Вот как текст‑то заиграл…
Смотрим дальше… что значит гимназисты, не смотря на то, что давали присягу Царю… так, царь с маленькой буквы… и что такое присяга? Мало кто её не давал! И что, обязательно соблюдать все обязательства? Хе‑хе… это что, я должен буду своим авторам ещё и гонорары пла… нет, про присягу вычеркнем!
Ну, а дальше? Нет, то что сослали (поправим – бессрочно сослали) в места не столь отдалённые – это хорошо, это верно… но вот то, что гимназисты будут работать в уездных городках исключительно золотарями, а гимназистки – портомойками в гошпиталях… это слабо… напишем, что гимназистов заковали в кандалы и бросили в глубины сибирских рудников, а всех гимназисток определили в казённые дома терпимости… что значит – нет казённых? Для них специально учредят… и ещё всех гимназисток изнасиловали! Два раза! Черенком от лопаты! От большой совковой лопаты!
И потом… к чему ты призываешь в конце? Что значит – пассивное сопротивление… привык там у себя в Тифлисе, пассивный ты мой! Нет, самое активное! Убивать русских собак! Травить их крысиным ядом, плескать в лицо кислотой, обваривать кипятком, стрелять им в спину…
Кто там, Лизонька?»
‑ «К Вам, барин… по важному делу!» – горничная в изящной наколке, с чёрным галстучком ‑бантиком на белой шейке, белозубо улыбнулась и сделала кокетливый книксен…
«Не видишь, дура – я занят… впрочем, не надувай губки, дурёха… дурочка… экая ты шалунья… ну, проси…»
Швыдкий, как жаба, расплылся в широком вольтеровском кресле… приятно, когда к тебе приходят с поклоном! Эх, жил бы он в благословенное время Александра Павловича! Имел бы «подмосковную», сотню «ля мюжик», порол бы их по субботам, завёл бы себе гарем…
В дверях смушённо мялся представитель трудового, угнетаемого народа – со свежим номером «Новой Газеты» в мозолистых руках…
«Ваше степенство – я извиняюсь, это Ваша газета?»
«Да, и таки что?»
«А это – действительно Вы редактор?» – с сомнением в голосе спросил мастеровой.
«А что, не похож? Да, я Главный редактор… а в чём дело?»
«И это действительно Вы написали?» – мастеровой развернул нУмер и показал Швыдкову на редакционную статью «Позор России – пьянство, тупость и разврат». Да, это был маленький chef‑d'oeuvre – статья неопровержимо доказывала, что русским свиньям не место в просвещённой Европе…
Швыдкий гордо кивнул головой…
Мастеровой построжел лицом и, обернувшись в коридор, позвал:«Без ошибок, туда пришли, куда надо! Заходи, ребята!»
В комнату вошли несколько плечистых парней, самого пролетарского вида – но с очень умными и и очень серьёзными лицами… не говоря дурного слова, они обогнули стол с обеих сторон, подняли вцепившегося в подлокотники Швыдкова вместе с креслом – и так же, вместе с мягким сидалищем, молча – вышвырнули в жалобно зазвеневшее расколовшимся зеркальным стеклом окно… с шестого этажа… а этажи на Покровке – ох и высокие!
«А это что за хуйня?» – один из пролетариев поднял с пола разлетевшиеся от ворвавшегося в комнату свежего ветра листки испачканной бумаги…
«Действительно, хуйня… это не ты ли написал, друг ситный?»
Сванидзев только зубами застучал…
Когда с него стаскивали штаны – он ещё надеялся, то обойдётся хорошо знакомым ему тифлисским ремеслом… в принципе, ребята ему даже понравились, хоть и поступили с ним весьма жестоко – нагнули, уткнули носом в жёсткую столешницу… но увы! В его хорошо разработанный шоколадный глазок забили – не то, что он ожидал и в тайне хотел – но скрученную в трубку статью «Виленский погром»… а потом ещё и подожгли. Как грубо!
В который раз со специфическим особенностями мышления наших «либералов» сталкиваюсь – и все равно изумляюсь.
Они никак не могут понять, что свобода слова неразрывно связана с ответственностью за оные слова. И когда приходит время ответственности, начинают рыдать: «ах, травля, ах мерзавцы, ах, тоталитаризм и тяжелое историческое наследие! Не в той стране живем, господа, не в той.»
Я вот чему удивляюсь: как они, такие безответственные, такие инфантильные, живут‑то в нашем мире? Как семью строят без чувства ответственности и долга, с готовностью если что – смыться в неизвестном направлении, оставив жену отдуваться? И кто за таких людей выходит?
Не понимаю.

«Мой дорогой Мальчик! Я очень рада, что могу тебе отправить это письмо по радиотелеграфу – наш Оберпочмайстер сообщил, что Имперская Радиостанция в Науэне бесплатно доставит тебе его прямо сегодня, лишь не надо превышать лимита знаков.
У нас всё хорошо. Папа здоров. Мы все очень горды и счастливы тем, что наш Обожаемый Кайзер наградил тебя Das eiserne Kreuz!
По этому поводу пастор Шлаг прочитал в воскресенье специальную проповедь, все плакали от умиления… мы сидели в первом ряду и твой папа лопался от гордости.
Наш бургомистр передаёт тебе большой привет, и сообщает, что местный муниципалитет освобождает нашу семью, родных и близких Германского Героя от уплаты всех местных налогов.
Тебе передаёт привет дочка доктора Швабе. Вот уж не знала, что вы были настолько дружны. На всякий случай, дала ей от ворот поворот. Потому как недостатка в барышнях ты знать явно не будешь – только возвращайся поскорее, мой милый.
Твой непутёвый братец услыхал, что в Мюрвике открыли ещё и Die Schule der Jungen, и тут же туда мало что не убежал. Хорошо, наш шуцман герр Мюллер вовремя его задержал на вокзале. Хватит с нас пока одного Героя в семье! Пусть хоть сначала до четырнадцати лет дорастёт.
Будь здоров, мой любимый. Береги себя. Слушайся хорошенько своих командиров и начальников, ведь их приказ – это наказ твоей далёкой, любящей тебя Родины. С честью исполняй свой воинский долг. Твоя старенькая муттер.»
Примечание на бланке. Отправлено в 14 часов 30 минут. Вручено обербоцманмату Вольфгангу Люту в 15 часов 47 минут.
«Дорогой Васенька, не знаю, как уж тибе и писать‑то да идайдёт ли до тибе моё письмо крёстный твой сказал напиши Дествующая Армия а там обязательно найдут чтото мне неверится.
Во первых строках передают тибе привет твой Отец Степан, дядя Панкрат, Тётка Агафья, и все сродники. Живём мы ничего только вот дров опять нарубить негде проклятый кулак Черномордин весь барский лес выкупил так что я рублю лозу по болоту и таскаю на себе да сколь я одна унесу. Потому что твой Батюшка с Рождества не просыхает. Так что мы уж и заплот весь пожгли.
Коровенка у нас совсем худа потому что сена мало накосили проклятый кулак весь барский луг выкупил. Так что снимаем потихоньку солому с крыши.
А тут приезжал становой и грозился почему временнообязанные платежи за землю задержали. А чем платить не знаем. Если можешь, пришли хоть копеечку, говорят у вас в Армии деньги солдатам дают.
Васенька, что ты там Крест получил дело Царское, да на што он тибе с него щей не сваришь. Ты там шибко никуда не лесь и голову не подставляй потому што бес рук бес ног будешь милостыню Христа ради по дворам просить как твой Крестный после севастополя.
Твоя Дашка блядища пошла к кулаку Черномырдину в поломойки и он ея ежеден за цицки треплет и ебет вот сучка‑то говорила я тебе не водися с ней.
Желаю тибе сдравствовать да пришли денег скорей а то хлеба до весны не хватит. Твоя матка.»
Адрес «В Действующую Армию старшему матросу Тихова Океану Василию Кожемяке»… Треплет листочек в придорожной канаве, у входа на почту… марки на нём не было, вот что!
… Государь Император внимательно рассматривал лежащие перед ним на полированном полисандре цветные иллюстрации… На одной из них был изображён Император Японии, сидящий на коне… изображён очень тщательно, можно сказать, с любовью… только вот конь стоял на самом краю бездонной пропасти – а два джентльмена – Джон Булль и Дядя Сэм – его в эту пропасть подталкивали… Валентин Серов, не спутаешь.
На другой картине – в лучших васнецовских традициях были изображены русские богатыри Пресвет и Ослябя – фоном для идущих полным ходом на зрителя могучих броненосцев «Пересвет» и «Ослябя»…
На третьей – старый московский поленовский дворик, который пытается поджечь косорылый азиат с кривым самурайским мечом в руке…
«Вот это уже лишнее… в Первопрестольную мы их всяко не пустим, не Отечественная война, слава Богу… передайте Василию Дмитриевичу, чтобы изобразил… ну, Хабаровск или Благовещенск… Владивосток, на худой конец…
А это что?»
На последней картинке был изображён русский матрос, ощетинившийся наподобие игол ёжика, штыками… матрос «показывал нос» огорошенному японцу, с руки которого стекали капли крови…«Нас голыми руками не возьмёшь!» ‑гласила подпись…
«Это из молодых. Маяковский! Вот ещё – на туже тему!»
На этом рисунке роскошный забайкальский казак, взявший за шиворот худосочного японца, охаживал его нагайкой…
‑ «Забавно… а может ли он и подписи к рисункам написать? Думаю, что нужно такие вещи демонстрировать в витринах на Невском и на Красной Площади… еженедельно меняя! Назовём – Окна Российского Телеграфного Агентства!
Решено. Так, кто теперь у нас из писателей…»

… В 1831 году в подмосковном сельце Раменское, Бронницкого уезда, что протянуло свои песчаные улицы у края дремучего соснового бора, князья Голицыны основали ткацкую фабричку… дело шло ни шатко, ни валко, пока к 70‑тым годам не стали владеть этой разорившейся вконец фабричкой потомки гуслицких староверов…
Тогда за её перестройку взялся профессор Московского императорского технического училища Федор Михайлович Дмитриев, будущий учитель известного русского инженера‑конструктора В. Г. Шухова.
Прежде всего он построил из несокрушимого красного кирпича рабочие казармы – где каждая семья имела по отдельной комнате! Кстати говоря, в Манчестере в это же время пролетарии спали по двое на одной койке – ибо один работал в дневную, а второй – в ночную смены…
Казармы – трёхэтажные – были с паровым отоплением, с тёплыми ретирадами, на общей кухне неприрывно топились огромные печи… в кубовых постоянно был свежий кипяток!
Кроме того, выстроил инженер отличную баню – в которой за один раз могла помыться вся рабочая смена… больницу с хирургическим и родовспомогательным отделением… школу и фабричное ремесленное училище… столовую и магазин… народный дом с театральной сценой и библиотеку! А уж потом стал строить фабричные корпуса…
Эта работа получила высшую награду на международной выставке «Гигиена и спасение жизни», которая проходила в Брюсселе, и Гран‑при на Всемирной выставке в Париже как лучший заводской посёлок в мире…
Квалифицированные ткачи зарабатывали совсем не плохо – во всяком случае, ткачиха, выйдя замуж – уже не испытывала нужды в работе… муж кормил! А детки в заводской школе да яслях содержались бесплатно… Кстати говоря – хозяин фабрики тоже был женат – на красавице‑ткачихе…
И сейчас, в Народном доме, который располагался на тихом берегу Борисоглебского озера, раменские пролетарии собрались вовсе не для того, чтобы предать проклятию хозяина‑эксплуататора…
Но вопрос был серьёзный…
‑ «Да, братцы… вот, значится, и работал мой кум на металлическом заводе Дангауэра, что у Тюфелевой рощи, в Дангауэровской слободке… и значить, пришёл им военнай заказ… для флота!
Понятно, мастеровые свою выгоду не упускают… порешили требовать, чтоб в цеху вода ежедён была!»
«Это правильно, это по‑божески…»
«Ну ладно, их хозяин точно так и рассудил, поставил им бочку с водой. А они – шалишь, вода должна быть кипячёной!»
«И что же тут такого – это для брюха хорошо!»
«Поставил им хозяин титан, да. А они – чтобы к кипятку чай был, с пряниками!»
«Э, брат, это уж баловство!»
«Знамо дело! Да хозяину деваться некуда – у него военнай заказ… поставил чайник, и пряники на поднос…»
«А они? Мастеровые?»
«А они, робя, постановили, чтобы в титан наливали барское шампанское!»
«Да что же, на них креста нет?»
«Вот так‑то инженер цеховой и говорил, стыдил их… говорит, наши русские матросы сейчас без оружия, а вы – так вас и перетак… ну, они, смутьяны, инженера схватили, к крюку крана привязали и в ванну с соляной кислотой и опустили… ногами вперёд, чтоб подольше помучалси…»
«Ах сволочи… да как же это!»
«Да так же… воду мутили у них чужаки… эти самые… есеры… вот, что братцы, дураки‑то наделали…»
«Да… дела. А зачем ты нам про то рассказывал?»
«Так мы тоже ведь заказ военнай получили. А утречком ко мне в привокзальном трактире подходил один. Товарищем назвался… Есером!»
«Ах, мать твою за ногу… Чего же делать‑то?»
«А делать нам, робя, нечего. Кроме как записываться в „Чёрную сотню!“»

В древнерусском языке черная сотня – это наиболее демократический, не пользующийся льготами разряд тяглого городского населения (при делении населения – по сотням).
Эпитет черный (в противоположность белому) здесь обозначал: «тяглый, податной, подлежащий общей государственной повинности, не пользующийся льготами».
Сюда, например, примыкают древнерусские выражения: черная дань – «поголовная народная подать» (черный бор); черная слобода – «слобода, населенная тяглыми, не имеющими никаких льгот людьми»; черный двор, черные люди, проторы черные…
В словаре 1847 г. термин черная сотня истолковывается так: «низший класс городских обывателей, разделяющихся на гостиную, суконную и черную сотни» (с суконным рылом да в калашный ряд)
В статье «О правах и обязанностях купечества Российского до начала XIX столетия»: «Черных сотен и слобод купцы, также посадские тяглые люди лучшей, средней и меньшей статей производили мелочные торговые промыслы всякими товарами и имели свои лавки; в числе их находились всякого звания люди, как то: крестьяне патриаршие, митрополичьи, владычьни, монастырские, боярские, окольничих и всяких чинов людей, поповы дети, дьячки, пономари, ямщики, охотники и всякие вольные служилые и ремесленные люди»
У великолепного русского писателя графа А. К. Толстого в «Смерти Иоанна Грозного»:
«[Бельский:]
Так вправду ты сумеешь на Бориса
Поджечь и взбунтовать народ?
[Битяговский:]
Сумею.
[М. Нагой:]
С кого ж начать ты хочешь?
[Битяговский:]
С черных сотен.»
И не даром! Потому что из чёрных сотен формировалось городское ополчение – тот самый вооружённый народ, что насмерть стоял против Мамая и Тохтамыша…
Современное событиям идея черносотенного движения возникла из стихийного народного движения за трезвость.
Трезвенничество черносотенными организациями никогда не отрицалось (притом предполагалось, что умеренное потребление пива является альтернативой водочным отравлениям), более того, часть черносотенных ячеек были оформлены как общества трезвости, чайные и общества чтения для народа, и даже собственные пивные. Тем самым, черносотенное движение стремилось к созданию сети заведений с определенными стандартами обслуживания, культурных и чистых – вроде немецких гастштетов…
В «Малом толковом словаре русского языка» 1905 года черносотенец или черносотенник – «русский монархист, консерватор, союзник».
В противовес демократическим институтам черносотенцы выдвигали принцип абсолютной, единоличной власти. По их мнению, у России было три врага, против которых следует бороться – инородец, интеллигент и инакомыслящий, в неразрывном восприятии.
Следует отметить, что конструктивная часть черносотенных идей (имеются в виду как программы организаций, так и обсуждаемые черносотенной прессой темы) предполагала консервативное общественное устройство (имели место значительные споры по вопросу о допустимости парламентаризма и вообще представительных учреждений в Самодержавной монархии), и некоторое обуздание эксцессов капитализма, а также укрепление общественной солидарности, формы прямой демократии, что органически получило своё дальнейшее развитие в… правильно, читатель!
«Холтофф, Вы знаете, что такое фашизм? – Конечно, Штирлиц! Это прогрессивное, социалистическое движение передовой части итальянского рабочего класса…»
Вообще, черносотенские организации собирали под свои ситцевые знамёна в основном фабрично‑заводских рабочих, городских мещан, всякую ремесленную, самостоятельно хозяйствующую мелочь… деревенских жителей среди черносотенцев почти не было!
Потому что с одной стороны, крестьяне практически не сталкивались с интеллигенцией (да какая на селе интеллигенция? поп, фельдшер да учитель… всё трудящиеся, полезные люди, ни одного креативного ньюсмейкера)
С другой стороны – неизбывный идиотизм деревенской жизни – моя мол, хата с краю, средь высоких хлебов затерялося неприметное наше село… отсидимся за лесами…
Так что основными участниками событий, происшедших на Козьму и Демьяна, то есть 29 февраля 1904 года, которые в европах прогрэссивная печать назвала «Bloody sunday», стали как раз именно заводские рабочие… и первый звоночек уже прозвенел!
«Какой очаровательный человек этот Коля» – писал о муже своей племянницы Пётр Ильич Чайковский…
Nikolaus von Meck, барон… был действительно симпатичным человеком. Кроме того, что довольно редко встречается среди титулованного дворянства – был человеком дельным!
Был он председателем правления Московско‑Рязанской железной дороги, которую сам же и спроектировал (с левопутным движением поездов! К немалому удивлению малаховских дачников, которые, торопясь на последний поезд, всё норовили сесть в ускоренный пригородный, шедший ОТ Москвы… )
Зато – профиль пути был настолько ровен – что не было практически ни спусков, ни подъёмов, ни больших мостов… дорога получилась очень практичная!
… В этот зимний денёк, возвращаясь с корпоративного мероприятия в ресторане Николаевской Железной дороги, Николай Карлович, как настоящий русский человек, не смог устоять против соблазна… только не думайте, что его привлекали «ночные бабочки», усиленно роившиеся перед входом в свете шипящих лампионов…
У него была иная, но пламенная страсть…
Перейдя Каланчовскую, фон Мекк прошёл через здание вокзала, досадливо отмахнувшись от кинувшегося с докладом дежурного, и вышел на высокий перрон… С первой пути (именно так!) через пять минут отправлялся курьерский…
К первому (почтовому) вагону был уже прицеплен его любимец – «Тип 1‑3‑0»… мощный, скоростной… дорогущий!
Ну разве мог барон фон Мекк пройти мимо! Ведь какой же русский не любит быстрой езды!
Сбросив шубу с седыми бобрами на руки подоспевшего носильщика в белоснежном халате с золочёной бляхой «Р.В» на груди, барон полез в высокую рубку… к несказанной радости паровозной бригады! «Опять барин под мухой! Вот свезло так уж свезло…»
«Здорово, ребята! А что, до Раменского да за сорок пять минут – доедем?»
«Здравствуйте, Ваше Высокоблагородие! Нет, не доедем – никак не возможно!»
«Что ты врёшь! Как это не возможно! Да по моей дороге…»
«Нет, барин! Немыслимое это дело!»
«А вот увидим! Вы, двое – становитесь‑ка на лопату, а ты, парень – лезь в тендер, будешь уголёк подавать… а я уж встану к регулятору!» Дежурный, с помертвевшим лицом, уже лихорадочно обзванивал линию: «Барон едет!»
С последним ударом колокола мощный паровоз, издав протяжный гудок, начал быстро набирать скорость…
Проскочили «Сортировочную»… и буквально через десяток минут промчались мимо дощатых бараков первой подмосковной станции «Перово»…
… Курьерский мчался сквозь ночь, в искрах, вылетающих из высокой трубы, в грохоте и лязге, оставляя за собой белоснежные усы мятого пара… стоя у открытого окна, фон Мекк мечтал…
О том, как на станции «Прозоровская», среди вековых сосен, заложит свой город‑сад, город‑мечту для железнодорожников… с радиальными аллеями, с уютными коттеджами, в которых будут жить машинисты, путевые обходчики, телеграфисты… и будет в городе‑саде санатория, и клуб, и культурная база… а ездить жители будут на работу – на электрическом трамвае… (Примечание автора. Самое интересное, что посёлок будет‑таки построен, так – как и мечтал фон Мекк… и санатория для рабочих будет в его имении, и уютные бревенчатые домики – для мастеров и машинистов – на одну семью, для путейских рабочих – двухэтажные, на четыре семьи – но зато у каждого отдельный вход и садик возле крыльца… и культбаза будет на берегу искусственного озера… и даже рельсы трамвайные проложат… в июле 1914 года… )
Ледяной ветер хлестал в лицо барону, но он не замечал его… да и ветра ли бояться русскому инженеру – путейцу!
… К остановочному пункту «Сорок седьмой километр» поезд, визжа тормозами, прибыл ровно через сорок пять минут… при том, что максимальная скорость паровоза данного типа составляла 56 километров в час… по формуляру! Да какой же русский человек бусурманские формуляры читает…
Пожав руки паровозной бригаде и вручив каждому по «лобанчику» (золотая монета в десять рублей), благословляемый восторженными криками:«Барин, захотите ещё покататься – так мы завсегда готовы!!», фон Мекк спрыгнул на усеянный шлаком снег…
А холодно, чёрт побери, в одном фраке‑то… скрипя безнадёжно испорченными ботиночками по шпалам, барон побрёл к недалёкому депо…
… К шестнадцати годам чернорабочий чугунолитейного завода Нестор Махно, уволенный с оного завода за кражу – был вполне сложившейся личностью… маленький, кривозубый крысёныш, подлый, жестокий и озлобленный на весь мир… выродок славного малороссийского народа…
К несчастью, Махно со товарищи – такими же, как он, люмпенами, в э тот час рыскал по запасным путям большой подмосковной станции, названия которой он не запомнил… нужно ему забивать мудрую голову, знакомую с сочинениями Бакунина и Кропоткина, какими‑то кацапскими названиями…
Привело же его сюда вместе с шайкой махновцев вполне законное желание – проэкспроприировать экспроприаторов… то есть украсть чего – нибудь.
Но когда они увидели – что по путям, в полутьме от редких керосиновых фонарей на стрелках, идёт хорошо одетый господин…
Махно с удовольствием нащупал в кармане острейший переплётный нож (из переплётной мастерской его тоже выгнали, и что интересно – тоже за кражу… )
«Ой, люди добрые! Ой, убили!»… Махно, шаривший по карманам зарезанного, поднял кудлатую голову… меж вагонов к маленькой избушке, стоящей у переезда, убегала толстая, закутанная в платок баба… Свидетель!
Махно бросил истекающего кровью человека на мокрый и горячий снег, и погнался за бабой… пинком выбил хрупкую дверь… к печке прижалась побелевшая от ужаса сторожиха на переезде…
А с печки с не меньшим ужасом смотрел мальчонка лет пяти…
… Вытерев нож о ситцевую занавеску, Махно уже собирался уйти – как вдруг в сторожку ввалился здоровенный мужик в замасленном романовском полушубке: «Эй, Степановна, у тебя… да Господи, что тут…»
Махно полоснул мужика по лицу – да только вдруг почувствовал, что куда‑то летит…
…«Собрание отделения „Чёрной сотни“ объявляю открытым… Вот этот сучёнок убил хороших людей – инженера Мекка, Василису Кожину и её дитёнка, Васятку… что скажешь, ублюдок?»
«Да кто вы такие, требую полицию…»
«О, полицию требует! Знает, в чём дело… ён малолетка, смертной казни для него нет… а от каторги его аблакат отмажет… да ещё, глядишь, помилуют… ну, соратники, как вы мыслете? Ну и я также…»
Нестора Махно подхватили под белы руки и отволокли со товарищи к деповской котельной… дали раза по кудлатой башке да и сунули в топку.
Так Трибунал «Народной расправы» и начинал свою работу…
А что Вы хотите? Когда революсионный гимназист задерживался с листовками противуправительственного содержания – его не вели в участок, где добрый околоточный надзиратель грозил ему пальчиком, отпуская под надзор родителей… которые потом с гордостью рассказывали в Англицком клюбе, что – вот, мол мой‑то, в политику влопался! А гимназист наутро с гордостью рассказывал, дымя папироской в ретираде – как царские жандармы его мучили и как он ссстрадалллл… а учителя жали ему руку как равному… а гимназистки строили глазки… а другим гимназистам, что его слушали – тоже так хотелось… так же поссстрадатть…
Нет. Ничего подобного «Народная расправа не допускала»… в полицию его не вела.
Просто прибивала гимназисту фуражечку гвоздиком к его чересчур разумной голове…
Да Вы не волнуйтесь… это только после первого удара ручником по двухсотке гимназист вскрикивал… а потом только ножками в лакированных сапожках сучил… и вот что странно? Никто почему‑то из его одноклассников прокламасии расклеивать больше не хотел…
Или вот… после пламенной речи господина Кони присяжные, рыдая, освобождали прямо в зале суда барышню, которая на почве хронического недоёб… то есть недосыпа, подстрелила губернатора… экая шалунья!
Подумаешь, губернатор… боевой туркестанский генерал, вся грудь в орденах… сатрап! Душитель свободы! Царский палач! Заставлял чухонских детишек русский язык учить по гадкой программе Министерства Образования…
Да. А «Народная расправа» тихонечко к дому борца за свободу придёт, двери выломает – да и, не говоря дурного слова, ласково ея за шейку‑то и повесит…
И вот что странно? Другие, иные‑прочие барышни после этого случая визжать‑визжат, истерики закатывают, посуду бьют, а вот за левольверт браться – ни‑ни… как отрезало!
Но, понятно, так активно Народный Трибунал стал работать далеко не сразу – а после «Козьмы и Демиана»…

Глава семнадцатая. Встречный пал.

А вы знаете, где находятся острова Бонин? Вот и я не знал…
Бонин. Они же Огасавара, вулканический архипелаг из 89 мелких островов в западной части Тихого океана. Вытянут на 150 км по 142°10' в.д. между 26°30' и 27°44' с.ш. Принадлежит Японии Рельеф гористый, высота потухших вулканов до 390 м. Климат тропический, влажный. Тропическая растительность. Возделываются сахарный тростник, рис, табак, кокосовые пальмы. Не обитаемы. Лоция Тихого Океана.
Забавно… если они не обитаемы – то кто же тогда кокосы сеет и табак жнёт? Загадка.
Ну а нам – то что до до этого бонина‑монина… Необитаемы, говорите?
«И‑тти. И‑тти.»
Кабельный пароход «Окинава‑Мару», 2300 тонн, с забавным сооружением на носу – вроде огромного барабана, из которого на ярмарках мошенники как‑бы вытаскивают выигравшие шары – занимался своим прямым делом.
Прокладывал трансатлантический кабель – Токио – Сан‑Франциско…
Острова японские, пароход американский, кабель и инженеры – английские… всё как всегда…
Но всё же кое‑кто решил внести разнообразие в тяжёлый и механистический труд японских связистов…
… В серой мгле, которая висела над горизонтом, показался небольшой корабль, идущий под парусами (прямые на фок‑мачте, латинские на бизани… грот‑мачта стояла «сухая»)… при этом из низкой, широкой трубы усиленно валил густой, чёрный дым (дожигали интерьеры командирской каюты… при этом мичман Зуев говорил совершенно невозможные вещи:«Мать, мать, мать… я понимаю, пианино из кают‑компании! В нём дерева много… но какая (пи, пи, пи‑иии) мою гитару в топку кинула? Мать…»)
Затрепетали на океанском ветру яркие флажки: «Внимание, на японском судне! Немедленно остановиться!»
Минута замешательства… ответный сигнал: «Кто вы? По какому праву мне приказываете?»
Гордо: «Тебе приказывает – крейсер „Русская Надежда“! Стоп машина, косорылый!»
«Господин капитан второго ранга! Японский кабельщик смайнал за борт конец провода, увеличивает ход!»
«Дайте предупредительный… отставить! Снарядов и так мало… Открыть огонь на поражение! Топи эту сволочь, ребята!»
А знаете, как японские ныряльщицы‑ами ловят больших осьминогов? Они ныряют – и когда огромное животное оплетает их своими «tentacles», как на старинных гравюрах стиля «hentai», перекусывают ему нервный узел посреди лба…
Уничтожение всего лишь одного – совершенно безобидного судна (однако, единственного в Японии) – было таким укусом… огромный восьмирукий кракен сразу резко ослабел…
Но с углем надо было что‑то срочно решать…«Маньджур» под парусами ходить решительно не мог!
… Префектура Канто на острове Хонсю – самая густо заселённая и промышленно‑развитая часть Империи… Хоумленд… Шир… сердце…
Города Токио и Йокогама – начинают уже сливаться в один гигантский мегаполис… впрочем, до урбанизации, которая стала подлинным бедствием в 1945 году, когда знаменитый Токийский пожар, возникший в результате катастрофического землетрясения, превратил столицу в руины – ещё очень далеко… как далеко и до знаменитого полёта «Энолы Гей» – трансатлантического воздушного клипера, первым доставившего в пострадавшие районы груз Международного Красного Креста…
… По улице ехал поезд… именно по улице! Земли в Японии настолько мало, что рельсы проложены без всякой полосы отчуждения, прямо между домами, так что узкоколейный паровозик (примерно такой у нас ездит на Мещёрской дороге между Владимиром и Рязанью) своим резким свистком распугивал прохожих, джин‑рикш, и редких, запряжённых в двуколки, маленьких лошадок…
Наконец, поезд бодро выехал из плотной застройки (бумажные домики на бамбуковом каркасе, но перед каждым домиком – крохотный садик) и перед машинистом, справа, засверкало море… ничего удивительного! В Японии везде – куда ни посмотри – то горы, то море… то изящная ветка сосны над прихотливо изогнутым красно‑лаковым мостиком…
А в море, на фоне восходящего солнца (как символично!) чернел большой трёхтрубный корабль…
У машиниста, Хибакуши Накаямо, даже в глазах защипало… как красиво!
«Черен гагата зрачок,
Черен день без тебя…
В сером море чернеет корабль!»
Вот на чёрном корабле – что‑то огненно блеснуло…
И «Херсон» стал первым кораблём Императорского Флота, успешно обстрелявшим поезд…

«Государь!
Мы, рабочие и жители города С.‑Петербурга разных сословий, наши жены, и дети, и беспомощные старцы‑родители, пришли к тебе, Государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества, нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, Государь. Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем. продолжение невыносимых мук
Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы, они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, Государь! Не дерзость в нас говорит, а сознание, необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо народное представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собой. Ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай его помощь, повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, – пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, – и для этого повели, чтобы выборы в Учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба…
Но одна мера все же не может залечить наших ран. Необходимы еще и другие:
I. Меры против невежества и бесправия русского народа
1) Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.
2) Немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии.
3) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.
4) Ответственность министров перед народом и гарантия законности правления.
5) Равенство перед законом всех без исключения.
6) Отделение церкви от государства.
II. Меры против нищеты народной
1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым прогрессивным подоходным налогом.
2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу.
3) Исполнение заказов военного морского ведомства должно быть в России, а не за границей.
4) Прекращение войны по воле народа.
III. Меры против гнета капитала над трудом
1) Отмена института фабричных инспекторов.
2) Учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии.
3) Свобода потребительско‑производственных и профессиональных рабочих союзов – немедленно.
4) 8‑часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.
5) Свобода борьбы труда с капиталом – немедленно.
6) Нормальная заработная плата – немедленно.
7) Непременное участие представителей рабочих классов в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих – немедленно.»

… Дворцовый комендант, свитский генерал Хабалов смотрел в поданную ему на донышке мерлушковой шапки бумагу, как в афишу бродячего театра смотрит уездная коза… только что не пытался ея пожевать!
«Ну и что ето за хрень?»
Перед генералом теснились на февральском ветру человек семьдесят – восемьдесят, держащие в руках иконы на рушниках и церковные хоругви… мужики в поддёвках и смазанных сапогах… бабы в крест‑накрест повязанных платках, пара седоголовых стариков дворницкого вида… позади крутились несколько уличных мальчишек…
Вперед выступил высокий, худой священник в сером подряснике: «Мы – „Собрание русских фабрично‑заводских рабочих Санкт‑Петербурга“, а я – отец Георгий… мы принесли Государю нашу петицию…»
«Ну и зачем же являться с такой помпой? Ну! Принесли и принесли… перепишите на гербовой бумаге, по установленной форме, и подайте в приёмную Собственной Его Императорского Величества Канцелярии… потом ждите ответа!»
«Мы желаем вручить петицию Государю лично в руки!»
«Вот же ты чудак‑человек… голову‑то подними! Видишь, над Зимним Штандарта нет? Царя ‑батюшки, значить, нету дома! Откуда ты такой тупой взялся? Не с Малоросии ли?»
Отец Георгий, в девичестве Гапон, бывший действительно родом «с пид‑Полтавы», вспылил:«Прячется, узурпатор, от воли народа?!»
«Это кто тут узурпатор, мать твою через левую ноздрю! А ну, на колени!»
Толпа испуганно шарахнулась в стороны, раздаваясь на полы… Гапон испуганно обернулся. От Арки Главного Штаба не торопясь шёл крепкий мужик, в яловых сапогах, в романовском коротком полушубке с полковничьими погонами… двое караульных гренадеров, стоящие за спиной Хабалова, взяли винтовки «На‑краул!»
«Он?!… он… он… ОН!!!» – зашелестело в маленькой толпе… потом толстая, дородная баба вдруг рухнула на колени, осеняя себя Крёстным знамением…«Он! Царь ‑Батюшка! Кормилец!»
У Гапона испуганно задрожали губы… и поход‑то весь был задуман именно потому, что ЕГО не было в Питере… устроили бы бузу, полиция разогнала бы демонстрацию… отработал бы Гапон свой гонорарий… а теперь что делать?
Между тем Михаил подошёл к Гапону, взял из его рук петицию… быстро пробежал…
«Ну что? Есть и дельные мысли… Подумаем о сём… А вот на счёт Учредительного собрания… это что же за хуйня? В английскую королеву меня превратить хочешь?А вот три хуя тебе в глотку, чтобы голова не качалась! Я – Хозяин Земли Русской!
Таким уж я родился. Таким и умру…»
«Подыхай же скоГей!»
Из задних рядов выскочил горбоносый, кучерявый, субтильный юноша с револьвером в руке.
Михаил повернулся к нему всем могучим корпусом и смело, гордо, отважно посмотрел ему прямо в его выпученные сумасшедшие глаза…
Юноша завизжал, нажал на спусковой крючок… осечка! Террорист нажал снова… но за долю секунды до того, как прогремел роковой выстрел, седой, как лунь, старик со Знаком Военного Ордена на бекеше заградил Михаила собой… вторая пуля вонзилась царю в предплечье, пролив кровь Божьего Помазанника, смешавшуюся с кровью рабочей…
Третий раз выстрелить не дали… пока Хабалов выхватывал шашку, над террористом уже сомкнулась толпа пролетариев, из которой тут же вылетел террористов ботинок, в котором торчала белеющая кость… тогда генерал, в бессильной ярости, погнался за убегающим, петляя, как заяц, Гапоном, и от всей души треснул провокатора ножнами пониже тощей спины…
А Михаил всё пытался заткнуть смертельную рану старого солдата скомканной петицией…

…«И‑и‑и… уби‑и‑и‑ил… ой, уби‑и‑ил!»
Околоточный надзиратель Соловец пододвинул к себе десть писчей бумаги, воткнул ручку в чернильницу – непроливайку:«Кто убил? Кого убил? Когда и как именно убил?»
Простоволосая, своим длинноносым удлинённым лицом ‑тупым и одновременно стервозным – похожая на лошадь, молодая баба с красивейшим, переливающимся всеми цветами радуги фингалом под глазом, стоявшая перед его столом, как лист перед травой, страдальчески простонала:«О‑ой, да меня уби‑и‑ил, стервец тако‑о‑ой…»
Соловец плюнул на и без того загаженный пол участка и с досадой произнёс: «Тьфу ты… чистый лист испортил… я думал, вправду смертоубийство… да ты кто есть‑то такая, а?»
«Да Ксюшка это Запиздюлькина, в девичестве Собчак» – вошедший квартальный Ларин приветливо похлопал потерпевшую по дебелой заднице…«Привет, Ксюха! Всё блядуешь?»
«О‑ой, да как же мне не блядовать‑то! Я же не какая‑нибудь подзаборная… я не за так, а хоть за пятак! Мне Ахметка за это бусики подарил, синенькие…»
«Смотри, Ксюша, доиграешься! Вот приедет твой машинист из рейса раньше времени, прихватит тебя прямо на горячем… я ведь знаю, ты сверху поскакать любишь? Да и рубанёт колуном по твоей пустой белобрысой башке…»
«И убьёт, оченно могёт быть!» – рассудительно заявила хозяйственная молодка…
А потом нагнулась над столом, так что перед остреньким носом субтильного Соловца нависли изрядные достоинства, отчего‑то вызывающие стойкие ассоциации с чухонской молочно‑товарной фермой, и прошептала волнующим сценическим шёпотом:«А Вы построжайте мово благоверного… а чего он ручищи‑то распускает? Зашёл в дом – да и не говоря единого дурного слова – хрясь мне по роже… убил! Форменно убил…»
Соловец отодвинулся вместе с заскрипевшим стулом и несколько нервно парировал:«Эй, ты мне здесь не не устраивай театр драмы имени комедии… мало что по роже… это ничего! Вот когда он тебя и вправду убьёт – тогда и приходи! Сразу же! Я протокол составлю…»
Ксюша недоумённо захлопала длинными ресницами:«Дак как жеть я тогда приду? Убитая ‑то?»
«Ну, это милая, уж твои заботы… всё, иди, иди… не мешай трудиться… Ларин, всё хочу тебя спросить, ты детей любишь?»
«Нет, у меня нормальная ориентация… а что такое?»
«Всё‑то ты книжки всяких Ломброзов читаешь, словами умными сыплешь… ориентация у него… Слушай, не в службу – сходи, будь другом, к Окружной… там под мостом через Обводной какие‑то беспризорники в асфальтовом котле поселились… жалко мальцов! Зима же… напьются самогонки и замёрзнут, сироты… Возьми их да и отведи… ну хоть в приют ‑школу имени Достоевского, к Сорокину Виктору Николаевичу…»
«Нет, я один не пойду… это же такие архаровцы! Они меня самого… куда хочешь отведут…»
«Вот‑вот» – поддержала Ларина вытирающая сопли Ксюша – «меня вот тожеть вчерась эти сиротки мало‑мало не ссильничали…»
«Тебя ссильничаешь… как же!»
«А что? Я ведь не какая ‑нибудь подзаборная, чтобы за так…»
«Ну хорошо, Ларин… возьми тогда с собой вот хоть Дукалиса! О, лёгок на помине!»
Городовой Дукалис, из лифляндцев, коих достаточно в Северной Пальмире, стоя в дверях, прижал два пальца к круглой барашковой шапке под суконным башлыком, засыпанным тающим снегом:«Так точно, слушаюсь! Куда иттить?»
«Да погоди ты, согрейся малость… с Сенного?»
«Так есть… полный порядок, собрал с лавочников три рубель…»
«Молчи, дурень! При посторонних! Горе моё… хорошо хоть не перед градоначальником ляпнул… ладно, как обогреешься – пойдёшь беспризорников… чем могу служить, господа?»
Вошедший в камеру (именно так!) околоточного первым господин в английском полупальто с каракулевым воротником, ни слова не говоря, выхватил из кармана короткоствольный «бульдог» и в упор выстрелил Соловцу в лицо…
Ксюша дико завизжала… Ларин сбил её, как городошную кеглю, на пол, прикрывая собой и одновременно пытаясь выхватить из кобуры свой «Смит‑Вессон» – но явно не успевая это сделать… положение спас Дукалис.
Богатырским мощным движением он стремительно поднял подвысь дубовый стол, окрашенный алой кровью околоточного, и обрушил его на голову каракулевого господина… тут из коридора загремели новые выстрелы, наполняя комнату сизым дымом… Дукалис закачался, и со стоном рухнул на некрашенные доски пола…
Однако Ларин за эти несколько секунд успел‑таки обнажить своё оружие – которое немедленно не преминул пустить в ход.
Нападавшие, видимо, не ожидавшие встретить отпор, тут же ретировались, бросив своего подельника…
Когда квартальный Ларин, перевязав хрипящего Дукалиса (в перевязке деятельное участие приняла госпожа Запиздюлькина, в девичестве Собчак, пожертвовавшая на благое дело собственноручно оторванный кусок своей нижней юбки) начал активно колоть задержанного (причём колол он его шилом, предназначенным для шитья дел), последний сознался, что он не бандит, а идейный борец с самодержавием, и требует обращаться с ним вежливо!
Поэтому Ларин его пристрелил с соблюдением всех установленных норм приличия… не любят полицейские «менты», когда их товарищей убивают…
А у околоточного – двое детишек малых остались – мальчишка и дочка, чуть постарше, которая сок яблочный очень любит… и беспризорниками в этот день так никто и не занялся…
… В этот день – на Козьму и Демьяна – всю страну внезапно накрыла волна кровавых, чудовищных, бессмысленно‑жестоких преступлений… можно было подумать, что все они управляются единой, безжалостной волей… что, в общем, так оно и было!
В Порфироносной Вдове лаборантка Лаборатории Особо Опасных Заболеваний Московского Медицинского Института Аврора Крейсер вылила в акведук Мытищинского Водопровода колбу с возбудителем холеры, штамма «Эль‑Тор».
На станции Люберцы Московско‑Рязанской дороги помощник начальника станции Смирнов и стрелочники братья Волковы устроили крушение ускоренного дачного поезда, состоящего только из вагонов первого и второго классов, чтобы, как они показали – «ограбить трупы состоятельных пассажиров».
В Ревеле, на улице Люхиге‑Ялг, специально приехавший для этой цели из Ыйсмяэ Jьri Bцhm, в миру Valery Egoroff, ударил молотком по голове «рюсски оккупант» – пятилетнего мальчика Василия Иванова…
В Киеве, на Подоле, на Андреевском спуске, приват‑доцент Грушевской, воровато оглянувшись, столкнул под откос оставленную матерью буквально на минуту у Андреевской Церкви коляску с двухмесячной девочкой…
В полуверсте от Винницы была подожжена польским националистом Рыдз‑Смиглы церковь‑усыпальница русского врача ‑хирурга Пирогова… даже мёртвый – он не давал покоя врагам России!
В Тульчине бойцы еврейской боевой организации «Хагана» швырнули бомбу в местное офицерское собрание…
В Гельсинкфорсе студент Свинехунд насыпал крысиный яд в пиво – и угостил им матроса второй статьи Дыбенко…
По отдельности – эти чудовищные по бессмысленности преступления были способны вызвать только отвращение и ужас обывателя – но, вместе с «центральным актом» – немыслимым убийством Государя – они должны были погрузить страну в хаос…
И счастлива Россия, что нашёлся такой человек, и должна быть она вечно благодарна ему – православному литвину Годзилко (по вечному пачпорту солдату Моршанского полка Ивакину), которого нашли контуженным в воронке при «третьей Плевне», когда вся его рота полегла при штурме редута у Горного Дубняка…
Одинокий инвалид служил швейцаром в гостинице «Европейской» и на крёстный ход попал случайно – шёл себе со смены… и думал, что это в честь Козьмы и Демиана! А когда увидел, что некто целиться в Государя – долго раздумывать не стал…
Кстати, личность этого «некто» – изрядно обезображенную пролетарским гневом – удалось установить!
Это оказался Янкель Моисеевич Юровский, екатеринбургский мещанин… член РСДРП, по профессии – фотограф… его ателье, занимавшееся изготовлением «парижских фото в стиле ню», было закрыто царскими сатрапами, не понимавшими прогресса… они считали эти высокохудожественые работы – безнравственными! Слюшайте, я вас таки умоляю – ведь нравственно всё, что идёть на благо пролетариата? А Юровский – без сомнения, пролетарий? Ну мало что он использовал наёмных работников? Всё равно – пролетарий… потому что относится к наиболее угнетаемой проклятым царизмом еврейской нации. Раз еврей – значит, угнетённый, и все ему обязаны.
Ничего удивительного что униженный и оскорблённый Юровский принялся мстить гоям…
Когда известие о покушении разнеслось по всей стране… можно было ожидать, что страна оцепенеет от ужаса! Раз можно поднять руку на Божьего Помазанника – значит, всё позволено?!
Однако – организаторы «кровавого воскресенья» просчитались… реакция народа была совершенно иной!
В Киеве, где на Крещатике рыжий еврейчик разорвал раму с портретом Михаила Александровича, просунул туда голову и кричал:«Ви! Слюшайте! Тепер я ваш цар!» – мастеровые, сперва слегка оторопев, к вечеру устроили первый в этот день «pogrom»… полетел по Подолу пух из распоротых перин!
Больше всего пострадали совершенно непричастные сапожники да портные… Поляковы да Бершадские вовремя укрылись за тяжёлыми ставнями, окружённые многочисленной частной охраной…

…«Когда идеи перестали быть коралловыми украшениями, а стали для интеллигенции пружинами действий, иногда героически самоотверженных, – и в эту более зрелую эпоху наша историческая бедность создала колоссальное несоответствие между идейными предпосылками и общественными результатами интеллигентских усилий. Вбивать часами гвозди в стенку стало как бы историческим призванием русской интеллигенции.
Чтобы не пьянствовать и не резаться в карты в сытой и пьяной среде „мертвых душ“, нужен был какой‑нибудь большой идейный интерес, который, как магнит, стягивал бы к себе все нравственные силы и держал их в постоянном напряжении.
Чтоб не брать взяток и не искательствовать среди искателей и мздоимцев, нужно было иметь какие‑то свои глубокие принципы, отрывавшие человека от среды и делавшие его отщепенцем: нужно было быть карбонарием или, по меньшей мере, фармазоном.
Чтоб жениться не по тятенькину приказу, нужно было стать материалистом и дарвинистом, то есть крепко‑накрепко уразуметь, что человек происходит от обезьяны, и поэтому тятенька в восходящей лестнице родословия примыкает к обезьяне ближе, чем сын.
Протянуть руку к римскому праву или к ланцету означало – в принципе протянуть ее к запрещенной литературе и прийти к несокрушимому убеждению, что без политической свободы тупым и ржавым куском железа окажется ланцет.
Чтоб бороться за конституцию, интеллигенции понадобился идеал социализма. Наконец, ей пришлось заняться обесценением всяких „преходящих“ политических ценностей перед верховным трибуналом „Долга“ и „Красоты“, – только для того, чтобы… облегчить себе примирение с режимом.
И вот это‑то убийственное несоответствие между идеологией и житейски общественной практикой, это кричащее свидетельство о бедности являлось для интеллигенции, наоборот, источником необузданного высокомерия.
„Смотрите, – говорят, – какой мы народ: особенный, избранный, „антимещанский“, грядущего града взыскующий… То есть народ‑то наш, собственно, если до конца договаривать, дикарь; рук не моет и ковшей не полощет, да зато уж интеллигенция за него распялась, всю тоску по правде в себе сосредоточила, не живет, а горит – полтора столетия подряд… Интеллигенция заместительствует партии, классы, народ. Интеллигенция переживает культурные эпохи – за народ. Интеллигенция выбирает пути развития – для народа.“ Где же происходит вся эта титаническая работа? Да в воображении той же самой интеллигенции!
Но вот чудо: сделал абсолютно свободный русский интеллигент три шага и позорнейшим образом заблудился меж трех сосен. И снова идет он на выучку в Европу, берет оттуда последние идеи и слова, снова восстает против их обусловленного, ограниченного, „западного“ значения, приспособляет их к своей абсолютной „свободе“, т.е. опустошает их, и возвращается к точке отправления, описав 80.000 верст вокруг себя. Словом: твердит зады и врет за двух.
Ничего другого ведь версиловская „свобода“ и не означала, как свободу мысли – гулять без дела. И эта „свобода“ – ею в абсолютнейшей мере обладал, напр., народоволец Морозов, когда разгадывал в Шлиссельбурге загадки Апокалипсиса, – эта „свобода“ проклятием тяготеет над всей историей русской интеллигенции»… Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) «Об интеллигенции»

…«Тучи над городом встали,
В воздухе пахнет грозой…
За далёкою Нарвской заста‑авой
Парень живёт молодой…»
Патруль «Черной Гвардии» Путиловского завода – двенадцать человек, одетые в домашние кацавейки, шубейки и пальтишки на ватине (а у кого пальто так прямо на рыбьем меху, семисезонное), во главе с бывЫм унтером Павловского полка (тот один в своей старой гвардейской шинели) вышагивают посреди мостовой… с оружием у них тоже, не очень: пара охотничьих сестрорецких двустволок, одна берданка, кои во времена оны за два рубля штука Военным ведомством распродавались, да никто их не покупал – вот знать бы, где упасть – соломку бы постелил… крепки русские люди задним умом… у остальных – кованные в кузнечном цехУ бебуты да пики…
Навстречу – барышня, по виду – курсистка…
‑ «Сударыня, можно Вас спросить, далеко ли путь держите?»
«Отстань, Прохор… чего ты цепляешься! Видишь, и так, бедная, напугана до соплей, фонари же не горят… иди, иди себе, дочка!»
«Нет, дядя Федя, я спросить хочу – а чего она в таком месте в такое позднее время делает?»
«Прошка, ну что ты как репей… может, заболел кто… в аптеку торопиться…»
«Никакой аптеки в той стороне нет… там вообще ничего нет, окромя капсюльного цеха…»
«Слушай, я не пойму, чего тебе надо… чего ты фулюганишь, словно эс‑дек какой, прости Господи… к прохожим цепляешься… смотри, другой раз тебя с собою не возьмём – не слушай его, милая, проходи себе с Богом, доброго тебе пути…»
И пошли бы они мимо, каждый своей дорогой, ежели бы у барышни сегодня не было обычного, ежемесячного недомогания… а так – взмахнула она узелком, который несла в вытянутой руке наподобие Пасхального кулича, и с искажённым ненавистью лицом крикнув:«Долой самодеГжавие!» – швырнула его прямо под ноги проклятым погромщикам‑антисемитам…
… Когда развеялся дым, на заснеженной мостовой остались лежать двое – дядя Федя с оторванными ногами и барышня‑бомбистка, которой осколок булыжника из мостовой угодил прямо в висок…
Прохор, утерев кровь с рябого лица, произнёс не как предположение – а как непреложную истину:«Пора. Пора бить жидов. И ещё… Интеллихентов!»
… В деревне Гадюкино, Покровской волости, Саратовской губернии, что привольно раскинуло свои кривые улицы в заволжской степи, земский фельдшерско‑акушерский пункт вызывал при первом взгляде чувство жалости… при втором взгляде, впрочем, тоже…
Избёнка была жалкая, печка дымила… и казалось, что храм богини Гигеи сейчас вот прямо и завалится на бок… впрочем, с указанного бока стену подпирали две слеги!
Заведующий пункта, врач Абрам Григорьевич Кассиль, двадцати трёх лет, посмотрел в подслеповатое, занесённое снегом окошко и сказал своей помощнице, акушерке Анне Иосифовне Перельман, девятнадцати лет:«Ну вот и дождались! Никак, громить нас идут… собирайся, мин херц, и быстро‑быстро, огородами – к становому!»
«А ты, Абраша?!»
«Я не могу. Я земский врач. И не могу, согласно присяге – покидать своего поста… Ни при каких обстоятельствах.»
«Ну так и я с тобой. Убьют так убьют»
«Мин херц, ты настолько дура? Ты ведь барышня… не только убьют, но и…»
«Азохан вей! Наконец‑то кто‑то здесь заметил, что я всё – таки барышня! А то всё коллега да коллега… Не беспокойся. Ежели кто‑то на мои мослы польстится – я успею олеума выпить… а одного тебя, дурака, не оставлю»
«Эх, ну навязалась ты на мою шею… чёрт с тобой. Пропадай.»
… В сенях, потолкавшись, прокашлявшись, отряхнув снег с валенок, гадюкинский староста Дрон сын Прокофьев нерешительно постучал в обитую пёстрыми тряпками входную дверь…
‑ «Да, входите…»
«Эта, Ваша Милость, господин дохтур… то ись, мы до Вашей Милости…»
«Чем могу помочь…»
«Да как бы это сказать… как Вы есть жид, не в обиду Вам будет сказано, а жиды, слышно, как телеграфист с Покровской давеча говорил – гм‑гм… Царя‑батюшку убить хотели… так это мы, то исть…»
«Громить меня, пришли, что ли?»
«Вот оно и самое, то исть я ‑то сам‑то и ничего, но вот сход порешил… известно, мир – сущий злодей и есть…»
«Да за что же вы меня‑то? Или я плохой врач?»
«Да Хоспость с Вами, хосподин дохтур… лечите Вы баско, охулки на руку не берёте… да только вот в Покровском жидов, извините, уже пожгли, в Нижне – Говнищино пожгли, в Верхне‑Говнищино тожеть пожгли… нам обидно будет! Что же мы – хужей говнищинских?»
«Ну так и жгли бы Янкеля…»
«Да што Вы, дохтур! Как можно Янкеля жечь? Он же кабатчик! Не‑ет, без кабака нам никак нельзя…»
«А без акушерский помощи, значит, можно?»
«Да баба, она ведь как кошка… сама родит! И в бане опростается, ничего…»
«А коли чума, или иная зараза прикинется? А если кто руку‑ногу сломает?»
«Эх, дохтур, и не говоритя… бяда! Но жечь‑то Вас надо, али как? Чем мы хуже говнищенских?»
«А земство‑то причём? Изба‑то не моя, она на ваши медные копейки строилась!»
«Ну вот барин, ты прямо как скажешь, так всю душу перевернёшь… жалко! А что поделаешь? Нет, жечь мы вас будем всенепременно…»
«Да что же, вы меня с акушеркой прямо на мороз выкинете… или, может, убить нас хотите?»
«Хосподь с Вами! Что же мы, душегубы? Нет, мы Вам поможем вещи собрать, да и перевезём в бобылью… там, где девки на вечёрки ежедён собираются! Ничего, шалавы, обойдутся! Меньше блядства будет… а избу Вашу пожжём! Вот так вот!»
Час спустя Анна Иосифовна, рассовав узлы по углам новенькой, пахнущей смолой избы, грея руки у отличной, свежебелёной печки, задумчиво говорила про себя:«Ну, Абраша, ты, конечно, как хочешь… но я до тебя нынче же доберусь! Решено, выхожу за тебя замуж, хоть ты сам об этом и не знаешь пока… А то что же это такое – чужих детей принимаю, а своих у меня до сю пору нет как нет? Нет! В этих‑то хоромах – детишек заводить можно! Первенца Лёвушкой назовём… Нет, нет, своего я уж сегодня точно не упущу…»
… У околицы ясным пламенем занималась кривобокая жидовская хибара… а жертва погрома, Абрам Григорьевич, тиранил старосту на предмет выделения для фельдшерского пункта розвальней и пары лошадей… староста насчёт розвальней вовсе не возражал, но по вопросу о закреплении пары лошадей категорически сопротивлялся, говоря, что и поп, и даже землемер на одной обывательской лошади ездят…«Вот и зовите тогда на операцию не меня, а землемера!» – горячился земский доктор, а староста с сомнением чесал затылок…

…«Как?! Как это могло случиться?!Боже мой, Боже мой… какое горе… да нет ли здесь ошибки?! Ведь это же нонсенс – крейсер сражается с поездом?»
Лорд Ленсдаун, Министр иностранных дел Его Величества, являлся сторонником намного более осторожной, уравновешенной и дальновидной политики, чем та, которую стремился проводить Кабинет. Он, тем не менее, хорошо понимал, что необходимо учитывать как про – японский настрой английского общественного мнения, так и то, что в Японии политика невмешательства могла быть воспринята как «предательская».
Ленсдаун полагал, что русско‑японский конфликт нанесет ущерб Великобритании во всех отношениях и прежде всего ударит по ее престижу. Глава Форин Оффис находил желательным достижение «согласия» с Россией в отношении дальневосточных дел, но не хотел и лишаться ценного союзника в лице Японии.
С другой стороны, «руски» – это было, со времён наполеоновских войн, удобное, и главное – дешёвое пушечное мясо, canon fodder, для сдерживания сердечного друга – Франции и возникшей с помощью бисмарковского «железа и крови» Германии… Отсюда и основная идея Ленсдауна: Британия должна выступить в качестве посредника между двумя державами, заставив их в какой‑то степени умерить свои требования. Министр заявлял: «Я хотел бы, чтобы Правительство Его Величества лучше протянуло руку как посредник или, при всех обстоятельствах, как дружески настроенный советчик, чем ждать, когда можно будет выйти на сцену в роли освободителя народов от царской тирании».
Но то, что сотворили эти звери, эти грязные московитские варвары…«Неужели… нет никакой надежды?! О‑о‑о, негодяи… подлецы! Да как они в поезд‑то попали? Ведь корабль – неустойчивая платформа для орудий, не так ли? А поезд ‑то движется!»
Секретарь наклонил голову с безукоризненным пробором, открыл папку тиснёной кожи:«Господин министр, наш военно‑морской атташе сообщает, что „руски“ в поезд не попали… они попали в насыпь, полностью её разрушив! В эту воронку состав и свалился… и поэтому Ваша коллекция фарфора была разбита.»
«Неужели весь фарфор?!»
«Да, весь!»
«О‑о‑о… я этого не вынесу… Фарфоровые вазы и блюда из мастерских Сацума, Кутани, с их изысканной красотой прозрачно – белого цвета… блюда из мастерских Арита стиля Кикаэмон, которые стали очень известны в Европе с начала семнадцатого века, как драгоценные и очень дорогие предметы, иметь которые стремились все монархи! Расписанные яркими красками, золотом и серебром, изображающие цветы и травы, драконов, удивительных птиц, животных, сцены из жизни самураев… а чашечки стиля Имари! О‑о‑о… моё сердце разбито, разбито… ну, что там ещё?»
«Вчера состоялась беседа посланника в Лондоне Хаяси с Майкрофтом Холмсом. Упомянув о желательности нейтралитета Китая, Хаяси прямо поставил вопрос о возможности прохода через проливы русского Черноморского флота, заявив, что рассчитывает в этом деле на „добрые услуги Правительства Его Величества“. Поскольку под „добрыми услугами“ подразумевалось многое – от любезной беседы британского посла в Петербурге с Ламздорфом до уничтожения русского флота у выхода из Дарданелл – Холмс также дипломатично ответил, что не знает, какого рода действия предприняла бы Великобритания, но она посмотрела бы на это, как на тяжкое нарушение договорных обязательств.»
«Это верное решение… а какую позицию занимает Сиятельный Диван?»
«Британский посол в Вене сообщил, что тамошний японский посланник узнал из секретных документов о запросе Россией турецкого правительства, может ли она рассчитывать на проход своих военных кораблей в Средиземное море. Официально Порта будто бы ответила категорическим „нет“, а неофициально дала понять России, что якобы не будет возражать при соблюдении Черноморским флотом полной секретности…»
«Какие негодяи, эти азиаты! Турки всерьёз, видимо, возомнили, что Босфор и Дарданеллы – это их собственная территория!»
«Лорд Бальфур выражает озабоченность Правительства Его Величества и предлагает дать подробные инструкции в Петербург послу Скотту. Если бы к тому поступила информация о передвижении Черноморского флота в сторону Босфора, давление на Россию должно неуклонно нарастать: сначала предлагается потребовать объяснений, затем уведомить „в очень серьезном тоне“ о твердой позиции Великобритании и уже после форсирования проливов поставить вопрос об отзыве посла из Петербурга, но, конечно, пока без объявления войны. Одновременно требуется сосредоточить соответствующие военно‑морские силы в Восточном Средиземноморье.»
«Имеется только один пункт, по которому может возникнуть действительно серьезное беспокойство Кабинета, и это – вопрос о Проливах. В случае, если русские корабли пройдут через них, они должны быть остановлены силой! Мы загоним разбушевавшегося кровавого зверя в его вонючую берлогу!
О‑о‑о, мой фарфор…»
…«Сколько‑сколько?!»
«Четырнадцать, Ваше Императорское Величество!»
Михаил Александрович погладил ноющую руку, которая покоилась в накинутой на шею чёрной косынке, и с сомнением покачал головой:«Конечно, я был бы очень рад, что нас воспринимают настолько серьёзно… черноморцы, конечно, у нас герои – Чесма, Синоп и всё такое… но! Четырнадцать британских броненосцев против „Святителей“ и „Апостолов“… мучают меня смутные сомнения, что перехват нашего отряда – это только предлог…»
Джунковский справился с записной книжкой:«В составе английской эскадры – два лайнера компании „P O“ – на них Ланкаширские Стрелки, Валлийские Чёрные Йомены и морская пехота…»
«Пехота, говорите, морская? А не пора ли отнестись к Чухнину? О начале операции „Баязет Молниеносный“?»
«Уже, Ваше Императорское Величество… транспорт „Дунай“ в настоящее время входит в Босфор, имея на борту сотню кубанцев – для защиты нашего посольства от нападений…»
«Каких нападений? На наше посольство не было никаких нападений, Ламсдорф мне ничего не говорил…»
«Были, были нападения, Ваше Императорское Величество… где‑то с полчаса тому назад…»
Однако Джунковский заблуждался. Нападений на русское посольство ещё не было…
А вот небольшой, в 1382 тонны, совершенно мирного вида, пароход, с тонкой высокой трубой и двумя «сухими» мачтами действительно уже приближался к устью Пролива…
… По узенькой улочке Галаты, распихивая по дороге прохожих, бежал молодой человек, в узеньких брючках‑дудочках и в пикейном жилете под коротковатым пиджачком… не очень‑то уместная одежда для зимы – хоть и средиземноморской… но молодому человеку было явно не до хлюпающих под ногами ледяных луж. Уж очень он торопился, будто куда‑то опаздывал…
Вбежав по скрипучей лестнице, прилепившейся к наружной грязно‑белой стене убогого домишки, молодой человек толкнул жалобно зазвеневшую треснувшим стеклом входную дверь… на топчане, лицом к стене, мирно дремал другой, не менее молодой человек, почёсывая во сне одну ногу другой… на ногах были носки разного цвета, причём на левой ноге носок был к тому же и дырявый…
Увидев спящего, первый молодой человек схватился обеими руками за кудлатую голову:«Вай, вай! Ара, ти ещё здесь? Вставай, Гамлэт… бежать надо!»
Гамлет приоткрыл выпуклый глаз:«Вах, Ростом! Здравствуй, да? Зачэм бижать, слющай…»
Ростом просто рухнул на топчан:«Гамлэт, ми посольство вызырывать будэм, да?»
«Э‑э, какой посол‑мосол, слющай… зачем, вызырывать, я так ничего и нэ понял…»
«Я маму твою лубил… Наша партия нэ может согласиться с теми, кито желает только дыпломатическим путем добиться своих целей, поскольку чистая дыпломатия нэ считается с человеколюбием. Наши дыпломаты руководствуются собственным интэресом и правом силного. Эвропа нэ для нас, пусть знают армяне, что они ничего нэ получат, пока армянская зэмля нэ будет пропитана кировью!»
«Э, я сам твою маму лубил! Так би и говорыл… аванс полючил, да?»
«Да, полючил!»
«Харашо. Вызырывать так вызырывать…»
И спустя несколько минут отважные борцы устремились в посольский квартал…
Турецкий аскер Исфандияр‑Оглы запустил толстые пальцы в банку с рахат – лукумом и горестно вздохнул… О Алллах, Всемилостивейший, Милосердный! Как быстро кончается всё хорошее… и как долго тянется это дежурство… Сиди тут, охраняй… кого? Гяуров… от кого? Один Совершенный, Которому ведомо всё, знает…
Мимо аскера в ворота в высокой глинобитной стене, на которой висела медная табличка с гравированной надписью L'ambassade de l'Empire Russe и двуглавым византийским орлом, проскользнул горбоносый, лохматый юноша…
Исфандияр‑Оглы проводил его медленным взором… армяшка, небось продавать что‑нибудь пришёл… однако армянин направился не к двери консульского отдела – а сразу вглубь двора, где теснились службы – конюшня, летняя кухня и ретирада… в двери которой армяшка и юркнул. Наверное, живот прихватило… спустя минуту, мимо аскера во двор проскочил второй армяшка и тоже направился в нужное место! Надо же! Долмы, что‑ли, объелись?
Однако, надо и бдительность проявить…
Аскер с трудом встал – и гордо неся свой достойный баши живот, направился в угол двора… приоткрыл скрипучую дверь… о Аллах!
Один из армян стоял со спущенными штанами, а второй, сидя перед ним на корточках, что ‑то делал, ритмически двигая головой…
Отплёвываясь, Исфандияр‑Оглы прошествовал к своему посту… эх, а в старые добрые времена таких баловников сажали на кол! О, куда катится мир?!
… Гамлет к тому времени уже размотал обвязанную вокруг талии Ростома взрывчатку… подожжён огнепроводный шнур, горящий даже под водой – и заряд осторожно опущен в отверстие нужника… Всё правильно! Громко, шумно и для персонала посольства безопасно…
Но запах, запах, господа…
Кубанцы, принявшие посольство под плотную охрану, долго ещё крутили носами…
…«Таким образом, Эскадра Его Величества проследует в Стамбул для охраны жизни и имущества подданных Британской Империи… всё ясно?»
Турецкий топчи ‑баши смотрел на британского адмирала круглыми, пустыми, совершенно бараньими глазами…
«Нет, не проследует… есть ли у Вас фирман для прохода от нашего обожаемого Султана?»
«Мы получим фирман непосредственно из султанских рук, в бухте Золотой Рог!»
«На всё воля Аллаха, однако – предупреждаю. При попытке без разрешения войти в Дарданеллы – мы откроем огонь.»
«При первом же выстреле по английским кораблям ваши жалкие батареи будут сметены!»
«На всё воля Аллаха. Кысмет. Сметены так сметены…»
Спустя два часа они пошли… Гордые, решительные броненосцы Средиземноморской Эскадры!
3‑я бригада – «Ocean», «Irresistible», «Albion», «Vengeance». 4‑я бригада – «Swiftsure», «Majestic», 5‑я бригада – «Canopus», «Cornwallis». 7‑я бригада – «Triumph», «Prince George». Остальные броненосцы – вместе с транспортами – остались у острова Мудрос…
Собственно говоря, это походило на то, как яйцо пытались разбить кузнечным молотом…
… Огромная, покрытая благородной патиной турецкая пищаль изрыгнула сноп соломенно‑жёлтого огня, и вытесанное из благородного местного мрамора ядро с воем понеслось к цели над винно‑пенными волнами Мраморного, воспетого Гомером, моря… На верхней палубе благородного «Триумфа» в щепу разлетелся настил из благородного тика…
В ответ на турецкую батарею обрушился шквал огня… двенадцати – дюймовые, десяти‑дюймовые, 190‑мм, шестидюймовые снаряды перемешали с жёлтой землёй Троады и пушки, и турецких аскеров…
Путь на Стамбул был открыт…
Первым пал, что характерно, «Альбион»… мощный взрыв, разворотивший ему бак, закрыл корабль чёрной, непроницаемой тучей… когда она рассеялась – на поверхности Пролива крутилась всепожирающая воронка…
«Дунай» был не просто транспортом… он был транспортом минным!

«… Боже, покарай Англию!
И французы и русские нам нипочем,
То они нас побьют, а то – мы их побьем.
…
Но есть у нас главный враг.
Он в берлоге засел, как дракон.
От злобы и зависти он в ярости к нам.
Он, как кровью, водой окружен.
Идем же и станем все, как на страшном суде,
И страшную клятву дадим.
Та клятва из бронзы: не растает в воде,
Не развеется ветром, как дым.
Внимай же присяге, повторяй присягу!
Освяти ею пушку и пулю и шпагу.
Верна вся Германия ей.
Есть у нас ненависть одна!
Она нам навеки дана.
Ее мы выпьем до дна, до самого дна.
Будь проклят Наш Единственный Враг – Англия»
Молодой турецкий офицер, лейтенант фон дер Гольц‑паша, аккуратно сложил свежую турецкую газету «Das Berliner Telegraf» и обратился к своему коллеге, тоже молодому, и тоже, что интересно, турецкому офицеру, лейтенанту фон Сандерс‑паше: «Ну, коллега, как Ваше мнение, так сказать, стороннего наблюдателя – о нашей армии?»
«О нашей армии вообще – положительное… о нашей султанской армии – нет слов. Приличных.»
«Ну, коллега… это у Вас цоссенский дух ещё не выветрился…»
«Лучше дух цоссенского кофе, чем галлиполлийский нежный запах подгоревшего бараньего жира… а если серьёзно: впечатление двойственное.
С одной стороны – чисто крестьянский состав султанских войск представляет на мой взгляд собой большое сходство турецкой и русской армий.
Турецкий крестьянин, честный, работящий, храбрый, легко подчиняющийся дисциплине, есть тот элемент, из которого с необычайной быстротой может быть создан хороший солдат. Мусульманское духовенство, фанатичное, преданное султану и турецкой государственности, сторожит его сознание. Никакое образование не углубило его способности к самостоятельному суждению, к критической оценке событий. Это отсутствие критицизма в солдатской массе в огромной степени облегчает и ускоряет работу командного состава по воспитанию стойкого бойца.
С другой стороны, солдатской массе могут молниеносно распространяться самые невероятные слухи, и мышление и психика солдат не вооружены для стойкой борьбы с ними. Панический страх легко овладевает солдатской массой; героизм последней неустойчив, так как в основе его заключается покорность фаталиста судьбе.
Турецкие солдаты способны, возможно, покорно выдерживать подчас сильнейший огонь, но порой они могут останавливаться перед легким препятствием, если им кажется невозможным его преодолеть.
„Олмас“ – нельзя, не идет, ничего не выходит, – с этим турецким словом концентрируется представление о внезапном падении энергии, о бесполезности дальнейших усилий, о подчинении сложившейся обстановке; это сигнал к своего рода забастовке на поле сражения, к обращению недавних героев в толпу беглецов или покорных пленников.
„Олмас“ в прошлую русско‑турецкую войну встречался у турецкого крестьянина, одетого в солдатскую шинель, гораздо чаще, чем паника у русского крестьянина в той же шинели, вследствие того, что турецкий солдат имел несравненно слабейшую опору в командном составе армии и ее организации. Турецкие строевые офицеры на девяносто пять процентов представляют тех же крестьян – унтер‑офицеров, иногда даже вовсе неграмотных, произведенных после экзамена только по уставам.
В штабах, в артиллерии, инженерных частях, отчасти в регулярной коннице служат офицеры, получившие образование в немногочисленных военных училищах или за границей. Вроде бы, не плохи, но…
Эти кадры нарастающего младотурецкого движения всё еще слабы и не охватывают войсковой массы.
Высшее командование – вообще пестрая смесь: пашей – выходцев из иностранных армий, являвшихся представителями разнообразных доктрин; пашей – интриганов, выдвинутых дворцовым фаворитизмом; пашей – дряхлых стариков, и пашей – толковых генералов, обостривших свое военное понимание в борьбе с рядом восстаний турецких провинций… однако же, последние, коллега – отчего ‑то всё сплошь вешатели…»
«Э, коллега! Это Вы просто армян или прости Господи – курдов плохо знаете… вешать, вешать и вешать.»
«Коллега, да Вы просто какой‑то турок стали… я же помню Вас по Академии – Вы там были такой нежный, чувствительный, с душою прямо геттингенской…»
«С кем поведёшься, от того и забеременеешь, как говаривает моя Мариам‑ханум… но что же там проклятые лайми?»
«Да что… дымят себе на рейде…»
«А что бы Вы стали делать на их месте?»
«Высадил бы десант на Чанак‑Кале… обезвредил бы батареи, потом с помощью корабельных полубаркасов протралил бы Пролив…»
«Накаркали.»
От тёмной линии британской эскадры отделилась россыпь мелких судёнышек – паровые катера тащили за собой переполненные дублёнными затылками шлюпки…
… Корреспондент «Times» торопливо записывал в блокнот:«Царила подавляющая тишина, на берегу никаких признаков жизни. Море было спокойно, как тихое озеро в великолепную погоду. Легкий морской туман тушевал контуры земли.
Вереницы десантных катеров буксировались к берегу, полные людьми, для большей части которых ожидаемое наступление было первым боевым крещением.
Сама природа вокруг этого пляжа создала естественные, трудно доступные позиции.
На восточной стороне ее поднимался „Европейский замок“ (Седд‑Эль‑Бар) – средневековое строение с толстыми стенами, не поддававшимися разрушению бомбардировкой; в центре были укрепленные позиции, возвышавшиеся амфитеатром над морем; наконец, с запада мыс Хеллес представлял собой как бы зубчатую стену, высотой до сорока ярдов, отвесно падающую в море. У самой воды были песчаные дюны, фута в четыре высоты, за которыми высадившиеся люди могли укрыться от огня защитников пляжа.
Взять налетом эти позиции было невозможно без предварительной подготовки артиллерийским огнем, которая в действительности сильно затрудняется предрассветным туманом. Грохочут наши орудия, на берегу взлетают фонтаны из прибрежного песка, летят обломки скал. Крестоносцы вновь готовы вступить на берега Константинополя!»
После получасовой бомбардировки восемь катеров, ведя за собой каждый по четыре больших шлюпки, быстро подошли к берегу; на огонь судовой артиллерии турки не отвечали и позволили катерам пройти перед мысом Хеллес…
Приблизившись к берегу, шлюпки отдали буксирные концы и на вёслах стали выгребать, преодолевая течение, к песчаному пляжу, обозначенному на британских адмиралтейских картах литерой «Х»… вот, первая из них почти достигла берега – и вдруг резко остановилась, будто невидимая рука из‑под мутной воды схватила её за днище… стоящий на баке молодой, рыжий морпех – энсин от толчка свалился, раскинув руки, в набегавшие на песок волны…«Hey, guys – Asia itself falls in my embraces!» – отплёвываясь от воды и песка, на манер Сципиона Африканского вскричал было он…
Maschinengewehr ‑01 являлся основным пулемётом рейхсвера… выпускался MG.01 фирмой DWM, государственным арсеналом в Шпандау, а также компаниями Рейнметалл, Сименс унд Гальске, Машиненфабрик Аугсбург‑Нюрнберг… германской промышленности это было вполне под силу! Разумеется, изделие было не из дешёвых, но для милого дружка – и серёжку из ушка…
Салазочный станок Schlitten включал массивное основание – салазки с задними опорами, складные передние ноги, подъёмный механизм с переключателем грубой и точной наводки.
Орудие оснащалось оптическим прицелом!
Однако, и без оного – пулемёт обеспечивал отличную точность стрельбы на дистанции до 2000 метров, с боевой скорострельностью триста выстрелов в минуту (это реально, а вообще темп стрельбы – пятьсот пятьдесят, в минуту же)… так что в течении первой же секунды тело рыжего энсина было пробито не менее чем пятью 7, 92‑мм пулями типа маузер… влетевшими в него со скоростью 892 метра в секунду… так что верхняя часть тела англичанина превратилась в кровавые лохмотья раньше, чем можно было бы произнести слово Галлиполли…
Прелесть ситуации заключалась в том, что «адские косильщики» были с кораблей невидимы, так как прикрыты со стороны моря дюнами – и стреляли во фланг десанта, так – что каждая пуля, случалась, пробивала сразу несколько тел…
Чтобы скорее выбежать на берег, морские пехотинцы спрыгнули в воду, но здесь попали в утопленные проволочные сети. В несколько минут весь первый эшелон был уничтожен, и шлюпки беспомощно поплыли по течению.

… У великолепного русского баталиста Василия Верещагина, автора знаменитого, выставленного в Эрмитаже, в Галерее 1812 года, полотна «1905 год. Казаки на Монмартре», есть небольшая, малоизвестная работа «Два ястреба„… Да автор сам её увидел совершенно случайно – в Музее Покорения Кавказа, в городе Грозном…
Представьте себе – под голубым, бескрайнем небом – точно белоснежные тучки, русские палатки воинского бивака… на заднем плане – часовой с винтовкой, а прямо перед зрителем – спиной друг к другу – связанные пленники…
Острые, гордые орлиные профили, хищный изгиб бровей, острые кончики закрученных усов… с тоской смотрят разбойничьи глаза в бездонное синее небо – и кажется, отпусти пленников – и они тут же взмоют в него, как могучие птицы… но крепки стянувшие смуглые руки верёвки! Не уйти им от заслуженной расплаты…
„Сорвиголова“ – так переводится с тюркского слово башибузук… иррегулярные воины Османской Империи…
Башибузуки получали от турецкой казны оружие, и немного еды… жалования они не получали! Но всё остальное они могли доставать себе сами.
Организовать их и дисциплинировать было невозможно, и в этом направлении не помогли даже усилия иностранных генералов, бравшихся за это (например, французский генерал Юссуф, англичанин Битсон). Чтобы положить конец их мародерству в стране и невообразимым жестокостям и насилиям, чинимым над мирными жителями, турецкие регулярные войска не раз вынуждены были сами обезоруживать башибузуков.
По мнению английского историка Фридриха Энгельса, впрочем, вероятно, читателю малоизвестного, в войнах против европейских государств башибузуки обычно оказывались совершенно несостоятельными…
Разумеется! Нормальному, психически здоровому человеку никогда не придёт в голову сесть на рыбачью лодку и попытаться атаковать броненосец…
Однако если Bas – по ‑турецки значит, голова… то Bozuk – означает порченный, плохой, больной…
Больные на всю голову, короче – башибузуки Доку Умаров и Гапур Завгаев, обмотав вёсла тряпками, осторожно выгребали против течения на маленьком каике…
Мимо них, освещая чёрные воды Понта масляно‑жёлтым светом прожектора, стуча машиной, прошёл дозорный дистройер… каик чуть не положила на ветхий борт крутая волна.
Впереди светился красными, зелёными и белыми огнями стоящий на якоре угольно‑чёрный колосс…
Подойдя под выстрелА, к которым были пришвартованы несколько шлюпок и водовозный лихтер, разбойники осторожно привязали свой челн какой‑то подозрительной веревочкой (не от шальвар ли?) и по змеиному неслышно скользнули вверх по трапу.
Вахтенный на верхней площадке, покуривая в кулак, о чём‑то с увлечением беседовал с фалрепными…
И не видел, как по чуть влажному от ночной росы тику буквально в сантиметрах за его спиной на палубу проползли две тени в лохматых, драных черкесках.
Ни секунды не медля, бандиты неслышно просочились на ют броненосца, и приоткрыв чуть скрипнувшие задрайки, канули в свет и тепло низов…
… Английский адмирал, прихлёбывая крепчайший грог из хрустального стакана, рассматривал покрасневшими глазами карту Проливов… Завтра он решил применить против турок никогда не использовавшееся ранее средство – обстрелять турецкие позиции снарядами с удушливыми зловонными веществами. Видит Бог, он был англичанином и джентльменом, и никогда не применил такое не спортивное средство против европейского противника… но, ведь это всего лишь турки, не правда ли?Дикари. Совершенные животные…
„Годдамн‑ит!“ Подняв глаза, адмирал увидел перед собой две бородатые, совершенно не представимые в адмиральском салоне физиономии в лохматых папахах… среди зеркал, полированного красного дерева и сияющей меди они смотрелись явно чужеродно!
Одна из этих физиономий радостно осклабилась, ослепив адмирала белоснежной улыбкой, никогда не знавшей „Орбита“, и обладатель роскошной нечёсаной шевелюры потянул из‑за пояса бешмета кинжал…
Уходя, Доку по привычке выбил и забрал с собой золотой адмиральский зуб… в конце концов, Иншалла, он уже адмиралу был как бы и не нужен… Кысмет.
В последствии, когда Адмиралтейский суд расследовал данное печальное происшествие, Их Лордства никак не могли понять, во‑первых, как дикие азиаты могли найти путь к адмиральской каюте, и во‑вторых, куда делись часовые – морские пехотинцы перед ней?
А корреспондент „Sunday Times“ задался очевидным вопросом – как среди двух башибузуков, награжденных Султаном за проявленную лихость бриллиантовыми булавками, оказались сразу два русско‑подданных?
Впрочем, на этот вопрос мог бы дать квалифицированный ответ секретарь Окружного Грозненского суда (конокрадство, скотокрадство, вооружённый разбой, похищение человека – тридцатипятилетней старушки, купчихи Натаниэллы Жопуа и последующее её циничное возвращение супругу, шестидесятилетнему Микаэлу Жопуа, причём Натаниэлла при этом изо всех сил отбивалась, не желая расставаться со своими похитителями… ). Однако же, никто не додумался к нему обратиться – и убийство лорда Коллингвуда стало одной из вечных загадок Океана…
… Утром Средиземноморская Эскадра Королевского флота гордо и строго, в кильватерном строю – вновь вступила в Пролив… “К чёрту мины!» – история сохранила, извините за тавтологию, историческую фразу вице‑адмирала…
Но теперь, в Проливе англичан ожидали – не только мины…
Турецкие корабли шли равнобедренным треугольником… замыкающим, находящимся в наиболее удалённой от врага вершине – шёл краса и гордость султанского флота – броненосец «Мессудие»…
Двухтрубный, одномачтовый корабль – он был хорошо знаком англичанам (ещё бы, построен в Темз ‑верфс).
Хотя и не слишком хорошо вооруженный – две 234‑мм и двенадцать шестидюймовок – он нёс 300‑мм пояс и шести‑дюймовую броню каземата и палуб… но для более современных английских броненосцев особой опасности не представлял…
Два других корабля до сих пор англичанам были не знакомы – это были «Торгут Рейс» и «Хайреддин Барбаросса» – названные в честь знаменитых турецких адмиралов (или берберийских пиратов – что одно и тоже)…
Вот что значит своевременный шоппинг… корабли в комплекте с экипажами!
… На классическом броненосце орудия главного калибра (двенадцати‑дюймовые) располагались по‑парно – два орудия в носовой, два – в кормовой башне…
Барбетные броненосцы типа «Екатерина Вторая» несли шесть орудий главного калибра – четыре в двух бортовых барбетах, два – в кормовом…
Зачем? Да затем, что эти броненосцы предназначались – для единственного в своей жизни боя – В ПРОЛИВЕ! Где должны были столкнуться нос к носу с британскими броненосцами… таким образом, уже на стадии проектирования закладывалось как минимум двукратное (четыре бортовых орудия против двух носовых) огневое превосходство русских кораблей!
И теперь «Чесма» и «Георгий Победоносец» наконец должны были на практике проверить – верна ли была эта теория?
Что надёжнее – башня или барбет? Как нужно располагать орудия главного калибра – классически или по бортам? И выдержат ли 457‑мм русской поясной брони английские снаряды?

… Британский посол почтительно склонил голову: «Ваше Императорское Величество! Я, прошу понять меня правильно – большой друг Российской Империи и горячий поклонник Вашего Императорского Величества… но воля моего Монарха и Кабинета, увы, непреклонна… есть несколько чрезвычайно резких сообщений от них, в которых мне, „во избежание недоразумений“, перечислили те пункты, распространение на которые военных действий затронуло бы интересы Британии и повлекло бы за собой вооруженное вмешательство Лондона в русско‑японскую войну. Среди „неприкасаемых пунктов“ значились: Суэцкий канал, Египет, Константинополь, Босфор, Дарданеллы и Персидский залив.»
Михаил усмехнулся:«Британия ТАК озабочена суверенитетом Турции, которая в нашем с Японией конфликте вообще является нейтральной стороной? Где Лондон, и где Персидский залив… впрочем, я Вас понимаю!
Англичане до сих пор испытывают страх в отношении России, приписывая ей какие‑то грандиозные завоевательные замыслы, причем основывают всю свою подозрительность на полностью фальшивом от начала до конца так называемом „Завещании Петра Великого“. Вы пугаетесь призрака… Напомню, что в 1829 году Николай Павлович и его армия уже приближались к Константинополю, но не стали его брать, хотя сделать это было просто.
История повторилась и во времена Александра Второго… И вновь русские остановились у стен Царь‑града, в Сан‑Стефано.
России приписывают намерение – покорить в будущем Индию и завладеть Константинополем. Есть ли что нелепее этих предположений?
Первое из них – совершенно неосуществимо, а что касается до второго, то я снова подтверждаю самым торжественным образом, что не имею ни этого желания, ни намерения. Ни, что самое главное, технической возможности!».
И Михаил Александрович просто и прямо посмотрел на англичанина честными, голубыми глазами…
… Срочно. Сугубо Совершенно Секретно. Вне всякой очереди. Черноморский флот, Комфлота.
«Вступление английской эскадры в Проливы слагает с нас прежние обязательства, принятые относительно Галлиполи и Дарданелл. В случае если бы англичане сделали где‑либо высадку, следует немедленно привести в исполнение Плана десанта наших войск в Константинополь. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Предоставляю полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл.
С нами Бог. Михаил»
Срочно. Сугубо Совершенно Секретно. Вне всякой очереди. Командующему Туркестанского Военного Округа.
«Мочите козлов. Михаил.»
… У дешифровальщиков из Форин ‑офиса свихнулись мозги.
… Рассказывают, что некогда Пётр Великий выкупил у боярыни Свиньиной смышлёного и образованного холопа за табак… по весу!
По бытующей на Корабельной сторонке легенде, «Чесма» и «Георгий Победоносец» были выкуплены турками за весь годовой урожай хадрамаутского кофе… так это, или не так, остаётся загадкой и по сей день. Правда, кофе, впрочем, как и ангорская шерсть, были в Империи в год Великой Войны исключительно дёшевы. Кстати, специалисты по международному праву долго потом обсуждали – что же это было:шоппинг, лизинг, аутсорсинг или вообще жесткий фистинг?
…«О Аллах! – воскликнул турецкий адмирал, стоящий (для связи и координации действий) на мостике „Краснобородого“, в девичестве „Георгия“ – Вот сейчас англези и вонзят нам колонну о четырёх жемчужных столбах, по самые свои драгоценные ядра…»
«Ничо! – ответствовал ему „Крокодил Мраморного моря“, Адм – ир ‑Али Касатонов‑бей – На каждую хитрую задницу с замком, пробкой и затычкой у нас есть хитрый прибор со штопором, долотом и отмычкой! Сигнальщик! Флаг „Буки“!»
Сигнальщик‑матрос (в красной феске, надвинутой по брови над круглой рязанской физиономией) потянул за шкертик…«Торгут Рейс» отрепертовал сигнал, и – когда флаг взвился под исполнение, оба передовых броненосца стали разворачиваться на обратный курс…
Английский флагман посильнее, до боли, вдавил медь подзорной трубы: «Турки удирают? Не мудрено…»
Действительно, турецкие корабли, судя по буруну под кормой, дали полный ход, выгребая против течения…
… Если посмотреть на эти два броненосца сверху – то зритель из‑под небес увидел бы, что середину кораблей занимает треугольный барбет, обращённый вершиной к корме… и вот теперь, когда корабли легли курсом на норд, стало видно, что с их кормы срезано всё, что мешало развернуть стволы бортовых двенадцати‑дюймовок назад… и сейчас с каждого броненосца на англичан смотрело по ШЕСТЬ орудий… два орудия кормовой установки и по два орудия с каждого борта… Впрочем, такой поднебесный наблюдатель действительно был!
С кормы «Барбароссы» взлетел на канате изящный, из бумаги и реечек, воздушный змей, мгновенно подхваченный Дюзенвиндом («джет винд», «бласт винд») – сильным ветром от Е или ENE из пролива Дарданеллы… Летнаб подпоручик Нестеров (неделю как досрочно выпущенный из Михайловского артиллерийского училища) крутанул ручку телефонного аппарата:«Готов!»
И через несколько минут под носом британского корабля вырос белоснежный столб воды… Аль‑иллаху‑ил‑ла‑ах – АЛЛАХ‑акбар! Мать‑мать‑мать…
…«Зачем?! Зачем, Ваше Величество? Умоляю Вас всеподданейше, ну хотите – на колени встану… как?! С Англией?! Да куда нам, грязным, сиволапым… мы же даже и с япошками не справимся… куда нам со свиным рылом…» – граф Ламсдорф в отчаянии заламывал тонкие, старческие руки…
«Не зачем, а почему… Англия и прочие… демократии (это слово Михаил произнёс как „дерьмо“) всегда. Во все времена. Будут. Врагами. России.
Япония? что Япония… она, фарфоровая кукла, чужая марионетка… надо бить не по кукле, а по кукловоду!
Да Вы сами вспомните – во время последней войны мы изъявили крайнюю умеренность, остановясь перед оборонительными линиями Константинополя; и что же? Это вызвало лишь еще большее раздражение, и английская вражда к России развилась просто до безумной степени.
Последнюю же точку в той войне поставил Берлинский конгресс, ставший одной из самых циничных сделок в истории мировой дипломатии (ну, разве что ещё позорный Мюнхен, 1939 года – когда западные демократии делили Двуединую Империю на Австрию, Чехию и Венгрию.). Уже открывая его, английский посол заявил: „Господа, мы собрались здесь не для того, чтобы совещаться о счастье болгар“.
Задачу конференции от имени Англии вполне откровенно определил лорд Салисбюри: „Уничтожить результаты войны“. Впрочем, лорд немного лукавил. В итоге Турция оказалась обворованной своими же покровителями: не воевавшая Англия получила Кипр, а не воевавшая Австро‑Венгрия – Боснию и Герцеговину. Русским дали кусочек Бессарабии, зато территорию Болгарии уменьшили втрое.
Русские войска выиграли войну, но русские дипломаты проиграли конференцию, поскольку на дипломатическом фронте сражались уже не с одними турками, а со всеми крупнейшими европейскими державами. Ну ладно… это – был ПОСЛЕДНИЙ раз… когда мы с джентльменами играли по ИХ правилам!»
Глава Российского МИДа гордо выпрямился:«Прошу Вас об отставке, Государь…»
Михаил неторопливо (как тигр в зверинце – пронеслось в голове графа) прошёлся по кабинету, и внезапно остановившись пред Ламсдорфом, посмотрел ему прямо в глаза… У графа задрожали коленки, мелко‑мелко…
Лицо Императора было окаменевшим, побелевшие губы крепко сжаты, совершенно безумные, с сжавшимися в чёрные точки зрачками, глаза стремительно наливались кровью…
Император осторожно взял министра двумя пальцами за отворот шитого золотом мундира…
«В отставку?!!» – с нежностью прошептал он…«Я тебе, сволочь, дам сейчас отставку…»
… Густые, непроницаемые для человеческого взора клубы порохового дыма клубились над серыми водами Геллеспонта… Британские орудия ещё пристреливались двух‑орудийными залпами, а орудия русские – гораздо более многочисленные – уже перешли на беглый огонь…
Подпоручик Нестеров – единственный, кто мог над этой завесой наблюдать картину боя, с уже закопчённым, почерневшим от гари лицом, прокашлялся, и сорванным голосом прохрипел, сквозь свист ветра, в самодельную, сделанную корабельными умельцами – электриками гарнитуру:«Целик два… левее пять! Основная! По направлению – хорошо! Первая – минус, вторая, третья плюс, вилка!»
Конечно, пристрелка по наблюдению знаков падения, да по малоразмерной, движущейся цели, это процесс довольно сложный и относительно долгий, требующий изрядного искусства…
Однако – бывшие русские броненосцы отрабатывали у незабвенной Тендры именно эту, основную задачу… и дистанция была пистолетная – восемь кабельтовых! Причём англичане эту дистанцию старались максимально уменьшить…
… Зажав в зубах кожаный ремешок бинокля, Касатонов ‑Бей протиснулся в тесный люк… здесь, в вороньем гнезде фок‑мачты, видимость была не намного лучше, но было хотя‑бы свежее… в тесноте боевой рубки клубы порохового дыма просто не давали дышать.
«Так, что у нас плохого? Уже горим. Это ничего. Центральный? Доложите о повреждениях… барбет держится, не пробит? Отлично… пожарный дивизион на корму! Как всё? Тогда – старпому, организовать расчёты противоминного калибра на тушение пожаров…»
Действительно, изредка прилетавшие по настильной траектории британские чемоданы, выбив предварительно сноп оранжевых искр, безвредно застревали в солидной бортовой броне… а вот английские шестидюймовки, чьи гранаты рвались на палубе, выкашивали своими раскалёнными осколками русские экипажи… за корму броненосцев тянулся смолисто‑чёрный, густой хвост дыма… подсвеченный зловещими малиново – красными всполохами… вся русская артиллерия, не прикрытая бронёй, была уже выбита – за несколько минут!
Палуба броненосца с мачты выглядела ужасно… сквозь перекрученное, рваное железо пробивались, как змеи, серо‑сизые струи дыма с нижних палуб… однако машины и котлы, надёжно прикрытые обуховской бронёй цитадели, были в полной сохранности.
… Облегченный русский бронебойный снаряд, вылетевший из клубящихся, подсвеченных багровым туч, как засапожный нож сквозь рыцарскую кольчугу, аккуратно врезался в бак «Триумфа»… с лязгом полетел за борт сорванный со стопоров становой якорь, со звоном, как стеклянные, лопнули таранная и каффердамная переборки…
Пробив носовой траверс, наполненный влажным пироксилином снаряд глухо грохнул где‑то глубоко в корабельных низах…
Оседая носом, британский корабль резко уменьшил скорость – пробоина в носу, знаете, всегда чревата… чем выше скорость, тем выше затопляемость…
Отвернув к скалистому берегу, «Триумф» определённо выходил из боя… счастливчик.
Потому что британский адмирал положительно был настроен на то, чтобы догнать проклятых турок и заставить их драться как подобает джентльменам!
Ведь это так естественно – раз убегают, тогда так и хочется поскорее догнать… Но вот беда!
«Крокодил Мраморного Моря» (титул официальный, присвоенный Сиятельным Повелителем, из‑за чего Касатонов в последствии просто молча матерился, получая от своих многочисленных поклонников очередную посылку с бронзовым игрушечным крокодильчиком на мраморной подставке) не убегал. Он отступал. По заранее продуманному в Морской Николаевской Академии плану…
…«И‑и‑и‑ек!»
Распахнув своей розовой, с трогательными, седоватыми кудряшками вокруг, лысинкой роскошные, позолоченные двери, Министр Иностранных Дел Российской Империи вылетел из царского кабинета… упав на четвереньки, Ламсдорф не стал тратить время на то, чтобы принять вертикальное, подобающее его чину (тайного советника) положение – а так и помчался, уподобившись лазоревому, с золотом, огромному таракану…
Из двери выскочил Михаил, с обрывком золотого шиться в кулаке – и придал ему ускорение мощным пинком по удобно откляченному заду…
Потом швырнул в след убегающему (на четвереньках) графу его воротник, сатанински расхохотался:«Ваша отставка принята!»
Затем обвёл бычьим, свирепым взглядом окаменевших придворных:«Я, кажется, вызывал графа Игнатьева?»
Моложавый полковник Генерального Штаба, с младых ногтей (кроме недолгой службы в кавалергардах) пребывавший в кадрах военной разведки и, главным образом, всё за границей, «в поле» – браво выступил вперед:«Так точно, здесь, Ваше Величество!»
Царственным кивком головы Михаил позвал его в разгромленный кабинет… машинально попинав ещё пару раз сломанное кресло, резко остановился:«Даю вводную. Ранним утром наш Черноморский флот отправился под всеми возможными парусами напролом. На Царь‑град.»
Игнатьев наморщил лоб:«Полумера, Ваше Величество… надо быстро, в тот же день, занять и Дарданеллы, потому что противодействие Англии и Франции не замедлит себя ждать. Если вставим пробку – дело наше выгорит! Сколько англичане и французы ни посадят солдат на флот (а они его непременно пошлют), ни одна живая душа не пройдет. Не будь же Дарданеллы в наших руках, нас также скоро выгонят из Константинополя, как мы в него и вошли»
«Да ведь это война? С Англией война, подумайте…»
«Ну, война и война… континентальная блокада? Она нам не страшна. А на суше англичане привыкли воевать чужими руками… ручонки‑то можно и пообламывать…»
Михаил посмотрел в глаза Игнатьеву:«Полковник, время наступает архисложное… положа руку на сердце, скажите – Вы готовы к подвигу во имя Родины?»
Игнатьев молча сглотнул, чуть помедлил, построжев лицом, глухо ответил:«Есть, Ваше Иператорское Величество!»
Михаил с усмешкой спросил:«И даже не спросите, что я Вам поручаю?»
«Да что спрашивать… дело солдатское!Надо, значит‑надо. Я Присягу давал.»
«Вот рескрипт… назначаю Вас Министром Иностранных Дел. А ну, без паники! Смотри у меня! Молчать! Возьмёшь в свои руки этот гадюшник у Певческого моста, и не позволишь украсть у Русского Солдата кровью заработанные плоды победы… Нашей Победы, Игнатьев. Нашей!.»
… Однако до победы было еще очень далеко… Английские снаряды главного калибра, подобные чудовищным молотам, били и били по барбетам шедших строем фронта броненосцев…«Мессудие» благоразумно держался впереди – впрочем, периодически стреляя из кормового орудия куда‑то вдаль – видимо, для поддержания должного настроения (один из неразорвавшихся 234‑мм снарядов потом еще долго украшал собой двор местного феллаха на малоазийском берегу, пока не был украден, то есть помещён в экспозицию Музея Обороны известным русско‑турецким краеведом Ивакиным)…
Счастье, что к корме барбеты сходились острым углом к кормовой двухорудийной установке – и вражеские снаряды попадали в броню не по нормали… Однако они корёжили и срывали с оснований броневые плиты, калечили осколками брони русских моряков…
Хуже всего было то, что на «Барбароссе» сверху орудийные установки были совершенно не прикрыты (на «Тургут Рейссе» – было хотя бы противоосколочное прикрытие, правда, чисто символическое… ) Никто ведь не предполагал, что среднекалиберная артиллерия будет играть такую значительную роль (поэтому на первых русских «мичиганах», заложенных на николаевских верфях, бронёй, хоть и тонкой, было прикрыто абсолютно ВСЁ. Получились этакие самоходные плавучие форты, изящные и скоростные, как мусоровозные баржи, достойные наследники «поповок»)
Но корабли ещё держались… им оставалось пройти совсем ещё немного – вот до того мыса! Подпоручик Нестеров из своего поднебесья уже видел за поворотом частокол тонких мачт – когда крупный осколок срезал, как паутинку, манильский трос…
Потихоньку снижаясь, Нестеров миновал кильватерный строй английской эскадры, удачно отбомбившись по мостику британского флагмана своими яловыми сапогами – всё равно в них плавать не сподручно… уцелевшие моряки Роял Нэви в последствии выдвинули против него массу обвинений – а нечего было русские портянки‑то нюхать. А потом подпоручик на собственном опыте убедился – что зимнее Средиземноморье‑далеко не курорт! Нет, господа, планЁр – это всё же типичное не то! Мотор‑с нужен!
… Ещё со времён Тотлебена в славной Одессе был накоплен специальный Особый запас (более ста шестнадцати орудий). Официально он предназначался для укреплений Кавказа и Новороссии – вот только ежегодно в одесских окрестностях проходили учения – да всё по одному и тому же сценарию.
Согласно ему броненосцы с кораблями сопровождения, имея на борту десант в 200‑300 человек, утром, как это часто было во время учений, выходили из Севастополя и скрывались за горизонтом, следуя якобы в Одессу или Новороссийск.
Отойдя за пределы видимости с берега, они поворачивали на Босфор и, доведя эскадренный ход до полного (12, 5 – 13 узлов) спустя 22‑23 часа проходили расстояние в 280 миль и подходили на рассвете к Константинополю. Летом у Босфора рассвет наступает от 4 до 6 часов утра.
Погрузка десанта производилась в Одессе. Для этого на рейде, за пределами видимости с берега, в назначенном месте собирались мобилизованные пароходы Добровольного флота («Петербург», «Саратов», «Орел», «Ярославль», «Тамбов», «Владимир», «Киев», «Екатеринославль», «Кострома», «Нижний Новгород» и «Херсонес»), каждый из которых может взять на борт до 2000 человек. На погрузку десанта требовалось 12 часов, а поэтому начинать его следовало между 15 и 16 часами.
После погрузки транспорты под охраной канлодок и минных крейсеров выходили из Одессы между 2‑3 часами ночи в день выхода эскадры из Севастополя. Следуя 8‑9‑узловым ходом, десант встречался у Константинополя с броненосцами и шел к Босфору. А потом – корабли и суда возвращались на базы…
В этот раз возвращение было не запланировано…
Когда турецкая дивизия огибая мыс, повернула на норд‑норд – вест, Адм‑ир‑Али Цивиньский‑бей, который, собственно, и был разработчиком плана отражения прорыва британского флота, за что и получил от Сиятельного Султана официальный титул «Светоча Дивана» (абсолютно справедливый, по‑мнению мадам Цивиньской) – вздохнул с облегчением…
Освободившиеся от высаженного десанта транспорты встали в две линии поперек Пролива на якоря с трюмами, заполненными пустыми бочками (для плавучести) и глухо‑задраенными непроницаемыми переборками, все – носами к неприятелю; капитаны и матросы съезжали с транспортов на берег.
Яркие ратьеры обвеховывали узкий фарватер, которым турецкие броненосцы и не замедлили воспользоваться… Фарватер был узок потому, что крейсер «Память Меркурия» и пароходы «Ольга» и «Пушкин», минные транспорты «Буг» и «Дунай», уже выставили заграждение из 1500 мин..
… Когда клубы порохового дыма рассеялись, английские броненосцы, двигавшиеся двумя кильватерными колоннами (иное построение было просто невозможно, ввиду ширины фарватера) резко сбавили ход… Передние мателоты, много потерпевшие под русским огнём, были и без того избиты – всё же, двенадцать двенадцатидюймовых пушек в начале боя и примерно половина дюжины – в конце… количество уже переходило в качество! И решивший идти на таран английский вице‑адмирал выдвинул в первые ряды «Свифтшур» и «Оушен».
Разогнавшись, британские «таранные» корабли с лязгом и грохотом врезались шпиронами в борта пароходов, крепко в них завязнув… пароходы начали крениться и тонуть… задние английские корабли вынуждены были остановить свой ход; затем на сильном течении в узком коридоре корабли, без хода и лишенные поворотливости, поплыли лагом, и весь строй сбился в прелестную кучу.
… Русская 229‑мм лёгкая мортира не была самым современным орудием… но она была разработана именно для ЭТОГО боя… невидимая с моря за линией холмов, батарея открыла прицельный огонь…
Первый снаряд, попавший в «Оушен», пробил, падая по крутой траектории, тонкую броневую палубу и взорвался в погребе противоминной артиллерии, вызвав детонацию 2100 47‑мм снарядов.
Начался сильный пожар, система затопления погребов была повреждена… сержант морской пехоты, сжигая руки до кости о раскалённый штурвал крана оросительной системы, напрасно жертвовал своей жизнью!
Погреб стали заливать, пропустив шланги через элеватор и вентиляционную шахту… но… тут второй русский снаряд воспламенил сорок 12‑дюймовых полузарядов в соседнем погребе… около двух часов дня произошёл чудовищный взрыв.
«Оушен» потерял запас плавучести и затонул на глубине одиннадцати метров, погрузившись по верхнюю палубу с креном на полубак…
Второй жертвой стал «Свифтшур„… здесь русская бомба попала в четвёртую кочегарку, в котлах которой были пары… несколько матросов были насмерть обварены паром.
Второй снаряд попал в каземат правого кормового шестидюймового орудия, взорвался около элеватора машинного погреба номер пять. Вспыхнул пожар, охвативший жилую палубу, где загорелась мебель офицерских комфортабельных кают… Пожарная магистраль была перебита, пожар начали тушить бранспойтами и вёдрами…
И в этот драматический момент… “Аллах Акбар!»
В это время из‑за пароходов выскакивают все 20 турецких миноносок и атакуют скученную эскадру. Кроме того, с обоих берегов из привезенных урусами легких аппаратов также выстреливаются мины Уайтхеда…
Это была подлинная бойня…
Уцелевшие британские броненосцы с достойной поспешностью отступили по кровавым волнам Пролива…

Интерлюдия.
Последняя страница Sunday Times (тираж один миллион экземпляров), «Письмо Нашего Читателя».
«… Я был в Петербурге в 97 году и был шокирован холодными огромными зданиями. Имперский стиль, не так ли вы это называете? Безобразно!
… Я сказал „руски“: „Мне вас жаль. Ваша страна умирает от голода, у вас третьесортная армия и ваша экономика даже не имеет своей валюты, которую признавал бы остальной мир. Неудивительно, что вы сидите в заднице и шипите на Британию. Это все, что вы способны делать!
Вы не должны быть настолько предвзяты по отношению к стране, которая спасла вас от наполеоновского нашествия и которая постоянно оказывает вам помощь.
Мне тяжело думать о том, насколько вы, русские, неблагодарны к нам. Мы очень много помогали вам в последние годы. Мы протянули руку дружбы к вашему правительству и людям. Мы отдали бессчетное количество полновесных фунтов стерлингов вашему правительству, бизнесменам, церквам и просто людям. Англия – самая великая страна на земле!“
… Не удивляйтесь, если Вам предложат спеть под балалайку. Постарайтесь уловить мелодию и хотя бы „помычать“ в такт. Особенностью множества русских бытовых песен (юмористических куплетов, называемых chastushki) является ритмичные приседания, сопровождаемые хлопками ладонями по икрам, бедрам или ягодицам
… Если случайный собеседник выставляет вперед мизинец и указательный палец – он предъявляет Вам претензии. Вашей идеальной реакцией было бы произнести „Bratan, ya ne v teme“ и ретироваться.
… Если Вы хотите завести знакомство сексуального характера – вы можете обратиться к сутенеру (krisha), обыкновенно располагающемуся в холле Вашей гостиницы. Если же профессиональные проститутки Вас не интересуют – любая русская женщина окажет Вам соответствующие услуги максимум за два rubel или приглашение в ресторан. Русские женщины повально пренебрегают даже простейшей гигиеной – поэтому перед соитием предложите Вашей спутнице принять душ, но дабы не оскорбить, мотивируйте это религиозными мотивами (омовение).
… Среди населения русская полиция имеет уничижительное прозвище musora (garbage man) или ment (cop). Однако, старайтесь не употреблять его в незнакомом обществе или когда вы подозреваете в собеседнике сотрудника тайной полиции (legavy).
… Отказ от употребления водки (особенно когда вам говорят „pei do dna“) считается серьезным оскорблением и может вызвать драку. Если у Вас нет медицинских противопоказаний – постарайтесь выпить предложенную порцию и резко выдохнуть со звуком „Ahhh!“
… В России не очень распространен жест „Fuck you!“ с демонстрацией среднего пальца. Если Вы хотите оскорбить собеседника (что мы очень не рекомендуем!) – скажите ему „ya ebal tvoya mat“!» или «nado poiti na huy!»
Из журнала «Ведомости Санкт‑Петербургского Университета» (тираж двести экземпляров)
«Как известно, первую попытку создания телефона сделал немецкий физик Филипп Рейс, который в 1861 году изобрел прибор, передающий музыкальные звуки. А ровно через 15 лет американский преподаватель Грэхем Белл продемонстрировал электрический телефонный аппарат, который достаточно точно воспроизводил звучание человеческого голоса
Однако эта связь оказалась низкокачественной, и в 1883 году на Мюнхенской электротехнической выставке официальная экспертиза вынуждена была признать, что телефон „пригоден для передачи звуков только на расстояния до десяти километров“. А вот конструкцию телефона, способного передавать сигнал на 350 километров, впервые создал именно русский физик Павел Михайлович Голубицкий
Простейший из созданных Голубицким телефонов – с двумя полюсами, расположенными эксцентрично относительно центра мембраны, прочно вошел в эксплуатацию. В 1883 году во Франции успешно прошла проверка аппаратов Голубицкого на линии Париж‑Нанси.
Русский изобретатель получил извещение, что комиссия французского морского министерства признала его телефоны непревзойденными.
В том же году Голубицкий установил свои аппараты на Николаевской железной дороге, где они использовались для передачи служебных распоряжений, а в 1884 году там же начал испытания поездного телефона, позволявшего при остановке поезда в любом пункте связываться по нему с железнодорожными станциями. Испытания прошли успешно, и на Николаевской было установлено 10 аппаратов.
Кроме самого телефона, Профессор Голубицкий создал также звукозаписывающий телефон‑фонограф, настольные телефонные аппараты, объединил микрофон и телефон в одну трубку, изобрел телефонную гарнитуру с оголовьем для телефонистов.
Очень важным было изобретение Голубицким системы централизованного питания телефонной линии (система центральной батареи – ЦБ), она открыла возможность создания телефонных станций больших емкостей. Эта система впервые была применена в Париже.
В России она была введена в эксплуатацию в только в нынешнем, 1904 году в Москве и Петербурге на новых телефонных станциях.»
Из бюллетеня «Вестник Торгово‑Промышленной палаты» (тираж триста пятьдесят экземпляров): «Петербургская фирма „Сименс и Гальске“, немецкая фирма Telefunken и Попов совместно организовали „Отделение беспроволочной телеграфии по системе А. С. Попова“. Отделение включает в себя лабораторию профессора Попова в Петербурге и Радио‑Завод в Нижнем Новгороде»
Из газеты «Вифлиемский Глас» (тираж четыреста экземпляров):«С юных лет преподобный Анатолий стремился к духовной жизни, но мать не отпускала его в монастырь, и только после ее смерти, 15 февраля 1885 года, когда ему было уже тридцать лет, пришел в Оптину пустынь калужский приказчик Александр Потапов. Вскоре брата Александра благословили быть келейником у преподобного старца Амвросия. Уже в эту пору открылся у преподобного Анатолия дар любви, сострадания, прозорливости.
Приняв монашеский постриг 3 июня 1895 года, он постепенно входил в старческий труд и после кончины старцев преподобного Иосифа и преподобного Варсонофия вместе с преподобным Нектарием стал продолжателем старческого духовного делания. Старцы не отвергают никого, но так уж сложилось, что к преподобному Нектарию стремились монашествующие и интеллигенция, а к преподобному Анатолию шел простой люд со своими хлопотами и жалобами, скорбями и болезнями.
На благословение к старцу, на соборование, на исповедь всегда стекалось множество людей. Из братского корпуса старцу Анатолию пришлось перейти в притвор Владимирского храма. И часто приходилось видеть такую картину: в монастыре полное затишье, не видно даже монахов, а Владимирская церковь открыта и полна народу. Батюшка принимал всех без ограничения времени, несмотря на бесконечную усталость, на мучительную боль от ущемления грыжи, боли в кровоточивших ногах. Одно время он вообще не ложился спать, позволяя себе вздремнуть лишь на утрени, во время чтения кафизм. Преподобный был всегда приветливым, постоянно ласковым, сердечным, готовым всегда отдать себя тому, кто приходил к нему с той или иной нуждой или скорбью.
Преподобный Анатолий любил Россию, русский народ и предсказывал: „Будет шторм. И русский корабль будет разбит. Но ведь и на щепках и на обломках люди спасаются. Не все погибнут… А потом будет явлено великое чудо Божие, и все щепки и обломки соберутся и соединятся, и снова явится великий корабль во всей своей красе! И пойдет он путем, Богом предназначенным!“
Ночью 30 января 1904 года ему стало худо. Позвали доктора, но тот не нашел ничего, угрожающего жизни. Под утро келейник нашел старца стоящим на коленях. Войдя в келию через несколько минут, он понял, что старец Анатолий тихо отошел ко Господу.
Его погребли возле могилки преподобного Амвросия, на том самом месте, где он долго стоял за две недели до смерти, повторял: „А тут ведь вполне можно положить еще одного. Как раз место для одной могилки. Да, да, как раз… “»
Из газеты «Копейка», тираж сто тысяч экземпляров: «Как известно, мороженое всегда подавали на тарелках… но вот в буфете на Нижегородской Ярмарке во время Благотворительного Обеда в присутствии Великих Князей десертные тарелки закончились! Тогда проворный ресторатор стал накладывать мороженое в вафельные лепёшки, сворачивая их, пока горячи в „фунтики“… получилось удивительно вкусно!»

Глава восемнадцатая. Наказание героев и награждение непричастных.

В пароходную топку, знаете, просто так не заглянешь… поэтому кочегар глядит искоса, прикрываясь широкой совковой лопатой…
И что же мы видим на этой интересной картинке? А то, что топку надо чистить… тащим от бункера короткий и длинный скребки, резак, пику…
Быстро открываем шуровочные дверцы, смотрим сквозь полыхающий в лицо, стягивающий кожу, нестерпимый жар, в какой последовательности будем чистить колосники.
На одну сторону сгребаем горящий уголь… не забыть, обязательно надеть верхонки – скребок, вынутый из топки, раскалён, да не до красна! Как раз все ладони сожжешь…
А шлак‑то запекшийся, загустевший, скоксовавшийся… значит, подрезай его резаком, коли пикой, отчаянно матерясь, со зверским лицом, как в рукопашном смертельном бою…
Размягчили шлак? Тащи ключ… пудовый! Одевай на колосники и начинай их качать, или как хохлы говорят – трусИть…
Чтобы сыпался шлак в переполненный зольник…
«Хресть!»
Валера Петровский печально выматерился… тяжеленный ключ свободно проворачивался в его руках… это означало, что…
«Колоснику пиздец!»
Дело‑то обычное… надо остужать котёл, затем залезать в него, менять колосник – иначе сквозь дыру топливо будет проваливаться вниз, не сгорая…
Да вот беда‑то… теперь, когда «Херсон» должен в любой момент дать полный ход, котёл выводить ну никак нельзя…
Прибежал механик… да что! Приказывать здесь – нельзя. В раскалённый ад человек ни за какие деньги не полезет.
Полезет русский человек – только добровольно и бесплатно.
Наденет человек на себя два бушлата, два ватника, две пары рукавиц, закутается, застегнёт все пуговицы, забинтуют ему лицо – лишь только щелочки глаз оставляют…
Обольют его из пожарного шланга ледяной забортной водой.
Тщательно, насквозь обольют.
Отгребут горящий слой подальше от провалившегося колосника, снизят давление пара, насколько возможно… просунут в топку пожертвованную боцманом доску из аварийного запаса леса…
И лезет человек очень медленно, осторожно, не делая резких движений – в самое пекло… там он успевает сделать два‑три точных движения – опустить лист железа на место прогоревшего колосника – и его тут же вытаскивают за ноги из топки… дымящегося паром, с обгоревшими ресницами и бровями, с пузырями ожогов возле глаз и ноздрей, запалённо хрипящего сквозь запёкшуюся во рту кровь…
Обычное дело, простая работа…
… Пролив Цугару – это артерия, ведущая к сердцу Японии… Широкий, до пятидесяти миль, при входе в него с Веста – он воронкой сужается до девяти миль, так что с Хонсю до Хоккайдо буквально рукой подать…
Русским морякам пролив хорошо знаком, потому – то на его ровных, поросших невысоким японским лесом, не изобилующих бухтами берегах стоит, например – город Хакодате, в начале ХХ века местопребывание русского консульства и порт, наиболее посещаемый российскими амурскими судами. Собственно говоря, первая карта Сангарского пролива и была составлена русским адмиралом Крузенштерном…
Но большой пароход, двигавшийся с запада на восток, в Тихий океан – которому усердно помогало достигающее трёх узлов течение, определённо не мог быть русским… и не только потому, что сейчас шла война!
А потому, что делать ему в этих водах было нечего. Путь во Владивосток лежал совсем в другой стороне – по волнам Японского моря, строго на Северо‑Запад…
Именно там, собственно, и ожидал русский крейсер адмирал Камимура со своим отрядом.
Потому что этим пароходом и был русский крейсер «Херсон», уже гнусно оболганный всеми прогрессивными газетами мира.
… Параграф 6‑й Инструкции по задержанию и досмотру торговых судов государства, находящегося в состоянии войны с Россией, гласил: «Чтобы остановить встреченное судно, следует, идя на него и имея свой кормовой флаг поднятым на обычном месте (на гафеле или флагштоке), сделать пушечный выстрел в сторону судна, и, если по таковому сигналу оно не остановится, то через несколько времени выстрел повторить. Если и затем не последует исполнения, делается выстрел ядром, направленным под нос уходящего судна».
Не смотря на то, что «Херсон» находился в чужих опасных водах, действовал он исключительно по закону, в соответсвии с Международным Морским правом…
Однако, шкипер японской рыболовной шхуны «Нику Мару», в 45 тонн водоизмещением, видимо, ничего о морском праве не слыхивал… пришлось израсходовать на этот плавучий дровяной сарай десяток драгоценных 15‑см снарядов.
Вахтенный начальник Родзянко недовольно скривил губы:«Зачем эта ненужная жестокость? К чему?»
Тундерман Первый ответил, решительно:«Море во время войны – не место для прогулок! Шхуна была – рыболов, а рыба для японца – это хлеб! Сегодня мы оставили без куска хлеба полсотни солдат или матросов… Да. Это жестоко. Но если бы у меня было время – приказал бы спустить шлюпки и сжечь прибрежные деревни… Мой грех, мой ответ. Но я – буду воевать!
А Вы, лейтенант, потрудитесь наконец определиться, кто Вы – буддист или русский офицер на боевом корабле…»
…«Уой, мамочки…» – склонившуюся над парашей Кэт опять вытошнило… Елена, сочувственно глядя на неё, покачала головой:«Ты чего, чего – нибудь съела не тое?»
Кэт утвердительно, вытирая с подбородка слюну, покачала растрёпанной головой:«Ага, воробышка проглотила…»
Лена с ужасом выкатила из орбит свои зелёные глазищи:«Мать! Еби меня конём… и давно?» (От автора – я понимаю, что честные воровайки не ругаются матом, но бывают в жизни такие моменты… )
«Уж другой месяц…»
«Ах, так тебя… впрочем, тебя и так… ах, Антоний, святой человек, аспид долгогривый… Говорила уже ему?»
«Нет… ещё…»
«А чего?»
«Бою‑ю‑юсь…»
«Спокойно, мать! Я с тобой. Щас мы его обра‑а‑а‑адуем…»
«Не смей, Ленка! Не надо… ему же нельзя, он монах…»
«Это значить, дрючить тебя во все дыхательные и пихательные ему можно, а как жениться – так сразу нельзя? Вот они, мужики проклятые, сволочи… ну, не бздюмо. Рожать будем вместях…»
«Э‑э‑э… это как же…»
«Так же. Не соблюла я технику безопасную… второй уж месяц…»
И подруги, долго посмотрев друг другу в глаза, вдруг с отчаянным весельем заржали… истерика, судари мои…
… Между тем, преодолевая сулои, бросавшие корабль из стороны в сторону, «Херсон» двигался по Сангарскому проливу… Мало‑помалу туман, серым покрывалом скрывавший берега японских островов, стал рассеиваться, и вот справа по борту забелели игрушечные домики Аомори.
«Право на борт! Держать ближе к берегу!» – скомандовал командир…
«Э… Вы хотели сказать, мористее?» – осторожно переспросил старпом.
«Никак нет! Сейчас япошки нас ясно видят, как Вы полагаете? И я так думаю… Машина, самый малый… боцмана на мостик!»
… Вот уже два часа «Херсон» дрейфовал на траверзе японского порта. На раскрашенной поперечными белыми и красными полосами маячной башне явственно поблескивали солнечные искры в линзах оптики…
«Наблюдают… ну, смотрите, ребята. Любуйтесь. Нам – не жалко!»
С высокого борта корабля в серые волны один за другим летели тёмные предметы характерной округлой формы… если быть предельно точным – пустые бочки из‑под квашеной капусты и солёных огурцов. А тонули они мгновенно потому – то в них были положены старые, прогорелые колосники…
Вот и боцманское скопидомство – в дело сгодилось!
«Эх, вот бы и вправду заминировать…»
«Мичман, остыньте – здесь глубина до сотни фатомов, а минрепы у нас – на пять морских саженей. Да и мины мы можем ставить только с плотика – а его пока вооружишь… нет, пока ограничимся кислой капустой.
Боцман, как идёт дело?»
«Вашвысокблагородь, усю провизионку уже разгрузили, больше ничего не воняет!»
«Добро… машина, средний вперёд!»
Поднимая белый бурун, «Херсон» увеличивал ход. До Владивостока оставалось четыреста миль…
А в штаб Камимуры уже летела телеграмма – русские минируют пролив Цугару!
… Приписанный к соединению вице‑адмирала Катаока тринадцатый отряд миноносцев составляли, как не странно, вовсе не миноносцы… это были корабли, именовавшиеся – миноносками…
Пятьдесят четыре тонны, постройки восьмидесятых годов минувшего века, они могли развивать ход уже не более чем 15 узлов, и несли всего по два 38‑см торпедных аппарата.
Наверное, при иных обстоятельствах – ночью, при атаке на стоящий на якоре вражеский корабль – они могли бы добиться успеха.
Но сейчас, при ярком весеннем солнышке, проглядывавшим из‑за снеговых сизых туч…
Сейчас справа от «Херсона», отчаянно дымя четырьмя трубами, установленными квадратом, как ножки у перевёрнутого стола, со стремительностью беременной черепахи удирал к берегу паром, соединяющий Хоккайдо и Хонсю. Вся верхняя палуба парома была черна от сотен перепуганных японцев.
Пароход опасался зря – Тундерман всё же был не настолько жесток, чтобы просто так, без особой нужды, обижать обывателей (хотя, знаете… три железнодорожные колеи на палубе, до 25 вагонов. Однако – 975 пассажиров, в том числе женщины и малые дети… не брать же ТАКОЙ грех на душу!). У него, тем более, в сей момент были иные заботы.
Через широкий залив Мутсу, наперехват «Херсону», поднимая высокие, заливающие узкие палубы буруны, спешили японские минные катера.
… Нет! Соврал‑таки автор. Минный катер отличается тем, что он может подниматься на борт относительно крупного судна‑носителя (например, таким носителем минных катеров был знаменитый макаровский «Константин»).
Миноноска – увы, уже не может быть поднята корабельной шлюп‑балкой (хотя, английский корабль «Вулкан» – который специально строился как база минных кораблей, мог своими могучими решетчатыми стрелами поднять с воды груз более ста тонн)
А так – все черты минного катера. Посудите сами:а) водоизмещение от 25‑30 до 90‑100 тонн (водоизмещение миноносцев свыше 100 тонн); б) длина корпуса от 25 до 40 – 42 метров; в) вооружение 1‑2 торпедных аппарата (на миноносцах 2 – 4 аппарата) и иногда 1‑2 малокалиберные пушки; г) одна паровая машина, работающая на один винт (на миноносцах всегда две машины и два винта).
Тем не менее, утратив преимущества катера – миноноска сильно не дотягивала до миноносца, хотя бы русского «Циклона». Главным образом, радиусом действия, мореходностью и скоростью…
Получилось – на кота широко, на собаку – узко…
Тем не менее, стуча, как швейные машинки, оставляя за собой шлейф смешанного с дымом пара, японские моряки шли в атаку. Безнадёжную…
Потому что стоящие на вооружении корабликов торпеды Уайтхеда, образца 1886 года, могли пройти со скоростью 24 узла только 550 ярдов… после чего, увы, их винты переставали вращаться… да и проблемы с прицеливанием, знаете ли…
«Чесма» и «Синоп» подобрались в ночной темноте к дремлющему «Итинбаху» на сорок саженей! И потому не промахнулись.
А здесь, под острыми, как самурайская катана, лучами восходящего солнца, бросающими яркие блики на заснеженные вершины островерхих гор Хоккайдо, даже для того, чтобы выйти на предельную дистанцию стрельбы – воинам Ямато надо было совершить подвиг.
И они его совершили…
«Начинать новый день нужно так, чтобы быть готовым к неминуемой смерти…»
Миноноска номер семь вошла в взметнувшийся перед ее носом белопенный, подсвеченный изнутри розовым, взметнувшийся ввысь водяной столб, как юная гейша в цветущий вишнёвый сад…
«Увы – лист ложится на лист.
Все осыпаются…
И дождь хлещет по дождю…»
Когда водяной столб рухнул вниз – на серых водах пролива качалось только несколько черных голов… прощально поднимая руки, моряки хрипло кричали «Хенко тенно банзай!» миноноске номер десять, которая правила прямо на место предыдущего разрыва, справедливо полагая, что дважды снаряд в одно место не попадёт.
К сожалению, «десятке» поэтому пришлось пройти прямо через группу плавающих в воде своих же товарищей… впрочем, они уже «выпустили свою стрелу», то есть не могли больше участвовать в битве. А значит, были уже на пути к храму Ясукуни… острые лопасти бронзового винта окрасили воду алой кровью.
В этот миг два сегментных снаряда, у которых почти одновременно сработали шестнадцати‑секундные дистанционные трубки, с раздирающим душу скрежетом выбросили в зазвеневший воздух 56 готовых поражающих элементов… гораздо тяжелее, чем шрапнельные пули, они тем не менее были уже почти совершенно бесполезны против современных больших миноносцев… но против миноноски действовали еще достаточно эффективно.
Сверху, под косым углом, на тонкую, проминающуюся в своё время под ногами гайджинов, строивших миноноску на верфи «Торникрофт», палубу обрушился стальной раскалённый град. Количество убойных осколков увеличилось за счёт чугунных колец, которые до того скрепляли тонкостенные корпуса… впрочем, зазубренные, бритвенной остроты кусочки хрупкого сталистого чугуна были опасны только для человеческих тел, прикрытых тёмно‑синими форменками…
Тогда как продолговатые, с острыми гранями сегменты, как бумагу, рвали палубную сталь, дырявили дымовую трубу, а ещё, вломившись через световой люк, с истошным рикошетным визгом метались по машинному отделению, которое мигом наполнилось ватно‑плотными клубами раскалённого пара… быстро теряя скорость, «десятка» беспомощно закачалась на серых волнах…
Истекая кровью через огромную, в кулак, рану, которую он безуспешно зажимал ладонями, сквозь которые ритмично пульсировали багряные струйки, командир миноноски энсин Токугава Кусоки спокойным таким, совершенно домашним голосом печально произнёс:
«Жаворонок…
Оборвавшись, упала с неба струна.
Нет ничего…»
Но до конца боя было еще очень далеко… два оставшихся японских корабля брали «Херсон» в стальные клещи с обоих бортов…
С дистанции 25 кабельтовых в бой вступили русские 7.5‑см крупповские пушки… Стальной бронебойный снаряд, который представлял собой всего лишь раскалённую добела болванку – с воем пронзил борт миноноски номер восемь, покрашенный в уставной светло‑серый цвет борт… через долю секунды, выбив внутреннюю переборку, сопровождаемый чёрным фонтаном угля из бункера, он вломился в машинное отделение и срезал, как бритвой, головку цилиндра паровой машины… к счастью, вой вырвавшегося пара заглушил истошные крики погибающих машинистов…
Командир миноноски номер восемь двумя ударами сначала в кровь, потом до кости разбил себе кулак о погнутый поручень:
«В стихающем ветре опадают надежды цветы,
В крике птицы – растёт молчание гор…
Я несчастлив.»
Однако последняя миноноска – номер девять – как заколдованная, шла и шла вперёд, сквозь столбы разрывов, сквозь лай 47‑мм скорострелок, сквозь треск митральез…
Мичман Хокусаи Рюдзю, нетерпеливо приплясывая у визира, внимательно щурил свои и без того раскосые, тигриные глаза…
У него был только один шанс… сорок один килограмм взрывчатого вещества в головной части самодвижущейся мины не потопят врага… но можно хотя бы снизить его скорость! И дать шанс большим хорошим парням поймать грязного пирата…
Нет, не сейчас, не сейчас, не сейчас… вот! Наконец, пора!
И в тот миг, когда торпедист уже нажимал на рычаг… стальной штур‑трос, небрежно свитый в Эдинбурге, с тонким, неуловимо‑трагичным крещендо лопнул…
«Девятка» резко рыскнула по курсу – и выпущенная торпеда ушла «в молоко»…
«Над темнеющим морем думы о прошлом…
Где же оно?
Было вот‑вот…»
Расстегнув китель, капитан «девятки» и по совместительству командир Тринадцатого, несчастливого, отряда, капитан – лейтенант Тогомори Сугимура расстелил прямо на мостике красную бумагу и достал изящный кусунгобу, который вонзил себе в левый бок… быстрым движением рассёк себе живот до правого бока, после чего он перевернул лезвие острием вверх и разрезал его от пупка до диафрагмы…
Долгий гудок огласил воды пролива Цугару… с уходящего «Херсона» не видели, что один из шестидюймовых снарядов, пущенных по миноноскам, срикошетировав, пронёсся над волнами и врезался в полуют железнодорожного парома…
Од взрыва отдались стопоры вагонов, которые, лязгая буферами, стронулись вперёд, прямо на людей… над палубой поднялся истошный крик…
Английский корреспондент Ричардсон, в клетчатом твидовом пледе и котелке, пристроившись в уголке за бимсом,, не обращая внимание на мечущихся в панике пассажиров и на истекающего возле его ног кровью, затоптанного толпой тихо стонущего ребёнка, торопливо черкал в записной книжке патентованным свинцовым карандашом… Читающая публика имела право знать всё!
… На обложке – шрифтом, имитирующим готику: «Журнал Esquire предназначен для умных и разборчивых мужчин – для тех, кого не прельщают дешевые сенсации, для тех, кто в состоянии оценить настоящий стиль в литературе и моде. Это высочайшее качество текстов, блестящая журналистика, эксклюзивные интервью с известными во всей Империи людьми и отличного качества цветные хромолитографии.»
Из статьи «Поезд смерти»: «Павильон станции Юнокамионсэн на железной дороге Айдзу является воспроизведением традиционных крытых соломой сельских домов района Айдзу в северной части Хонсю… уютный, островерхий домик с выгнутыми вверх углами причудливой на европейский взгляд крыши… проложенная нами дорога принесла Цивилизацию и Прогресс в этот доселе дикий уголок.
Но дорога не убила особую, присущую только Японии милую и немного наивную красоту… вот приближается поезд. Локомотив, построенный в Ливерпуле, тормозит у низенькой платформы. Церемонно поклонившись, вы входите в маленький, кажущийся игрушечным вагон. Сняв обувь, вы устраиваетесь на татами вокруг низкого столика и окунаетесь в атмосферу неспешного отдыха… На миг может показаться, что вы в традиционном японском доме. Оформление интерьеров здесь напоминает дзасики – комнату, застеленную татами и обычно использующуюся для приема гостей дома. Поезд составлен из трех вагонов: расположенного сзади паровоза вагона о‑дзасики, открытого вагона с пассажирскими местами, который раньше был товарным, а также последнего вагона, специально созданного для осмотра окрестных пейзажей. Такое сочетание и дало поезду особое название – О‑дза торо тэмбо рэсся („поезд, состоящий из вагона с татами, открытого вагона и обзорного вагона“).
Еще этот поезд называют поездом воздушных колокольчиков – потому что ранней весной пассажиры привешивают к крючкам маленькие бронзовые колокольчики, которые под набегающим ветром издают прелестный звон.
А осенью – на эти крючки вешают крохотные, сплетённые из рисовой соломы корзиночки, в которых услаждают слух своими печальными трелями домашние сверчки.
Ныне же – это поезд с печками… В середине зимы, когда дует особенно сильный ветер, снег заметает вас со всех сторон, даже снизу. По крайней мере, рассказывают, что такое бывает в районе Цугару в префектуре Аомори на северной оконечности Хонсю, где случаются морозные зимы с сильными снегопадами.
Поезда с „пузатой“ печкой в вагонах курсируют на железной дороге Цугару с декабря по март, преодолевая тринадцать миль по равнине Цугару от станции Цугару Госёгавара до станции Цугару Накасато. Эти поезда, построенные в 1858 году, оборудованы печью, растапливаемой углем, а стены и пол в них сделаны их дерева. Печи нагревают воздух в вагонах, и, кроме того, пассажиры могут жарить на них сушеных кальмаров или рисовые шарики моти.
Поезд с согревающей и дарящей ощущение уюта пузатой печкой уносит вас по стальным лентам рельс в Японию прошлого… в эпоху отважных самураев и прелестных гейш…
Однако в этот уютный, добрый, светлый мир ворвалась чёрная злоба… недаром корпус корабля убийцы был окрашен в зловещий чёрный цвет!
Когда на железнодорожном пароме „Айоба‑Мару“ мы пересекали Сангарский пролив – как разбойник из чёрной чащи, на нас напал он…
Паром – нельзя спутать ни с чем. Это не броненосец, не монитор… но именно поэтому – пользуясь полной безнаказанностью, трусливо напали презренные русские пираты.
Вокруг несчастного кораблика вздымались столбы разрывов – к счастью, русские так же плохо стреляли, как они делают всё на этой земле… тупое, ленивое, злобное племя! Пора, пора цивилизованным нациям загнать руски в их вонючие болота! Ибо несправедливо, что они владеют такими огромными богатствами – золотом, серебром, углем…
Но как же, спросите вы – спасся ваш корреспондент? Его, как и других несчастных пассажиров, защитили доблестные японские моряки. Как львы, кинулись двое корабликов на огромный крейсер – и ценой своей жизни, отданной за японского императора – они обратили руски в бегство! Да, огромный черный корабль позорно бежал…
А на палубе истекали кровью жертвы подлого убийцы…
Найти и покарать мерзкого пирата! Повесить весь экипаж! Вверх ногами повесить!»…
От редакции. С прискорбием сообщаем, что это был последний репортаж нашего корреспондента, переданный им по телеграфу в Лондон. Приехав в Токио, он решил, как подобает джентльмену, принять ванну, и попытался сесть в японскую о‑фуро, предварительно не вымывшись в тазике… злобные варвары забили его деревянными подошвами гэта…
…«Баммм! Баммм!» – под старинными сводами разнёсся звонкий удар колокола погибшего «Лютина»…
Перед важными сообщениями глашатай бьет в подвешенный над трибуной поднятый с морского дна корабельный колокол – один удар, если вести хорошие, и два – в случае дурных вестей. Ещё в эпоху парусного мореходства этот колокол был окрещен «колоколом рока», ибо его звон чаще всего не предвещал ничего хорошего.
Первое упоминание имени Эдварда Ллойда в письменных источниках относится к 1689 году.
Заведение Ллойда находилось тогда на Тауэр‑стрит возле Темзы, в связи с чем его клиентура состояла в основном из судовладельцев, капитанов судов, банкиров и купцов, имевших интересы в сфере судоходства. Известно, что уже в 1696 году Ллойд предоставлял в распоряжение посетителей гусиные перья, чернила и бумагу; кроме того, он вывешивал на стене своего заведения рукописный листок, в котором сообщались новости о различных торговых судах – «Ллойдз ньюз».
Кстати, в 1734 году последователи Ллойда стали издавать газету «Ллойдз лист», которая выходит по сей день и является старейшей в Лондоне ежедневной газетой.
Со временем Ллойд перенес свою кофейню на Ломбард‑стрит, а после его кончины, последовавшей в 1713, кофейня обосновалась на Попсхэд‑аллей. К тому времени его заведение превратилось в самый настоящий частный клуб; оно полностью контролировалось клиентурой, и люди, не занимавшиеся мореходством или морским страхованием, просто не имели доступа в эту «кофейню».
Несмотря на то, что объединение в начале двадцатого века выдает ежегодно свыше 2 миллионов страховых полисов, штатные сотрудники Ллойда в память о том времени, в царствование Якова II, когда договоры о страховании заключались в кофейне Ллойда, до сих пор носят ливреи и именуются «официантами».
Ежедневно вывешиваемый перечень потерпевших бедствие судов до сих пор пишется от руки, а записи в книге учета бедствий, куда заносятся названия погибших океанских судов, все еще делаются гусиным пером.
Даже конторки, где члены Ллойда ведут свои дела, называются «креслами» – в кофейне Ллойда имелись отдельные деловые кабинеты, отгороженные от общего помещения высокими спинками кресел.
Лица, страховавшие суда и грузы, именовались (и продолжают именоваться по сей день) «андеррайтерами», то есть подписчиками, поскольку они писали свои имена и доли принимаемого на себя риска «друг под другом».
«Джентльмены из кофейни», кроме того, довольно часто устраивали аукционы, на которых продавались морские суда; такие мероприятия назывались «торгами при свече». Перед началом надбавок к объявленной цене в свечу втыкалась булавка, затем свеча зажигалась, и это служило сигналом, что пора набавлять цену; побеждал тот из торгующихся, чья ставка была последней перед тем, как из свечи выпадала булавка.
…«Овсянка, сэ‑э‑эр!»(От автора – я понимаю, что традиционный английский завтрак – яйца и бекон, но этот джентльмен был не англичанином, а шотландцем)
Капитан Джон Маккинтош, рыжий, краснолицый, в посеревшем от соли кителе, был давним посетителем «кофейни», и прекрасно знал традиции старого торгового зала… одна из которых гласила:«Всегда держи – покер фейс!»
Но когда он увидел счёт… его брови полезли на морщинистый лоб.
«Разгрызи меня Господь, что это?!»
«Официант» почтительно опустил голову с тщательным пробором:
«Счёт за страховую премию, сэ‑э‑эр…»
«Но ведь это… немыслимо…»
«Да, немного больше, чем обычно…»
«В семнадцать раз?! Это вы называете – немного?»
«Сэ‑э‑эр, Вы любите Киплинга?»
«При чём здесь поэзия, сожри меня акула?»
«У Киплинга есть прекрасные стихи про грозный Белый Русский Крейсер, который „свинцом и сталью“ насаждал простой и суровый закон: „НЕ СМЕЙТЕ КОТИКОВ СТРЕЛЯТЬ У РУССКИХ КОМАНДОР!“»
«Да ведь я это, не нарушаю закон… просто везу в Японию шеффилдскую сталь…»
«Ага, ага… и мне почему‑то кажется, что руски это неправильно могут понять, и тогда:
Горько бросить корабль и груз – пусть их забирает черт!
Но горше плестись на верную смерть во Владивостокский порт…
Русский закон суров – лучше пуле подставить грудь,
Чем заживо кости сгноить в рудниках, где роют свинец и ртуть.
Страховое вознаграждение – не покроет убытки судовладельца… и поэтому Вы плывёте в Японию? Олл райт! Только на свой страх и риск… тем более, вот и в „Эксквайре“ написано, что руски заминировали Симоносекский пролив… не может же ошибаться британский журнал?»

… Рассказывают, что один из самураев по имени Ходзе Дзинуске захотел отомстить за убийство своего отца.
Однако он не мог противостоять убийце в открытом поединке, так как тот был сильнее и опытнее, а прибегать к услугам наемного убийцы или к убийству из‑за угла не позволял кодекс Бусидо.
После долгих раздумий самурай понял, что рассчитывать на успех можно только в одном случае: если бросив вызов обидчику – зарубить его до того, как он успеет выхватить свой меч.
После длительных тренировок Ходзе осуществил свой замысел и отомстил, одним ударом рассёкши противника наполы.
С течением времени искусство мгновенного обнажения меча распространилось по всей Японии. К началу двадцатого века насчитывалось более четырехсот школ иайдо. Безусловно, каждая из них привносила что то свое в технику работы, но в своей сути они были едины: молниеносное обнажение меча из любого, даже самого неудобного положения и один, максимум два последующих удара. Никакой зрелищности. В живых оставался тот, кто это делал быстрее и точнее.
Однако всё искусство иайдо бессильно против крестьянской дубины народного гнева…
«Легко мечом срубить травинку… трудно мечом выкосить луг!»
Первые признаки надвигающейся бури почувствовали уличные торговцы. Казалось бы – ничего не предвещало ужасных событий… ярко светило поднимающееся над Золотым Рогом солнце, в морозном, прозрачном воздухе плавали тонкие блестящие серебром снежинки, неслышно падающие откуда‑то из вышины, из глубин по весеннему ясного, бездонно‑голубого неба… на Светланской, Алеутской, Шкотовской весело перекликались бегущие в классы гимназисты… а мудрые лао Чень, лао Вань и лао Цзы уже складывали в свои двухколёсные тележки немудрёный товар – жареный «хворост» и соевое молоко, сушёных кальмаров и исключительно крупные жемчужины (почти как настоящие, прессованные из измельчённых в порошок ракушек)
«Наша мало‑мало уходи… наша боися… – Да чего вы боитесь‑то? – Наша снай, о, капитана – наша шибко‑шибко снай!» И знатоки примет наступающей бури проводили у себя под подбородком ребром ладони…
«Порядок, справедливость и мир!» – было начертано на дадзыбао, которые кто‑то расклеил по всему городу. Понятно, без резни здесь никак не обойтись, это и к бабушке Чжао не ходи…
«Нун – н – тя – ку или нунчаку» – это всего лишь переложение не катакане старинного китайского словосочетания «шуан‑цзе‑гун», что означает «двухзвенный цеп»… так! Рисовую солому молотить… а ещё есть приемы боя веслом‑эку, серпом ‑кама, мотыгой ‑кува и иными прочими предметами мирного крестьянского обихода… шаолиньские монахи вот вообще освоили стиль смертельной борьбы с применением плетёных ивовых корзиночек для подаяний и войлочных тапочек!
В конце ‑концов, китайские писари могли убить врага листом рисовой бумаги (перерезав им противнику горло).
Так что против атрибутов смерти – старинных мечей, которые являлись фамильными драгоценностями, встали орудия честного, простого труда и мирной жизни!
«Меж цветов красуется сакура, меж людей – самураи», ‑гласит пословица.
Разумеется, в правильном поединке в дворе фехтовальной школы, у любого, самого отважного из крестьян против самого захудалого самурая не было бы ни единого шанса… но «Грозному орлу не победить стаю мотыльков…»
Их выследили… по всему Владивостоку двое суток шла неслышная, тайная работа. Передавались из рук в руки непонятные записочки на прозрачной бумаге, кто‑то шептал в покрытое болячками, давно не мытое ухо уличного попрошайки (достопочтимого члена Гильдии Нищих) загадочные фразы…
И могучая, невидимая и неслышимая воля сплела вокруг города незримую сеть – из которой не мог вырваться ни один японский шпион…
Древние духи дао‑дай с неслышным чужому уху тигриным рычанием жаждали крови…
… На открытке фотомастерской Шеррера, Набгольца и Ко, номер два, Морское собрание – белое, изящное здание, с башенкой бельведера над правым крылом – выглядит одноэтажным…
И это – действительно так, если смотреть на него со стороны улицы Светланской. Тогда, действительно, дом номер шестьдесят восемь кажется одноэтажным. Но на берег Золотого Рога, в покрытых – тонким уже – ледком водах которого парят высокими трубами владивостокские крейсеры… Туда глядят высокими окнами бемского стекла уже три этажа Собрания… сопка, судари мои, крутейший склон…
Юные мичманы, после хорошего буфета, с трудом понимают, отчего для того, чтобы выйти на улицу, им надо подниматься вверх по лестнице…
Капитан первого ранга Рейценштейн, Николай Карлович… старый, пятидесятилетний… с удовольствием смотрел сквозь хрустально ‑прозрачное стекло на залив… там, прямо под сопкой, стояли на внутреннем рейде корабли отряда… его отряда! Еще недавно командир пятитрубного красавца «Аскольда» – который злые языки окрестили «Аскольдовой Могилой» – он теперь командир ВОК. А должность‑то… глядишь, скоро и чёрные орлы плавно спланируют на его пока ещё пустые, без единой звёздочки, погоны…
Николай Карлович с удовольствием откинулся в мягком и удобном кресле… перед ним на полке стояли какие‑то загадочные скляночки, фарфоровые флакончики, никелем блестели куафёрские инструменты…
Нет, бриться он не собирался – потому что мужчина без бороды, всё равно что женщина с бородой!
Однако же, бороду следовало подровнять… да и усы тоже! А то капитан первого ранга стал уже походить на соборного отца протодьякона.
Китаец – парикмахер, вежливо зашипев, поднёс к лицу Николая Карловича ароматное, горячее, влажное полотенце. Компресс! Рейценштерн с удовольствием закрыл глаза… потом, спустя несколько дней – он рассказывал в кают‑компании «Громобоя» – что никогда в жизни он не испытывал такого чувства покоя, неги и наслаждения… гедонист.
Спустя несколько минут парикмахер отнял полотенце от его порозовевшего лица, и, тщательно взбив невесомые хлопья пены помазком из конского волоса, начал обильно наносить её на шею капитана первого ранга… правильно, чтобы подбрить!
А потом, китаец‑парикмахер вдруг схватил Рейценштерна за бороду, вздёрнул её вверх, обнажая шею, и – занеся бритву над его беззащитным телом – прокричал:«Тенно хейку банз… хрхрхр…»
Рейценштерн, сперва машинально вцепившийся в подлокотники кресла, оттолкнул от себя китайца и вскочил, приготовившись защищаться… но защищаться было уже не от кого!
Потому что, покачавшись с носка на пятку, мнимый парикмахер вдруг ещё сильнее захрипел и рухнул на блестящий мастикой дубовый паркетный пол, обильно орошая его хлынувшей чёрной кровью…
Над парикмахером стояла, мило улыбаясь, изящная как куколка раскосая горничная, в белом кружевном фартучке, в белой наколке на чёрных как смоль волосах… в её крохотных ручках была капустная сечка. С остро заточенного лезвия медленно стекали капли крови и кап, кап, капали под ноги Николая Карловича
«Слава Богу! Я холост!» – пронеслась в его голове совершенно неуместная мысль…
«Аааа‑иии…» – донеслось из‑за окна. Там, среди укутанных на зиму соломой стволов японской вишни – было видно, как садовник Морского собрания отмахивается сверкающим на солнце клинком от толпы окруживших его китайцев совершенно разбойничьего вида… вот сверкнула лопата, и голова садовника, курясь на морозце обнажившимся мозгом, развалилась напополам…
Николаю Карловичу стало дурно…
… Слово «джонка» происходит от южноминьского, chыn, что значит всего‑навсего «судно». Просто судно… высоко маневренное, добавлю я! Если вы хоть раз увидели её бамбуковые реи и паруса в виде циновок, которые сворачиваются наподобие жалюзи… вы никогда и ни с чем джонку уже не спутаете.
Предназначенные для плавания среди береговых рифов и речных отмелей, джонки были способны совершать дальние походы. Например, знаменитая «Кхейин» в 1846 году дошла из Гонконга до Лондона (через Мыс Доброй Надежды и Нью‑Йорк), причём пересекла штормовую Атлантику быстрее, чем иные английские пакетботы… На Темзе джонку посетила королева Виктория… и еще семь тысяч любопытных… впрочем, Диккенсу судно не понравилось. По его словам: «„Кхэйин“ – нелепое уродство, вылитая плавучая игрушечная лавка»…
Тиковый борт джонки «Циин‑хао», которая сейчас огибала остров Русский, был окрашен в кроваво‑красный цвет…
На носу была нарисована пара глаз, на корме – огромный петух. Джонка имела три мачты из железного дерева. Грот – мачта была 27 метров высотой и три метра в обхвате на уровне палубы. Каждая мачта несла только один прямоугольный парус. Паруса были из циновок, усиленных поперечными бамбуковыми ребрами; благодаря такой конструкции, главный парус весил 9 тонн, и для того, чтобы его поднять, требовалось два часа. Руль был решетчатый, из железного дерева и стали, и весил семь тонн. Крепился к корпусу на двух канатах и мог играть роль киля.
На рыбачье судно «Циин‑хао» походила очень мало…
Впрочем, одно рыбачье судно у Русского Острова уже было… шхуна «Накадзима‑Мару номер пять», постройки верфи Кавасаки, законопослушно несла на бизани корейский флаг… единственное, чего на шхуне не хватало – это транспаранта:«The Japanese spy»
… Заскрипели брасы, паруса джонки развернулись, и корабль стал сближаться с японским «рыбаком».
Член Антирусской лиги «Таиро‑Дашиквай» адвокат Сумо Хироси поправил надетый поверх европейского платья соломенный плащ мино, который носят в непогоду японские крестьяне… широкополую шляпу он держал в руках. Выглядел Хироси на палубе шхуны так же просто и естественно, как черносотенец Пуришкевич в своём золотом пенсне, армяке, онучах и липовых лаптях, посреди хоральной синагоги.
Впрочем, Хироси был действительно обут в деревянные сандалии – гэта, выглядывающих из‑под брюк, построенных из бристольского чисто – шерстяного сукна.
…«Э‑э‑э – задумчиво произнёс шкипер – не нравиться мне это. Очень, очень не нравится!»
«Ерунда! – гордо произнёс Хироси – мерзкие киташки до смерти боятся Императорского гнева!»
Однако, это были не совсем китайцы – и гнева императора страны Ниппон они вовсе не боялись!
Взвизгнув – над палубой взвились стальные кошки на крепчайших сизалевых канатах… и тут же на палубу японской шхуны обрушился град стрел, выпущенных из многозарядных станковых арбалетов. Подобно великому Ли Гуану, капитан красно – бортного корабля сам наводил изощрённую смертельно‑опасную конструкцию.
Впрочем. во время последней войны японцы уже имели сомнительное удовольствие ознакомиться с действием этого старинного оружия.
Кроме многоствольных, закрепленных на вертлюге – на красном корабле были лёгкие, магазинные арбалеты.
Сейчас сотня воинов, вооруженных этими арбалетами многократного действия, могла за четверть минуты выпустить тысячу стрел в ряды противника – и, можно поклясться, они их выпустили все до единой.
Японские матросы, которые оказались в этот недобрый час на палубе – стали походить на ежиков…
А потом, со скрежетом соприкоснулись борта, и на японскую шхуну с воем посыпались пираты… когда всё было кончено (и очень быстро) – капитан «Циин‑хао» снял шлем в виде оскаленной тигриной морды – и сморшив хорошенький носик, обмакнула тонкий пальчик в кровь японского адвоката, специалиста по разводам…
На рубке «Накадзимы‑Мару номер пять» появилось уже знакомое изображение смешного, пузатого водяного дракончика…
… Паша Шкуркин, пребывая в некотором недоумении, рассматривал рекламные щиты, выставленные в витрине «Апотека дядюшки Чэнь, старый очень старый Даос».
Среди наиболее интересных слоганов наблюдались следующие:
«Хочу поправиться! Хочу кушать. Но нет аппетита. ПеИте и будет!»
«Грибок гниль нога – самое надёжное средство!»
«Нога – корень здоровья!»
«Не хочу. Курить тоже»
«Мазь доктор Вей удаляет бородавки из бутылочки. Если где чешется – мазать из белой баночки через пять дней пройдёт»
«Чай пить хочу понос!»
«Средство для поправки» (нарисовано ужасного вида чудище)
«Попе плохо геморой»
«Самое лучшее невроз. Одна капля перед сном хочу спать! Муж не хочу!»
«Вот гад, а, скажи, Владимир Иванович? Капли от мужиков продаёт… ну, я ему сейчас…»
«Ну почему же только ОТ мужиков? Вот смотрите: „Капля. Выпил через десять минут, любить хочу. Для женщин!“ – я думаю, весьма полезная штука…»
«Да Вы что, Владимир Иванович? Вы представляете, что будет – купят, к примеру, подлюги‑гимназистки, да своей же классной даме на перемене в чай и подольют… какая уж тут контрольная…»
«Павел, да на что нам этот китаёза, пойдёмте уже…»
«Нет, дорогой мой… я за потребительский рынок отвечаю! На этого обормота уже жаловались. Купила тут купеческая вдова Семибрюхова у него средство для похудания – и три дня потом из ретирадного места не вылезала… отравил, подлец! Ну, сейчас я протокольчик‑то составлю… и деньги у меня кончаются…»
Но не судьба была помощнику полицмейстера поправить финансовое положение… Витрина старого, очень старого даоса разлетелась вдребезги, и под ноги Семёнову грянулся трепещущий кусок окровавленного мяса…
«Печень – констатировал Шкуркин – с признаками алкогольного цирроза – видите, ожирение?»
Семёнов в очередной раз пожалел, что сегодня утром плотно позавтракал…
Однако Владимир, проявив явно начинающий формироваться профессионализм, всё же подавил так хорошо за последние дни знакомый ему позыв, и сглотнув слюну, несколько охрипшим голосом произнёс:«Интересно, чья это печень?!»
Шкуркин, меланхолически, отвечал:«Да думаю, вряд ли дядюшки Чэня… он зелёным вином не балуется, в основном ганджубас покуривает…»
«Чего – чего он курит?»
«Cannabis Indica»…
«А‑а – вот как! каннабис, значит!» – Семёнов всё равно ничего не понял. В гимназиях он не обучался, по слабости здоровья, был на домашнем. А в Морском Корпусе латынь была не в чести. Да и сам Семёнов с латынью, как весьма многие русские школяры, не дружил…
Вдохнув, Шкуркин достал из кармана форменного пальто аккуратно смятый лист газеты «Дальнiй Востокъ», приготовленный было для собственных естественных нужд (бумага тонкая, мягкая, и совсем не пачкается типографской краской), и, нагнувшись, осторожно, чтобы не обкапаться, прихватил шматок человеческого мяса:«Вещдок такого рода оставлять на мостовой не годиться! Вмиг бродячие собаки утащат…»
Потом Шкуркин на секунду задумался и добавил:«Или коты.»
Затем, держа в левой руке быстро намокающий красным свёрток чуть наотлёт, вытащил сзади, из‑за пояса брюк верный «бульдог»: «Ну, пройдёмте, надо же посмотреть, кто это такую ценную вещь потерял…»
Колокольчик в дверях аптеки приветственно звякнул…
Сразу при входе, встречая гостей, висели традиционные красные вымпелы – слева с золотыми иероглифами «Кан‑ти», а справа, разумеется, с серебряными «Тань‑ши»…
Аптека была пуста… только тихо потрескивали ароматные палочки, курясь таинственными запахами…
Оглядевшись по сторонам, Шкуркин продекламировал:
«Наконец, я зашёл в аптеку,
которую посещал, должно быть,
ещё сам Конфуций, ‑
чтобы попросить себе Зуб Водяного Дракона,
который, как я слышал от друзей из полиции,
иногда сулит утешение
и никогда не приносит вреда.

Китаец, куривший трубку, спросил,
что меня беспокоит,
и я, как всегда, не сразу нашёлся с ответом.
„Стихи, эти проклятые стихи – ответил я,
Там, где другие видят красоту переживаний,
я кричу от боли!
И ещё: потом
меня тошнит кровью и темнеет в глазах,
знаете ли, ужасно больно… “
Аптекарь взял фарфоровую чашку
и показал где‑то на её дне
воспалённую поверхность моей души.»
«Павел, Вы чего?» – с опаской спросил Семёнов.
Будто пробудившись, Шкуркин встряхнул головой и, положив печень на бронзовую чашку звякнувших весов («Три фунта ровно» – машинально отметил про себя Семёнов) отвечал:«Так, ничего‑с… навеяло… но где же дядюшка Чэнь?»
Красно‑лаковая дверь, ведущая в задние комнаты, распахнулась, и через неё, путаясь в шёлковой занавеске, в торговый зал выпал окровавленный человек…
«Как любопытно…» – с отстранённым, несколько философским интересом проговорил Шкуркин (Семёнов стал вообще замечать, что после знакомства с мадам Вонг и её водяными дракончиками стал Павел Андреевич каким‑то задумчивым. Ходит и постоянно меланхолически вздыхает, как ломовая лошадь. И стихи вот эти непонятные… футуристические, без рифмы! Вообще, как поэт поэта, Семёнов его где‑то даже понимал, догадываясь, отчего у его товарища эта душевная боль – которая бывает хуже, чем зубная… ).
«Да‑с, посмотрите – весь с головы до ног в кровище – а раны‑то где?»
Действительно, испачканный кровью, как жрец Митры во время жертвоприношения, довольно ещё молодой китаец, с опухшим, испитым лицом, обнажённый до заплывшей жирком талии, видимых ранений не имел…
«Может, из носа натекло?» – предположил с испугавшей его самого академичностью Семёнов (опыт, великое дело… когда в деревне поросёнка резали – он потом месяц мяса не мог есть, а вот поглядите‑ка сейчас!)
«Да нет… если бы из носа – то в ноздрях корочки запеклись бы… да, а где дядюшка Чэнь, я интересуюсь?»
Из распахнутой двери повеяло многозначительным дымком…
«Ха, да это же марихуана – радостно воскликнул Семёнов, потянув носом – Была у меня одна питерская курсистка, которая любила „книжки почитать“, из гомеопатической аптеки на Малой Морской не вылезала…»
«И чего же она в аптеке читала?»
«Так, в основном психоделику… Блаватскую, Рериха…»
«Рерих – это который неолитические стоянки раскапывал? А Блаватская… Не слыхал.
Впрочем, Ex ungue leonem cognoscimus, узнаю льва по когтям. Если кто‑то в аптеке дядюшки Чжэна пыхает травкой, значит, скорее всего – это дядюшка сам и есть…»
Действительно. Перед обитой чёрной кожей кушеткой сидел на корточках длиннобородый, в три волосинки, китаец – которому можно было с успехом дать и тридцать, и сто тридцать лет…
Мудрый даос отстранённо пыхал маленькой трубочкой, из которой струился сладковатый аромат.
Увидев незваных гостей, у одного из которых в руках был короткоствольный револьвер, даос только покачал головой – чего только не привидиться во время сеанса…
После непродолжительной беседы, во время которой задумчивый даос демонстрировал какие‑то рукописные свитки с красными вислыми на золотых шнурках печатями, Шкуркин пояснил суть дела.
Мандарин второго класса Чжу Дэ в силу особенностей своего благородного характера крепко начал принимать ветер с дождём, то есть увлекаться алкогольными напитками… Когда его благородная печень стала давать знать, что скоро мандарин обретёт дух ветра, то есть воссоединиться со своими благородными предками – то он не нашёл ничего лучшего, как обратиться за «золотыми пилюлями» к дядюшке Чжэну.
Обследовав страдальца, старый даос определил, что консервативное лечение весьма запоздало. Однако, можно попытаться провести операцию по методике, которую «Золотой Флот» Чжен Хе привёз из далёкого Хормозгана…
«Как же это он собирался делать здесь операцию – воскликнул Семёнов – в антисанитарных условиях! Небось, ещё и грязными ножами…»
«Нет, никаких ножей. Только голыми руками. Я не знаю как, не спрашивайте… это не переводимо. Да вот что‑то у врача не заладилось…»
Покачивая головой и попыхивая трубочкой, даос подтвердил:«Не полусяеся, однако…»
«Да только потерпевший сам виноват – он заранее заверил нотариальное согласие на любые лечебные манипуляции, в том числе могущие повлечь смерть…»
«Всё равно его помирала… а мне было любопытно. Дземо бань!» – и мудрый даос ещё раз поглубже затянулся…
Когда озадаченные товарищи уже собирались покинуть апОтеку, дядюшка Чжэнь жестом остановил их – и попросил Шкуркина, как самого главного амбаня над извозчиками, прислать ему телегу для перевозки трупов…
«Да зачем тебе телега? Тут на ручной повозке увезти можно…»
Однако, старый‑старый накурившийся даос, двигаясь плавно, как сомик в аквариуме, жестом пригласил друзей на задний, крытый гаоляном, дворик. Там, рядком, голова к голове, лежало десятка полтора азиатов – тоже, без каких‑либо видимых повреждений, но мёртвые, как Лю Шао Цы…
«Ниппоныса, однако… мало‑мало полусилось…»
«Scientia potentia est!» – только и проговорил пораженный Шкуркин. Приличных русских слов у него уже не оставалось…
… Между мысом Соя – Мисаки и скалой, на которой возвышается маяк Крильон, всего – навсего 43800 ярдов… сплошных туманов, серых, стоячих волн, бросающих «Херсон» с борта на борт. А где‑то там, за стеной тумана, затаился коварный Камень Опасности.
Все это называется 45 градусов 40 минут северной и 142 градуса 30 минут восточной… пролив Лаперуза!
Мели, плавучие льды… а в гавани Вакканай‑Ко, которая отгородилась двумя длинными каменными пирсами от бухты Соя‑Ван, она же бухта Румянцева – «Мацусима»…
Крейсер. Второго ранга. 4277 тонн. Шесть 120‑мм, эльсквикские. И одно орудие – 320 ‑мм Канэ… причём, прикрытое двенадцати‑дюймовым барбетом, оно стояло на корме!
Заложенный в 1888 году в Тулоне, ко времени Великой войны он уже считался устаревшим… хотя в свое время! О, в своё время…
Война с Китаем 1894‑95 годов: флагман главных сил в бою при Ялу, серьёзные повреждения и наибольший среди своей эскадры урон в личном составе, 26‑ти суточный ремонт в Куре, и потом – таран собственного броненосца «Фусо»…
В Императорском флоте поэтому считался – не счастливым кораблём… так что на его долю оставалось конвоирование транспортов, береговая оборона, дозорная служба… Впрочем, предполагалось его участие в обеспечении высадки на Сахалин!
Для корабля, который даже после замены старых огнетрубных котлов на новые, системы Бельвилля, мог максимально выдавать только 15 узлов – это вполне разумные и приемлемые задачи.
Такая, знаете, ОЧЕНЬ большая канонерка…
… На «Херсоне» большой однотрубный и одномачтовый корабль с высоким и длинным, до миделя, полубаком заметили очень поздно…
Тундерман Первый опустил бинокль и произнёс великую, вошедшую в анналы Русского Флота фразу: «Господа! Бежать мы не успеем… Придётся драться!»
Драться… на дистанции 25 кабельтовых, при скорострельности главного калибра японцев – 1 выстрел в пять минут, для среднего калибра – 5 выстрелов в минуту, вероятности попадания составляли 8% и 0.66% соответственно.
У русского корабля, шестидюймовые орудия – а только их и следовало принимать в расчёт – 1 выстрел за 1.5 минуты и 2% вероятности…
Следовательно, за час боя «Мацусима» может получить восемь шестидюймовых фугасных и столько же 75‑мм бронебойных (аккуратные такие дырочки в бортах) попаданий, а «Херсон» гарантированно получит 12 попаданий 120‑мм и весьма вероятно, одно 320‑мм… впрочем, как показал опыт, за всю Великую войну «Симы» из своего главного калибра так ни в кого и не попали!
А теперь сравните их живучесть: военный корабль специальной постройки и лайнер, защищённый матрасной бронёй…
Мало кто на «Херсоне» сомневался в том, что их плаванию приходит конец… обидно! Ведь почти до самого дома дошли…
Перегнувшись через отвес мостика, Тундерман Первый пошутил в мегафон в адрес отца Антония, церковно‑ссыльного иеромонаха: «Батюшка, Вы бы покамлали, что ли… напоследок!»
На это отец Антоний широко перекрестил мостик русского крейсера, и солидно ответствовал:«Не в силе Бог, а в Правде!»
… Последние несколько лет «Мацусима» пребывал в состоянии вялотекущего ремонта… кроме того, на его борту находились курсанты из Этадзимы.
Курсанты… это ещё полбеды. Беда была в том, что это были курсанты выпускного курса, которым уже светили близкие погоны энсинов. А сколько мук, сколько поистине нечеловеческих испытаний пришлось им пережить, чтобы до этих вожделенный погон – просто дожить…
Остров Этадзима широко известен в Японии. Сорок лет назад тут был заложен фундамент первой офицерской школы военно‑морского флота. Материал для строительства заказали в Англии, а затем, обернув в рисовую бумагу каждый кирпич, доставили на боевом корабле… За четыре десятилетия училище взрастило семь тысяч офицеров, ровно треть которых погибла в горниле войн.
Этадзима – не просто символ. Прошлое здесь перебросило мост в настоящее. На острове расширенный комплекс военных учебных заведений и главное – крупный пропагандистский центр… Военный городок. Плац. Красные кирпичные здания. Горы, море, сосны вокруг.
Довольно обычная картина. Но рядом – величественный особняк. На мраморе колонн иероглифы: «Дворец воспитания курсантов». Здесь, на стене Дворца воспитания, можно увидеть портреты тех, кто пал за страну Ямато…
Корпуса Этадзимы представляли особый мир, тщательно огороженный от обычных военных учебных заведений.
Вступивший сюда не мог вырваться обратно. Впереди у него был один императив – смерть. Умереть, не дрогнув, с чувством радостной готовности, – воспитание этих качеств красной нитью пронизывало учебный процесс… Это потом шли учебные плавания, стрельбы, занятия по навигации и артиллерии.
А сперва были побои, муштра, жесточайшая, до такой степени, что на протяжении первых месяцев «воспитания» кончало жизнь самоубийством до нескольких десятков курсантов. Били за все, за малейшую провинность и за ее отсутствие. Постепенно люди ожесточались, тупели, о предстоящей смерти в бою вскоре думали уже как об избавлении.
Разумеется, попав из родных ласковых стен альма матер на борт военного корабля, старшекурсники несколько расслабились…
В погребе главного калибра был, разумеется, подъёмник, а рядом с ним – стоял ящик с промасленной ветошью, оставшейся после работ на подъемнике. Начальник курсантов попросил старшего артиллерийского офицера сложить там их имущество, тот разрешил, но не определил порядок хранения. Все хотели домой после трех месяцев в море, тем более что курсантов ждали погоны.
Считай, уже коллеги, товарищи, морские офицеры…
Большие дети.
Курсанты выпускного курса пьянствовали, пряча спиртное в шинелях (24 штуки) и одеялах (57 штук), сложенных у входа в погреб. Когда сыграли боевую тревогу, кто‑то не погасил окурок…
После первого выстрела ГК (снаряд ушёл «в молоко») от сотрясения упала на пол и разбилась бутылка с виски (крепостью 45 градусов). Ветошь занялась мгновенно!
Огонь не прожег 3‑дюймовую деревянную стенку погреба ‑он змейкой юркнул по шахте подъёмника, и в 04:08 внезапно воспламенились и стали рваться 32‑см заряды (53 штуки), которые по английскому обычаю хранились в шёлковых картузах. А потом сдетонировали и снаряды.
В пламени чудовищного взрыва погибло 223 человека, включая командира.
А изуродованный, пылающий «Херсон» опять прорвался… теперь путь во Владивосток не преграждал никто.

Телеграмма Командующего флотом Тихого океана – Наместнику Е.И.В., 25 Февраля
1904 г?67.
Сегодня отправлены Циндао два негодных коммерческих парохода, для затруднения входить на рейде добавим еще несколько мин. На 207 номер – доношу, что Рейценштейн не считает себя в праве выходить до очистки Уссурийского залива; нахожу, что там нужно адмирала, назначаю адмирала Иессена начальником отряда и, как только дам ему наставление, тотчас отправлю во Владивосток.
Подписал: Вице‑Адмирал Макаров.

Рапорт Командующего флотом Тихого океана – Наместнику Е.И.В., 16 Марта 1904 года.
?306.
Из переписки, препровожденной при отношении Морской Походной канцелярии Вашего Высокопревосходительства за?296, видно, что регулярных поездов для потребностей Морского ведомства не установлено. Между тем, уже теперь экстренно потребны грузы Ревельского Спасательного Общества, особенно необходимые при настоящих обстоятельствах для работ у «Ретвизана» и «Цесаревича», задержаны в дороге и до сих пор не получены. Сверх этого ожидаются в Артуре следующие грузы: из Владивостока – масло коровье и обмундирование, различные провизионные продукты от Гинсбурга, масло из Москвы от Бландовых и провизия по заказу Главного Управления. Из Петербурга: большое количество трубок для миноносцев, элементы котлов Бельвиля, водолазные аппараты и большое количество различных шкиперских и машинных запасов и госпитальных вещей, также большое число мин и боевых припасов.
Все высланные грузы где – то стоят, и мы не знаем, когда они придут. При экстренности, нет никакой возможности ускорить получение, и может случиться, что какой нибудь корабль будет бездействовать лишь потому, что вагон с его трубками или иными вещами будет где нибудь случайно оставлен и забыт.
На основании изложенного Вам, ходатайствую пред Вашим Высокопревосходительством об установлении специальных срочных поездов для Морских грузов в Порт‑Артур и Владивосток.
Подписал: Вице‑Адмирал Макаров.

Из записи в «Вахтенный Журнал Боевых Действий корабля Добровольного Флота „Херсон“… Ослепительное действие боевого фонаря, коим он нас освещал, а равно и ослепляющий блеск и грохот выстрелов и разрывающихся снарядов, как наших орудий, так и его, помешали мне лично убедиться во взрыве, который был произведен несколько секунд до того, как я резал ему корму. По донесениям мичмана Черкасова и лейтенанта Остолопова и по опросу нижних чинов, видевших как самый взрыв, так и его последствия, и по личным моим отрывочным впечатлениям, – обстоятельства этого взрыва были нижеследующие: после наших выстрелов, которые были произведены один очень скоро вслед за другим, одна из наших гранат взорвалась около трубы; поднялся столб воды, и за ним из всех вентиляторных труб, равно как и из верхней палубы, выбросило столбы пара, огня и дыма с искрами. Неприятель, накренившись на правый борт и осевши на корму, стал быстро погружаться, при чем нос сильно поднялся. Луч боевого фонаря, коим он нас освещал, спустя несколько секунд направился вверх, но он почти сейчас же погас, равно как и другие огни. Стрельба с него прекратилась, и он спустил вверх невысокую тонкую ракету, которая, разорвавшись, дала букет маленьких блесток, при чем кормовая часть его уже сравнялась с водой. Все это произошло в промежуток времени, пока я успел с момента выпуска снарядов сделать пол‑циркуляции при 18‑ти узловом ходе, из чего заключаю, что все вышеописанное продолжалось около 1м. 15сек. После этого неприятеля не стало видно.
В то время, как я, имея лево на борт, циркулировал вдоль левого борта неприятельского корабля, к нам в жилую палубу под мостик попал 4‑дм. примерно снаряд, который разорвавшись там, поранил людей подачи, перебил паровые трубы рулевой машины, при чем газами отшибло рулевого Николая Задуйвитер от штурвала, и он, вылетев из окна рубки, будучи весь изранен, первым делом доложил мне, что рулевая машинка не действует.
Пройдя немного, я остановил машины; кругом все было тихо. К этому времени я уже имел возможность управляться с кормового мостика. Этот момент замечен был по часам спустившимся в машину моим старшим помощником Родзянко – 4 часа 20 минут. В это время выяснилось, что другим снарядом попавшим в левый борт и влетевшим в переднюю (правую) машину, убило наповал машинного содержателя Трофима Потехина; в носовом же плутонге оказались ранеными – хозяин трюмных отсеков Иван Сенников, которому перебило левую ногу в бедре, у 47 – мм. пушки матрос Федор Обидин со смертельной раной в правом паху, машинист Павел Алкаев, бывший 3‑м номером у той же пушки, ранен в правую голень, кок Дмитрий Степанов, бывший при носовой подаче – в левую сторону груди, в область шестого ребра на вылет, матрос Ефим Матвеев, исправлявший совместно с минным квартирмейстером Мухортовым перебитую цепь боевого фонаря и носовой проводки, ранен в правое плечо, кочегар Валерий Петровский получил незначительные поранения пальцев правой руки, и подшхипер Павел Михайлов получил несколько ссадин в правом плече.
Немедленно же было преступлено к переноске в кают‑компанию и перевязке раненых, которым были произведены перевязки корабельным врачом.
Вообще, я всегда считал экипаж моего корабля примерным, а теперь увидел – на какой нравственной высоте он стоит и насколько он проникнут чувством исполнения долга.
Лейтенант Остолопов, будучи почти в самом начале дела ранен, отказался от помощи и стоял на своем посту и, перемогая боль, помогал мне в управлении кораблем. Мичман Неженцев своей хладнокровной и бесстрашно – толковой распорядительностью под выстрелами быстро завел сперва румпель‑тали, а потом произвел с не меньшей быстротой сложный переход с парового на ручной штурвал. Что касается и.д. старшего механика помощника старшего инженер‑механика Павла Воробьева, находчивость его, равно как и спокойно обдуманные и целесообразные действия, вполне характеризуют этого доблестного офицера. Мичман Александров отозван был мной от своих прямых обязанностей по расписанию, чтобы помочь мне в управлении кораблем; помощник старшего инженер‑механика Воробьев вступил в обязанности этого офицера и, лишь благодаря его распорядительности, были своевременно выпущены гранаты. Когда телеграф правой машины и одновременно с ним рулевая отказались действовать, он немедленно устроил передачу, чем дал мне возможность, управляясь машинами, атаковать неприятеля с зеленым фонарем. Он своевременно подумал первый и оказал помощь раненым.
О нижних чинах скажу только, что в их абсолютном спокойствии и примерной исполнительности я черпал решительность для своих поступков. Офицеры и нижние чины были достойны, повторяю, достойны друг друга.»
…«Однажды зимою, сибирский бродяга,
Я чапал тайгою, был жуткий дубняк.
Секу, кочумает на сопку коняга,
Таранит какой‑то обапол в санях.
И рядом, каная за честного вора,
Под жабры ведёт эту клячу лохмен:
Колёса со скрипом, бушлат от Диора,
С тузом на спиняке… а сам – с гулькин хрен!

„Здорово, братишка!“ – Пошёл бы ты в жопу!
„Следи за базаром, а то писану!
Откуда обапол?“ – А хули ты, опер?
Дровишки на зону везу пахану.
Пахать западло для козырного зэка…

„А что за пахан и какая семья?“
‑ Семья‑то большая, да два человека ‑
Лишь мы с паханом – на кодляк бакланья.
„Как, брат, погоняло?“
‑ Да Влас мне кликуха.
„А кой ты тут годик?“ – Шестой разменял…
Пшла, падла! – заехал кобыле он в ухо,
Добавил пинка и без горя слинял.»

«Хорошие стихи… сама написала?»
«Да нет, что ты – Фима Жиганец, из ростовского филиала… но да, стихи прямо в тему. Скоро уж Владик – и вместо уютного твиндека будет нам сначала пересылка, а потом и этап… и хорошо, ежели на колесуху! Там можно в конторе пристроиться, уборщицей, к примеру… А то загонят на лесоповал – и будешь в одну репу всю бригаду обслуживать, всю ночь… полярную!»
«М‑да… не хотелось бы…»
«Знамо дело! Замнут нахрен. Так что вот что я думаю, Катя…»
…«Святой отче, исповедуйте меня!»
«Ты что, Раб Божий, обшитый кожей, помирать вздумал?»
«Нет, мысли у меня, чёрные…»
«Мысль – не грех, сие есть всего лишь праздное мечтание…»
«Батюшка, я человека готов жизни лишить, лишь бы её с каторги спасти…»
«Не один ты, не один… и другие согрешить готовы, прости меня Господь и помилуй…»
… Преодолевая сплошные, куда не кинешь взгляд, поля битого льда, обледеневшие, с палубами, засыпанными свежевыпавшим снежком, корабли Камимуры приближались к Владивостоку… Пора было отомстить за зверства русского крейсера в проливе Цугару!
Газета «Новый Край», Порт‑Артур.
«ВЛАДИВОСТОК, 22‑го февраля. (Соб. кор.). 22‑го февраля в час двадцать пять минут дня, 5 неприятельских броненосцев и два крейсера подошли от острова Аскольд и, выстроившись в боевой порядок, открыли беглый частый огонь из дальнобойных орудий на расстоянии около 8 верст от берега. Фортам и батареям повреждений не нанесено. Всего выпущено неприятелем до 200 снарядов. Бомбардировка продолжалась 55 минут. Ровно в 2 часа 20 минут огонь прекратился и неприятель отошел по направлению к Аскольду. Одновременно появились близ Аскольда 2 миноносца и 2 близ мыса Майделя. Нападение следует считать безрезультатным. Городское население оставалось все время совершенно спокойным.
ВЛАДИВОСТОК, 23 февраля. Подробности вчерашней бомбардировки. Серьезных повреждений никаких нет, а лишь снарядом 12‑и дюймового орудия пробит деревянный домик мастера Кондакова. Снаряд вошел через крышу и вышел через противоположную стену на двор, при чем в самом доме убил жену Кондакова, беременную, мать четверых детей.
В Гнилом углу снаряд пробил, тоже не разорвавшись, дом полковника Жукова, прошел через спальню, разрушил на пути печь и вещи, пробил противоположную стену и разорвался близ денежного ящика. Часовой при ящике, осыпанный землей и снегом, от взрыва не дрогнул, а только крикнул разводящего, чтобы вынести знамя, которое тотчас же вынесла супруга полкового командира вместе с вестовым.
Пожаров нигде не было.
Наконец на дворе казармы Сибирского флотского экипажа разорвался снаряд, ранивший легко пять матросов.
Более ни убитых, ни раненых нет. Убытков также нет.
Причина полного молчания наших батарей, кроме малой вероятности попадания в виду дальности расстояния, еще нежелание преждевременно обнаружить их местоположение.
Подъем духа в городе и среди войск необычайный.»
Напрасно Камимура до боли вжимал в глазницу медь подзорной, английского производства, трубы… Обещанных сигнальных дымов у мест расположения русских батарей не было!
Как не встретилось ни одного разведочного судна, посланного орденом Чёрного Дракона к русским берегам. Море точно вымерло!
Не смея в таких условиях рисковать кораблями, скрепя сердце, Камимура отступил…
… Объявление обер‑полицмейстера в газете «Владивостокъ»: «По невозможности загонять и содержать при полицейском управлении бродячих свиней, таковые будут забираться и уничтожаться».
«И‑и‑и‑ии…» – истошный визг изловленной городовым Гуляйбабой хавроньи пресёкся самым жестоким образом.
Как тигр в зверинце (только что не хлеща себя от ярости хвостом по высоким, лаковым сапогам), полицмейстер прошёлся по кабинету из угла в угол…
Шкуркин и Семёнов, вытянувшись во фрунт, ели начальство глазами…
Резко остановившись, полицмейстер потряс перед носом у товарищей смятой бумагой: «Эт‑та что такое? В Ваньку Каина поиграть решили?! Видоков развели?!
Как Вы посмели – привлечь к борьбе с японскими пиратами – пиратов китайских?
Устроили погром! Молчать! Я лучше знаю! Теперь весь мир, вся либеральная пресса только и будет говорить о том, что русская полиция покровительствует хунхузам…»
Семёнов поднёс палец к губам: «Ваше Высокоблагородие! Тс‑с‑с… Тихо!»
Полицмейстер удивлённо прислушался… за окном действительно стояла мёртвая тишина…
«Слышите? А не проведи мы… акцию… то после визита япошек тут стоял бы сплошной бабий вой… потому что японские шпионы устроили бы свою резню… да! Мы прижгли калёным железом! Но мы прижгли калёным железом моровую язву!»
«А Вы вообще помолчите! Моррряк… что Вы понимаете в наших полицейских делах… Господи! Думал, пришлют приличного офицера…»
У Семёнова стали угрожающе раздуваться усы…
«Нет, Вы не подумайте плохого… просто в нашем деле – Вы, извините, не компетентны… а Вас, господин Шкуркин… да я Вас… да Вы мне… молчать, когда с Вами разговаривают!»
Шкуркин совершенно равнодушно:«Извольте… в отставку? Считайте, что моё прошение, Ваше Высокоблагородие, уже у Вас на столе…»
И развернувшись, слепо пошёл к выходу…
… Семёнов догнал его уже во дворе.
«Куда же мы теперь, Павел?»
«А… куда‑нибудь… вон, к дядюшке Чжэню в аптеку… кстати, Владимир, у Вас ведь почки больные? Давайте, он Вас заодно подлечит…»
«Вынув больную почку без помощи ланцета, одним напряжением мысли? Спасибо. Потерплю как нибудь. А зачем нам туда надо?»
«Нас хочет видеть мадам Вонг…»
… По ‑прежнему тихо курились ароматные палочки… Только стекло в разбитой витрине уже заменили.
Печально звучала струна эрху, которой вторила не менее печальная струна матоуцинь… обнимая левой рукой деку, обтянутую змеиной кожей, мадам Вонг медленно водила смычком по одной из двух струн, натянутых на длинную бамбуковую шейку инструмента…
Ей вторила похожая на неё как две капли воды девушка (та самая, которая сидела на золотом троне, а потом спасала Рейценштейна), держащая в руках восьмиугольный корпус, увенчанный шейкой с навершием в виде конской головы… её инструмент просто плакал… низкие, пронзительные звуки казалось, доносят до самой глубины души чувства нежности и тоски…
«Здравствуйте, Павел… Вы не сердитесь, что я оторвала Вас от важных дел? Впрочем, говорят, Вы вынужденно решили оставить службу… быть может, это смягчит Вам боль утраты?»
Появившиеся неслышно, как тени – два обнажённых по пояс китайца поставили у ног Шкуркина маленький, но тяжёлый даже с виду сундучок…
«Вот Ваша десятина… можете не проверять…»
Шкуркин внимательно посмотрел в раскосые, чёрные глаза:«Говорят, Вы любите маленьких детей? Передайте это для бездомных сирот…»
Мадам Вонг опустила голову… на её щёки взошел лёгкий румянец…
«Вы знаете, Павел… когда я была совсем юной, мой дядя… в общем, наши лучшие лекари в точном соответствии с Нань Цзин (Примечание автора – Трактат о трудном ‑). сказали мне, что я уже никогда не смогу иметь детей.
Поэтому я с благодарностью принимаю Ваш щедрый, настолько щедрый, что Вы сами не догадываетесь о размерах своей щедрости – дар… всё будет так, как Вы сказали…»
Хлопок в ладоши, и те же две тени неслышно унесли тяжёлый сундучок за шелковые занавеси…
«Но чем же я могу отблагодарить Вас тогда?»
«Подарите мне мгновение счастья…»
Мадам Вонг ещё сильнее смутилась…
«Стоит ли благосклонность простой деревенской девушки Ваших неоценимых заслуг?»
«Она стоит… Всего золота мира…»
«Хорошо, пусть будет так…» – и королева Водяных Драконов смиренно преклонила голову перед бывшим подпоручиком…
Спустя год ассистент Восточного Института Павел Шкуркин (примечание автора – будущий профессор‑синолог, известный своей работой о тайных обществах Востока) получил из далёкого Шанхая письмо… в нём, наклеенный на плотную паспарту, был вложен фотопортрет двух прелестных китайчат, раскосых по‑рысьи, и при этом рыжих, с конопушками… лёгким, летящим почерком была сделана на обороте приписка:«Спасибо! Я счастлива. Ты подарил мне целый мир. Если только захочешь… приезжай.»
Вздохнув, Шкуркин убрал фотографию подальше от жены…
… Кстати говоря, дядюшка Чжэн почки Семёнову таки вылечил, всего двумя «золотыми пилюлями»…
…«Да как Вы посмели!!» – Николай Карлович, сорвавши голос, перешёл на хрип…
«Да как Вы посмели… Купить ворованное орудие! Что о нас подумают интеллигентные люди!»
«Извольте немедленно сдать орудие на склад порта – а я отнесусь к английскому консулу – надо же вернуть… позор! Русский офицер, и связался с фармазонами…»
Тундерман Первый, приведший «Херсон» сквозь огонь и льды во Владивосток, медленно бледнел щекой…
«Позвольте мне…»
«Не позволю! Своим поистине пиратским рейдом Вы опозорили Россию! Вы опозорили флот! Молчать! Как Вы посмели… да кто Вы такой? Какой‑то „доброволец“… какой Вы капитан второго ранга? Вы простой „купец“! Возомнили себя Дрейком? Я Вас отстраняю… Извольте сдать командование… и немедленно, немедленно!»
Уроженец Ревеля, урождённый чухонец Александр Янович Берлинский, в своей жизни руководствовался мудрыми советами Молчалина: «… собачку дворника, чтоб ласкова была…»
Доживши до тридцати четырёх лет, он был мудро холост… Служба его до сего рокового дня протекала на благословенной Балтике… и была таковой: Адъютант штаба командира Кронштадтского порта (до 24.6.1896). Заведующий гребными судами начальствующих лиц (с 25.6.1896). Заведующий морской телеграфной станцией и её развлечениями, хором портовых музыкантов и устройством лекций для нижних чинов…
На язык просится совершенно чуждое слово, северо‑американское «zampolit»…
Однако же, не выходя за пределы Маркизовой лужи, Александр Янович имел Сиамский орден Белого слона 2‑го класса (14.7.1897), французский орден Почетного легиона (8.9.1897), прусский орден Короны 3‑й степени, в том же году… то есть знал, где лизнуть, где гавкнуть!
Российских наград, впрочем, ни одной не не получил, кроме знака в честь проведения всероссийской переписи населения 1897 года – был в числе счетчиков города Кронштадта… и очень этим отсутствием должного «иконостаса» тяготился, зачем и отправился на «маленькую победоносную войну».
Во время нашего рассказа пребывал Берлинский в высокой должности Помощника командира Владивостокского порта по охране рейда…
Вообще, борьба с пиратами была в его епархии… но Берлинский предпочитал тиранить корейских ловцов трепангов, предписывая им установленную окраску бортов их джонок…
… Рейценштейн задумчиво рассматривал судовую роль «Херсона».
«И что, все офицеры вслед за командиром подали рапОрт о списании? Забавно…
Ну, видно и впрямь – каков поп, таков и приход… Надо назначить туда хорошего „дракона“, чтобы подтянуть экипаж… а вот Семёнов? Чем не старпом?
Ведь вроде на „Боярина“ его старшим сватали? Ага, пускай его помучается…
Да, а с „Херсоном“ надо что‑то решать… Номина сунт одиоза! Уже у всех цивилизованных людей на ушах это поганое имя нависло… но как же его назвать…»
Позвякивая ведром, в кабинет, изящно прогнувшись в талии, взошла (вот правильное слово!) уборщица, ссыльно‑каторжная Елена Крейсерман…
«Лена… что вы, господа! Это я про крейсер… мы назовём его ЛЕНА!»
Рейценштейн был неисправимым романтиком…
… Создание самостоятельного тактического соединения крейсеров с базированием на Владивосток предусматривалось еще в 1901 году, но состав «Отряда крейсеров эскадры Тихого океана» определился лишь к весне 1903 года.
Его основу должны были составить броненосные крейсера «Россия», «Громобой», «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь» и пароходы Добровольного флота «Москва» и «Херсон», которые ещё должны были прибыть во Владивосток.
Кроме этих кораблей Владивосток должен был защищать оборонительный отряд в составе канонерских лодок «Кореец», «Манджур», «Бобр», «Сивуч», минного транспорта «Алеут», военных транспортов «Камчадал» и «Якут», миноносцев? 201, 202, 209 и шести миноносок для охраны рейда и минных заграждений.
По замыслу отряд должен был защищать Владивосток с моря, отвлекать силы японского флота от главной базы флота Тихого океана – Порт‑Артура, и использоваться для крейсерских действий на коммуникациях противника.
Официально Владивостокский отряд крейсеров был сформирован 7 июня 1903 года.
После этого во Владивосток прибыли еще семь номерных миноносцев, но канонерские лодки и пароход Доброфлота «Москва», который должен был выполнять при эскадре функции быстроходного вспомогательного крейсера – разведчика, во Владивосток не попали.
Чем конкретно должна была заниматься «Лена», командиром ВОКа определено не было…
Приказ номер один.
Неоднократно замечая, что машинная команда, имеет весьма слабое понятие о строе и той выправке, которую должно иметь всякому матросу, предлагаю Г. Старшему офицеру по соглашении с Старшим Судовым Механиком принять к исполнению: ежедневно обучать по частям машинную команду, не исключая и унтер‑офицерского звания не только строю, но и маршировке и приемам с палашами.
Командир Крейсера «Лена» кап. второго ранга Берлинскиий
… Первый выход Владивостокского Отряда Крейсеров уже состоялся!
В ночь на 9 февраля начальник отряда (капитан 1‑го ранга Рейценштейн) получил две телеграммы Наместника:
1) «Крейсерам начать военные действия, стараясь нанести возможно чувствительный удар и вред сообщениям Японии с Кореей и торговле, действуя с должной смелостью и осторожностью, оставаясь крейсерстве сообразно обстоятельствам не более 10 дней».
2) «Ввиду изменившихся обстоятельств подтверждаю действовать полной осторожностью, крейсерстве пробыть не более 7 дней, получением сего известия немедленно донесите».
В 9 ч. 30 м. с флагманского крейсера «Россия» был сделан условный сигнал для сбора находившейся на берегу части личного состава. На крейсерах было объявлено о начале военных действий.
К полудню вокруг крейсеров усиленно работали ледоколы, а в 13 ч. 30 м. при помощи ледокола «Надежный», разломавшего лед во входе в бухту Золотой Рог, крейсера «Россия», «Громобой», «Рюрик» и «Богатырь» снялись с якоря и направились через Уссурийский залив в море.
На берегу и ледяном припае сосредоточилось провожавшее население, крепость произвела установленный салют.
Однако, салют был несколько преждевременным… очевидец отмечал:«Чорт знает, что такое. Шли к Корее, а в 6 часов утра, когда мы находились на меридиане Владивостока, вдруг приказано повернуть и итти в свой порт. Это называется, действовать без всякого плана: надоело крейсеровать – пойдем домой!».
Впрочем, безумно отважный Рейценштейн ссылался на объективные трудности! «… Обстоятельства погоды не позволили итти вдоль японского берега, почему взял курс на Шестаков, чтобы выдержать шторм в море и подойти к корейскому берегу. Вследствие бурного состояния моря, мог держаться против зыби только 5‑ю узлами, причем сильно заливало, и при 9° мороза крейсеры обмерзли и пушки покрылись слоем льда. Выдержал два жестоких шторма, продолжавшихся 3 суток… Качка, холод, напряженное внимание сильно утомили команды.»
Ограничившись потоплением «Наканоура Мару», с грузом риса, и запугав до икоты уж совсем крохотный каботажник «Зеншо Мару», океанские крейсеры, своё главное качество – возможность долго держаться в море независимо от погоды и необходимости пополнения углем – так и не использовали.
Адмирал Рейценштейн по непонятным причинам сделал вывод о том, что в «зимнее время более 5 дней отряд ходить не должен».
Таким образом, первая операция Владивостокского отряда оказалась практически бесполезной. Она не привела ни в какой мере к изменению в дислокации японских морских сил.
Адмирал Катаока со своим отрядом с 6 февраля базировался и продолжал базироваться на залив Такесики (остров Цусима), обеспечивая предстоящую перевозку в Чемульпо 12‑й японской дивизии, посадка которой на транспорты в Сасебо началась 15 февраля.
Требовалась вторая попытка… и срочно.

Глава девятнадцатая. Флибустьерские волны.

«Блу‑ааа…»
Услышав так хорошо знакомый ему за последние дни звук, Семёнов, старший офицер крейсера «Лена», аж передёрнулся…
У стены коридора, согнувшись над ведром в три погибели, страдала одетая в мешковатую холстину армяка женщина – не иначе, запойная подзаборная пьянь…
И уже совсем прошёл Семёнов мимо, досадливо подёргивая кончиком уса – как можно себя так ронять! – как вдруг серо‑пепельный завиток, выбившийся из‑под серого же платка, вдруг резанул по сердцу давно забытой болью…
Да нет, откуда… глупость какая…
Не чуя под собой ног, Семёнов осторожно приблизился к охватившей лагун бичихе, взял её за хрупкое плечо вдруг вспотевшей ладонью предательски задрожавшей руки…
Горло Семёнова внезапно пересохло…
«Катя?! Это… ты?!»
«Нет, это насрали… дай руку, Семёнов, не видишь – блюю…»
Да, это была она – умница, отличница – курсистка, знаток теософии, заядлая курильщица ганджубаса… когда ‑то его – Катя…
Нет, то что Катя в конце ‑концов оказалась на каторге – Семёнова как раз не удивило… просто, такое счастливое совпадение – Что она оказалась здесь и сейчас.
Видите ли, с шестидесятых годов какой‑то чёрный рок довлел над самой лучшей частью учащейся молодёжи…
Как там у Некрасова?
«Судьба ему готовила
Путь славный!
Имя громкое – Народного Заступника.
Чахотку и Сибирь.»(с)
Поэтому через полчаса, в дешёвой забегаловке (пока дамы располагались за столиком, Семёнов подозвал лао Хвана, и тот за четыре минуты реализовал семёновский брегет – за четверть цены… ох, недаром корейцев называли жидами Дальнего Востока‑оборотистый торговый народ! а огородники какие!… но всё равно, ведь денежки следовало немедленно добыть, с учётом новых обстоятельств), косясь на конвойного солдата, который наливался горячим чаем за соседним столиком, он заговорщицки шептал:«Эх, Катя Катя… говорил же я тебе, не водись ты с этими… Фотиевой да Крупской!»
Семёнов вовсе, как всякий образованный человек, не испытывал ненависти к врагу… полагая Катю политическим преступником, он отдавал себе отчёт в том, что она, наверное, уж сделала что‑то ужасное, но…«Значит, по другому она поступить не могла!»(с)
Сразу вспоминается университетский профессор, заявивший талантливому студенту Саше Ульянову:«Коллега, но можно ли так увлекаться изучением кольчатых червей, когда народ страдает…»
Умненькая Кэт старалась семёновские заблуждения не рассеивать…
От того на вопрос:«А твоя подруга… она тоже из эсдеков?» – почти честно отвечала:«Нет, Лена у нас скорее из анархо‑синдикалистов!»
Лена, по своему обыкновению, косясь на Семёнова своим бесстыже‑невинным взором, даже подумала: «Во как! Надо запомнить… меня ещё никто так не срамил.»
«А почему ты… уехала? Я ведь тебя искал…»
Катя задумалась… Причиной спешного отъезда на историческую родину, в Малороссию, было некоторое недоразумеие с коллегой Наденькой Крупской.
После очередного посещения гомеопатической аптеки, содержавшейся уроженцем Амстердама, Катю здорово «пробило на ха‑ха…» и она всего‑то назвала Наденьку толстожопой миногой. Думала, ей будет тоже смешно…
Страдающая Базедовой болезнью, от чего у неё постоянно были выпучены глаза, Крупская больше, однако, обиделась на эпитет «толстожопая». Ну, был у человека такой пунктик – страстно хотелось влезть в прошлогоднюю юбку…
И, мучаемая фрустрационными переживаниями, Наденька, как интеллигентная барышня, залепила Кате смачную оплеуху – за что была тут же крепко Катей побита.
Ну, это пол‑беды… поцапались курсистки малёк, с кем не бывает… вот только не надо было втыкать ручку со стальным пёрышком номер восемьдесят четыре в глазик товарищу Мартову (он же Цедербаум), политическому организатору учащейся молодёжи, который влез их разнимать.
«Две собаки дерутся – третья не мешай!»
«Ну, видишь ли, Семёнов… есть вещи, о которых я не могу сейчас говорить, ты же понимаешь…»(товарищ Мартов после этого случая широко стал известен в узких кругах по своей новой партийной кличке «Кривой»)
Семёнов конспиралогически закивал…
Малость заскучавшая Лена, почувствовавшая затруднение подруги, мигом сменила тему разговора:«А скажит‑и‑и‑ите, мужчина… это у Вас в кармане револьвер, или Вы к нам так хорошо относитесь?»
Семёнов густо покраснел… побочным эффектом от лечения почек (кстати говоря, впервые за последний год почка не ныла – и мочился Семёнов вполне свободно, без боли и и уж совсем без признаков крови в моче) стала постоянная, чисто подростковая эрекция… и, как сказал бы доктор Фрейд, подростковая же гиперсексуальность… Семёнову теперь очень хотелось, причём хотелось абсолютно всех и постоянно…
«А! Катя, у тебя что, проблемы с желудком? Так давай я тебя сведу к замечательному лекарю…»
Через полчаса старый, очень старый даос долго‑долго щупал Катин пульс… при этом Катя, раздувая ноздри как призовая лошадь, всё принюхивалась к хорошо ей знакомому травяному аромату…
Против ожидания, золотых пилюль лекарь Кате не назначил – ограничившись иглоукалыванием, и советом получше питаться, чаще есть фруктов, побольше гулять на свежем воздухе и почаще смотреть на красивые вещи, без желания ими обладать…
Увидев, как Семёнов без трепета отсыпает лекарю серебрянные таэли, Лена провела розовым кошачьим язычком по своим капризно надутым губкам:«Катя, шоб мне ежика родить! Но этого лоха мы с тобою выдоим досуха!»
(Примечание автора. Вообще слово «лох» преступный мир заимствовал в XIX веке из тайного языка бродячих торговцев вразнос – коробейников, или офеней. На офеньском языке (фене) «лохом» называли сохатого (от сохи) мужика: «Лохи биряли клыги и гомза» («Мужики угощали брагою и вином»).
Уже тогда у слова был оттенок несколько пренебрежительный, о чём свидетельствует форма женского рода «лоха» (или «солоха, лохушка») – дура, нерасторопная, глупая баба. Оно и понятно: бродячие торговцы вечно надували простодушных селян.
Но и мошенники‑офени тоже не изобрели «лоха», а заимствовали его у жителей русского Севера.
Так в Архангельской губернии и в других местах издавна называли сёмгу – рыбу семейства лососевых. Беломорские лохи – рыба глуповатая и медлительная, а потому чрезвычайно удобная для ловли.
О чём свидетельствуют, например, поэтические строки Фёдора Глинки, писавшего в стихотворении «Дева карельских лесов» (1828):
«То сын Карелы молчаливый
Беспечных лохов сонный рой
Тревожит меткой острогой.»
Сейчас на Белом море, «лохом» называют «горбыля лошалого». То есть горбушу после нереста. Горбыль после нереста «лошает», заживо гниет перед тем как сдохнуть. Пройдохи собирают руками эту полудохлую рыбу и умудряются продать приезжим лохам.)
(Интерлюдия.
«Вероятно читателей ожидает неспешное перечитывание „Работ Исторической комиссии по описанию действий флота“ с форума „Мейдзи“ в разбавлении ряда мемуаров с некоторым количеством исторических, и не очень, анекдотов для „живости повествования“. – пишет мне Взыскательный Читатель…
Да! Очень хотелось бы почаще цитировать это весьма интересное и очень познавательное исследование… но, помилуй Бог! Семнадцать ведь томов… многовато будет!
Впрочем, не думаю, что милые барышни, для кого я пишу сей бульварный рОман, читывали хоть бы Егорычева (честно говоря, изрядно незаслуженно подзабытого)… а ведь я практически ничего не выдумываю!
Многие авторы, пишущие в ставшем вдруг популярным жанре альтернативной истории, отчего‑то совсем не задумываются, что исторический процесс обладает колоссальной инерцией, поэтому не то что лёгкий толчок – а и поистине титанические усилия скорее всего не повернут ход Истории с магистрального пути.
События – да! вильнут немного в сторону, и всё возвратиться на круги своя…
Ну, (любимая, обсасываемая альтернативщиками косточка) потопят японцы при Цусиме три повреждённых русских броненосца, это каким‑либо способом, что – повлияет на ИСХОД Великой войны?
Ни в коей мере.
Япония была обречена на поражение с самого начала!
Любителям подобных „альтернатив“ я рекомендую посмотреть не список кораблей, которые были построены во время войны в Германии по русским заказам, а список заказов АННУЛИРОВАННЫХ, за ненадобностью… так что максимум, что добьются япошки, это выигрыш нескольких месяцев – лишнего года они протянуть никак не могли…
А что я, как автор – слишком много уделяю внимание мемуарам, излишне перегружаю текст описаниями…
Ну… читатель должен же понять! Почему, например, тот же Рейценштейн поступил так, а не иначе… и почему пришлось заменить его… иначе на ум приходит только попадание в его, Рейценштейна, тело души известного von Echenbach ‑а, того самого капитана первого ранга, командира транспортного отряда Аральской Военной Флотилии, который на пиру у Эмира Бухарского на спор съел целый тюбик японской горчицы васаби… язву желудка себе он заработал, но чести Флота Российского не уронил! (Впрочем, автор взял, да и нехотя оскорбил отважного русского капитана… Дело было на самом деле так – спорящие должны были съесть по три порции васаби… фон Эшенбах употребил их умно – под водочку, а второй спорщик, Алмаз Справедливости, Его Величество Эмир Бухарский – пытался съесть так, с азиатским фатализмом – иншалла! В результате Российский Флот пополнился двумя минными крейсерами – соответственно „Эмиром Бухарским“ и „Капитаном Хамовым“… впрочем, Эмир от сего дара в Лигу содействия армии и флота не обеднел. Но язву потом в Мариенбаде таки лечил – к великой радости почитай‑что всех немецких балерин… )
„А Двойников?“ – воскликните Вы, справедливо указывая на великолепную в своей увлекательной неправдоподобности книгу „Генеральная репетиция, или Микаса‑Победитель“.
Вы знаете, коллеги, я прочёл эту довольно объёмистую книгу на одном дыхании, с перерывом на сон, еду и посещение ретирады… и могу воскликнуть вслед за Вами – „Манифик! Не верю!“
Коллега Глеб делает в своём труде ряд совершенно уникальных допущений… Ну, скажите, почему был должен подорваться „Петропавловск“?Ой, виноват, вначале Двойников угробил на одном минном заграждении у Талиенвана „Енисей“ и „Боярин“, причём утопил неповинного Степанова… Ой ли? Да „Боярин“ в реальной истории почто сутки продержался на воде, прежде чем его отбуксировали в Дальний (или как теперь, по политкорректному, Далянь… тьфу, гадость какая! Да пусть лучще желтороссы русский язык усердней учат, Вы не находите?)
Ну хорошо – а почему гений минной войны Макаров не дал команду протралить прежде Артурский рейд? Забыл? А начальник штаба – Молас? Тоже забыл? А Командир ОВР Лещинский? Раз забыл, два забыл – на третий раз, помилуй Бог! и честь надо знать?
Ну согласен, утопил Двойников Макарова – и осталась Россия без Великого Северного Морского Пути в 1937 году… ладно.
А что – других адмиралов в Артуре больше не было? Вот, порекомендую хотя бы мемуары Витгефта:„Упущенные победы“ (М, изд. Сытина, 1947) – чем не альтернатива? „Флиит ‑ин‑биинг“, сам по себе остановит Японию, без всяких Эллиотов и Ютландов…
А чем Двойникову не угодил милейший и интеллигентнейший Николай Александрович? Отказывая русским адмиралам в логике на уровне второго класса классической гимназии, Глеб лепит из этого не случившегося Государя какого‑то поистине дебила – который де смог устроить революцию буквально на пустом месте… Обыгрывая Кровавое Воскресенье, Двойников полагает, что Русский Царь побоится выйти к своему народу… А? Каково?
Притягивая Историю буквально за уши к единственному результату, победе Японии – Двойников пишет уже совершенно неправдоподобные вещи – например, про то, как снаряд, пробивший броню башни „Фудзи“ и воспламенивший боекомплект – одновременно привёл в действие систему пожаротушения… вот нарочно апроксимируйте площадь пожарной трубы на площадь подбойной вертикальной башенной брони – и посчитайте вероятность такого попадания… а? Не выходит каменный цветок? А вот у меня получилось 0.16%… наверное, у Двойникова вычислитель не той конструкции.
Нет, написать „Микасу‑Победителя“ мог только очень талантливый человек… но Гофман с Шарлем Перро нервно курят в сторонке…»)

…«Катя, а сейчас вас куда… ах да… в тюрьму…» – Семёнов потемнел лицом…
Кстати сказать, тюрьма, располагавшаяся на – само собой, улице Тюремной – была одним из самых первых каменных зданий Владивостока… и была построена в далёком уже 1879 году, когда численность города не превышала 10 тысяч человек. Так что тогда каждый двадцать шестой владивостокский житель – сидел! Причем даже тогда, когда он ходил…
В самом начале 1904 года Владивостокскую тюрьму посетила комиссия Главного Тюремного Управления Министерства Юстиции России… и вот что она обнаружила:
«При официальной вместимости 1570 человек (из расчета 4 кв. аршина жизненного пространства на заключенного) в первый день посещения в учреждении содержались 2715 заключенных, в том числе 123 женщины, 136 несовершеннолетних и 24 иностранца. Половина заключенных находилась под следствием или ожидала вызова в суд первой инстанции. Еще 30% подали апелляцию или ожидали окончательного вступления в силу своих приговоров. В число остальных входили осужденные, занятые на ремонтных работах (148 человек), осужденные, ожидающие перевода в каторгу (147 человек) и транзитные заключенные.
В общих помещениях площадью 20 кв. аршин содержались, как правило, от 17 до 18 заключенных, в общих камерах площадью 33 кв. аршин – до 27 заключенных. Во многих камерах собственную постель имеет не каждый заключенный (наиболее вопиющим случаем, с которым встретилась комиссия, была камера площадью 20 кв. аршин с восемью койками, в которой содержались 25 человек), и заключенные по очереди спят на имеющихся койках и на полу, а остальные стоя ждут своей очереди.
Отрицательные последствия переполненности усугубляются тем, что окна камер (в том числе камер в отделении, где содержатся больные чахоткой) закрыты сплошными металлическими ставнями – „кормушками“, которые серьезно ограничивают поступление естественного освещения и свежего воздуха. И к лучшему – добавим мы, потому что в окнах многих камер отсутствовали стекла, в результате чего температура в помещении была весьма низкой. Что касается искусственного освещения, которое используется круглые сутки, в виде сальных свечей, то во многих камерах оно было явно недостаточным. Уровень гигиены также вызывал сомнение: в некоторых камерах члены комиссии видели тараканов, а заключенные рассказывали также о наличии мышей и крыс.
Оборудование камер состояло из двухъярусных нар с матрасами, набитыми свежей соломой, выносной параши на уровне пола, иногда с загораживающей занавеской, и умывальника с холодной водой. Санитарное оборудование, как правило, находилось в плачевном состоянии, у многих параш отсутствовали крышки, у ряда умывальников отломаны соски.
Во время посещения в одной из камер площадью 12 квадратных аршин без нар содержались 18 несовершеннолетних женщин, ожидающих перевода; в камере было настолько холодно, что они стояли, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. Кроме того, хотя дело шло к вечеру, а несовершеннолетние женщины находились в камере с раннего утра, им не было предложено никакой пищи.»
Ну, это понятно… война! Готовилась партия «невест» на Сахалин, да и застряла, до особого распоряжения… кормить же их никто не подряжался.
Что такое «сахалинская невеста»? А это, после отбытия срока каторги арестант получал звание ссыльного поселенца, ему выдавали из казны топор, лопату, мотыгу, 2 фунта веревок и на 1 месяц провизии – 30 фунтов рыбы, 15 фунтов солонины и 1, 5 фунта хлеба. С этими запасами на собственной спине поселенец отправлялся в глухую тайгу верст за 20, а то и за 50, где должен был построить дом и разработать участок земли.
Если же поселенцу удавалось построить дом, то он получал в виде ссуды корову и лошадь, а если поселенец был не семейным, начальство выдавало ему в сожительницы одну из прибывших на каторжные работы женщин. Женщины стали ссылаться на Сахалин с 1884 года и находились в тюрьме только пока длилось следствие, а затем отбывали особую, сексуальную, каторгу. При этом администрация не предоставляла женщинам права выбора себе сожителя, а распределяла их по своему усмотрению.
Так что перспективы у Кати и Лены были весьма радужные – например, стать рабынями такого уникума, как известный душитель Комлев, убивший 13 человек и осужденный на 55 лет каторги… выполнявший роль палача в Воеводской тюрьме, он жил расконвоированным вольняшкой, в своём дому, кум королю – вот только сожительницы у него мёрли, как мухи…
…«Ой, да Господь с Вами!» – начальник Владивостокской тюрьмы полковник Орясьев замахал на Семёнова руками…
«Какие сложности, что Вы! Вот у нас давеча надзиратель Оболмасов шесть ссыльно‑каторжных на улицу погулять выпустил, а они, ракальи, вместо того, чтобы в Народный дом имени Пушкина на лекСию сходить, взяли, и купца Пронькина на тысячу сто пять рублей облегчили – вот, это была сложность…
Только вот я не понимаю – отчего Вы прямо в Каторжную слободку не отправились? Не слыхали? Да у нас она просто Каторжанкой именуется, и располагается всего в двух верстах от центра города в долине Первой Речки. Там, да – ещё в 73 году там были поселены первые 30 семейств каторжан, которые по нарядам полиции выполняют различные тяжелые и грязные работы по благоустройству города.
А уж девок‑то там… да за моей тюрьмой числиться до 200 ссыльнокаторжных женщин, которых я и в глаза не видывал, состоящих служанками, ключницами у господ офицеров и чиновников, получающих от них жалованье, которое они, блядищщи, как правило, пропивают.
Другой же источник их дохода – проституция: более красивые каторжанки становятся городскими содержанками, остальные служат для временного сожительства с чернью в кабаках и притонах…
Так что никакой препоны я Вам, милостивый государь, чинить и не подумаю… кого хотите? Вот этих? М‑да…
Конечно, о вкусах не спорят… но, антр – ну, скажу Вам по‑секрету – есть у меня такие красючки, ма пароль! Что тут, что тут… ну, как хотите…
Подпишите только вот обязательство… ага, и по первому требованию вернуть… ага… что нибудь, детишкам на молочишко, позволите?… вот спасибо! Больше Вам никого не надобно?
И вот чего ещё – ежели эти Вам наскучат – сразу приходите, не стесняйтесь. Заменю бесплатно!»
Пряча деньги в стол, полковник Орясьев удручённо‑резонёрски бормотал:«Извращенец какой‑то… мало что взял сразу двоих, так ещё и девки – сплошная кожа да кости… и нашто они ему? В гимназию, что ли, ему поиграть охота?»
Зашедший в кабинет надзиратель Оболмасов, напудренный, с подкрашенными бровями, примирительно:«Да ладно тибе, кооотик… у каждого свои причуды! Помнишь, купца Федулина? Тот целый год ходил – всё искал себе одноногую – я уж хотела нашего врача попросить, чтоб какую‑нито обкорнал…
Ты уже всё, пратииивный? Тогда обними меня, шалунишка…»
… Выведя подруг за порог тюремного замка, Семёнов с досадой почесал затылок:«Чего бы ещё продать?»
Деньги кончились как‑то очень быстро…
Деликатно кашлянув, Лена робко проворковала:«Мужчииина, тут такое дело… ко мне в харчевне обратился один ходя – говорит, что Вы – благородный человек, потому как хотите бедняжкам – нам то есть, помочь… и поэтому он не может взять у Вас Ваши часы… вот, возвращаю…»
У растроганного Семёнова даже слёзы выступили на глазах:«Какой замечательный человек этот Хван! Будут деньги – обязательно отдам ему…»
… Трактирщик Хван с удивлением рассматривал разрезанный чем‑то карман, где когда‑то лежали так удачно купленные у глупого русского офицера часы: «Ша ла! Тай гу ле…»
… Впоследствии, внимательно изучая причины и предпосылки тех трагических событий, комиссия Адмиралтейства, во главе с адмиралом Дубасовым (далеко не ангелом, а весьма строгим командиром!), пришла к выводу, что за такое короткое время ТАК «задрать» экипаж – попросту нереально.
Однако Александру Яновичу это удалось. Причём в течении первого же часа пребывания на борту корабля…
Когда Берлинский, взойдя на шканцы, и отметив про себя отвратиииительную выправку фалрепных, поднял голову – то его взгляд упёрся в целую вереницу силуэтов – от довольно‑таки абстрактного начертанного очень большого броненосца до выполненного весьма профессионально абриса одномачтовой шхуны… Над всем этим безобразием сияли «во французском щите, имеющем синее поле, золотые крепостные ворота, сопровожденные снизу двумя, положенными в андреевский крест, золотыми якорями»…
«Это чтооо такоое?» – возмутился Александр Янович.
«Так что – херб Херсонской хубернии!» – чётко отрапортовал боцман.
«Я пооонял, что не города Ыыхле… этто что такооое?» – и новый командир потыкал ухоженным ногтем в силуэт, который методом исключения, должен был принадлежать «Мацусиме»…
«Японьский военный пароход, нами утопленный!» – лихо отрепертовал боцман…
«Как зовут?»
«Не могу знать, Ваше Блахородие!»
«Дуррак! Как тебя зовут?»
«Боцман Мыкола Раздайбеда, Ваше Блахородие… а тильки дурнем я николы ни был…»(Старшего боцмана, да перед всей командой… ах, как неосторожно… )
«Мааалчать, русски свинья! Закрасить! Немедля!!»
«Що закрасить, Ваше Блахородие?»
«Всё закрасить!»
«И херб?!»
«Его в первую оооочередь…»
Уроженец Херсона, горячий патриот своей малороссийской стороны, старый боцман только усом чуть дёрнул…
… При входе в кают‑компанию Александра Яновича встретил прямой и честный взгляд Тундермана Первого.
Павел Карлович смотрел на него с великолепно выполненного фотопортрета, рамой для которого был стальной лист корабельной обшивки, пробитый японским снарядом.
Особенно добил Берлинского белый эмалевый Крест на груди прежнего капитана – ленточка которого была старательно, от руки закрашена в цвета огня и чёрного дыма…
«Это что… фрооонда? Намекаете? Не потерплю! За борт, немедленно, за бооорт…»
Старший офицер, осторожно кашлянув, как бы про себя отметил:«Это подарок команды кают‑компании… матросы по копеечке собирали…»
«Позор! Принимать подарки из грязных рук немытой матросни! За борт! За борт!»
… Через пару минут что‑то гулко плеснуло за бортом… брезентовый мешок стремительно ушёл на дно рейда… а опальный портрет был надёжно спрятан в корабельный низах! Это был первый случай неповиновения капитану…
… Второй случай не заставил себя долго ждать!
Рыжий и лохматый кот носил простую кличку Рыжик. Появился он на борту крейсера ещё в благословенной Одессе – и прошёл вместе с экипажем и Крым, и рым… во время боя никогда не прятался – а залезал на крышу рулевой рубки и оттуда противно орал в сторону супостата, по‑кошачьи вызывая его на честную драку.
Кот не имел определённого хозяина(хотя, пасся в основном возле камбуза), и был всеобщим любимцем… но Берлинский пришёлся Рыжику не по вкусу!
Потому что, когда новый капитан, долго и нудно объяснявший господам офицерам их служебные обязанности, приблизился к буфету – на котором сидел кот – последний немедленно насрал Берлинскому прямо на погон… горячо, жёлко и жидко…
«Это к деньгам!» – подумал Семёнов.
Если бы Берлинский приказал просто выгнать кота поганой метлой, или даже утопить – возможно (возможно!) его приказ и был бы исполнен… Почему возможно? Это всё же не боевой корабль, а пассажирский лайнер, с гражданским экипажем…
Но Александр Янович приказал кота сжечь! То есть живым бросить в корабельную топку… может, он котов не любил?
В результате кот остался жив, тайно свезённый на берег ночью и переданный в надёжные руки братков‑матросов Сибирского полуэкипажа, а кочегар Петровский, разжалованный за неисполнительность лично Берлинским в штрафные матросы, встал «под палаш» аж на восемь часов…
И все хорошо отделались…
(Потому что комиссия Адмиралтейства раскопала ‑таки замятый начальством ластового экипажа случай в далёком Кронштадте, когда лейтенанта Берлинского матросы его же гребного катера попросту пытались утопить… )
… Под палашом – надо было просто стоять по стойке смирно, держа клинок остриём вверх у груди… всего‑то! Вот только даже суровые гребенские казаки не ставили провинившихся под шашку больше чем на два часа… пыток они не любили!
Вообще‑то, Берлинский, увидав палаш, сперва приказал Петровского отфухтелять… однако старший офицер пояснил, что фухтели отменены в Российском Флоте с 1839 года…
«А жаль – сказал Александр Янович – Наказание это имело большое удоообство в смысле скорости и лёёёгкости его применения, так как палаши находились всегда при себеее, в то же время оно не было и особенно, по моему понятиям, жестооооким.»
… Поздно вечером, когда над застывшим рейдом завывала пурга, Семёнов вышел к Гюйсу… Побелевшими руками штрафованный матрос крепко сжимал рукоять палаша, а из его глаз, выбиваемые студёными порывами норд‑оста, невольно текли – и тут же замерзали на щеках слёзы…
Скрипя по свежевыпавшему снежку сапогами, к наказанному подошёл церковно‑ссыльный иеромонах отец Антоний, по распоряжению владивостокского архиепископа Иова подвергнутый аресту при каюте, и, не обращая внимания на Старшего офицера, набросил на плечи Петровского кожушок…
Семёнов, вздохнув, сделал вид, что ничего не заметил…
Поглаживая окладистую бороду, отец Антоний немного погодя, спускаясь через покрытый парусиновым чехлом тамбур в тёплый коридор, говорил:«Вот жалко парня… ведь незаконченное высшее! Его бы в вольноопределяющиеся… всё кондуктора по зубам уже бы не хлестали… глядишь, через пол‑годика вышел бы в „мокрые прапорщики“. Да, куда теперь… гад этот чухонец, прости меня, Господи…»
«Батюшка, а Вы с нами надолго?»
«Да ведь меня в самую Камчатку определили! Глупые. Нешто Камчатка не русская земля? Вот уж, испугали матушку – настоятельницу великим ху… гм‑гм… Великим постом.
Нет, я пока с Вами… а вот что! У нас отсеки номер сто пять – сто семь занимает судовая церковь… на что она нам? А давайте, там оборудуем запасной перевязочный пункт?»
«Батюшка, да как же без церкви… и ассигнований на сверхштатное медицинское оборудование нет… и кто там служить будет?»
«Молится нужно не в церкви – а в душе… вот у нас в жилой палубе икона Святого Александра Невского висит – видели? Как японский снаряд там рванул – всё вдребезги, а у иконы даже стекло не разбилось… вот где святость‑то, а не у покрытых сусальным золотом алтарей…
Мораль же такая – алтарь с иконостасом продадим – да на вырученные денежки перевязочный стол с бестеневой лампой да инструментарий потребный купим!»
«Ну это понятно… а где ещё одного медика взять?»
«А вот у нас на борту была одна ссыльно‑каторжная, курсистка‑медичка из Питера, Катя Измайлова… что такое? Или она Вам знакома?»
«Знакома, батюшка, знакома… весьма!»
…«Катя, это чего такое? Часом, не рыжьё?»
Неправильной формы, отливающий коровьим чухонским маслом, тяжёлый даже на вид камешек был накрепко приделан к концу солидной, чуть не якорной цепи красно – жёлтого металла…
«Сдаётся мне, Лена, что это самородок…»
«Правда? Значит, это я удачно зашла.»
«Ты где это взяла?»
«Да в ломбарде… там, где наш папик свои ходики другой раз закладывал… хотела и тики‑так его назад выручить – да боюсь, он уж крайний раз не поверит, что мне их бесплатно вернули…»
«Вот хорошо… теперь бежим?»
«До ветру? Куда бежим? На бану ксиву требуют… пешком? Далеко ли уйдём… нет, Катюха, нам надо на пароход попадать… и плыть в Америку… эх, одно плохо! Американского языка я не знаю! Ну что ты ржёшь… как мой Петровский… эх, где он… пропадёт ведь без меня, растяпа…»
Над городом и портом качалась пурга…
Нечетный, следующий в Западном направлении, экспресс «Владивосток‑Москва» прибывал в Харбин ночью…
Звякнула сцепка, заскрежетали тормоза, побежали по белому, крашенному масляной краской подволоку куппэ отблески электрических лампионов…
Тундерман Первый лежал на своём диванчике, с бессмысленной тоской глядя вверх…
Всё кончено. Служба, карьера… да что там. Жизнь кончена.
Куда он ехал, и главное, зачем?
Когда он, оглушённый, вышел из штаба… первой мыслью его было – скорее, скорее… добраться до родного «Херсона», запереться в каюте, налить в ствол браунинга морской, солёной, как кровь, воды…
Остановила мысль – будет суд! Ему‑то хорошо, он уже отмучается, … а его команда? Которая поверила, которая пошла за ним…
Нет. Он поедет в самый Питер, он сам доложит обстоятельства дела Морскому Министру… ведь должны же быть нормальные люди в Империи?
Ну пускай – он нарушил какие‑то там международные законы. Судите!
Но только его!
Офицеры и матросы выполняли его приказы, они ни в чём не виноваты. Он сам ответит за всё…
Но сон не шёл… снова и снова Тундерман проигрывал в голове разные комбинации случившегося и не случившегося (добрый доктор Бехтерев назвал бы его лёгкое, лёгонькое такое психическое реактивное состояние циклотомным синдромом, и ласково бы запер отдохнуть от тяжких дум на тихую «Пряжку») и опять и опять приходил к тому же выводу – он всё сделал правильно. Как было должно.
Но сон всё не шёл.
За окном вагона слышались приглушённые паровозные гудки, позвякивал по колёсным парам молоток осмотрщика… обычная вокзальная ночная жизнь. Но чу!
В коридоре осторожно затопали подковками казённые сапоги… у дверей куппэ послышался невнятный шёпот, а потом в дверь осторожно постучали.
Незримая ледяная рука сжала сердце Павла Карловича:«Ну что, дождался позора? Раньше надо было! Раньше…»
Сев на диванчик, Тундерман совершенно спокойным, отстраненным, недрогнувшим голосом произнёс:«Войдите!»
Сосед по куппэ, сибирский купец совершенно варначьего вида, до селе мирно храпевший, вдруг схватил Тундермана за руку и, колясь бородой, горячо зашептал:«Слышь, военнай, сигай в окошко! Я их, фараонов, задержу! Не боись! Мне ничего не будет, не впервой‑ужо откуплюсь от идолов!»
«Нет, спасибо… уж что суждено… изопью чашу до дна…»
«Ну, храни тя, паря, Господь! Взойдитя, сатанаилы!»
В широко распахнувшуюся дверь (двери в вагонных куппэ не отъезжали в сторону, а распахивались в коридор) вступил жандармский ротмистр, из за плеча которого выглядывал побледневший обер‑кондуктор.
«Капитан первого ранга Тундерман? Павел Карлович? Извольте пройти со мной…»
Не попадая в рукав чёрной шинели, Тундерман пробормотал:«Второго…»
«Чего изволили сказать?»
«Я – капитан второго ранга… пока ещё.»
«Странно… а в телеграмме сказано – первого… как всегда всё переврут… впрочем, какая разница?»
«Да, действительно… всё одно шпагу над головой ломать…»
Когда он выходил в коридор, купец второй гильдии, сам в юности досыта позвеневший кандалами на Зерентуе, широко перекрестил его спину:«Эх, какие люди в узилище идут! Рассея, мать… наша…»
… Когда, сопровождаемый деликатно держащемся чуть сзади жандармом, Тундерман шёл по оледеневшему асфальту перрона, мимо него, обдавая паром, стал пятиться тендером вперёд подаваемый под состав паровоз.
И тут Павла Карловича охватило вдруг невыносимое желание броситься с перрона под громадные, огненно‑красные колёса, чтобы всё закончилось быстро – раз и навсегда.
Громадным усилием воли подавив это недостойное русского офицера желание («что я, Анна Каренина?»), гордо выпрямившись, он, заледеневший на пронизывающем ветру, прошёл в здание вокзала, а потом, поднявшись по лестнице с дубовыми перилами – в освещённый мягким светом, домашней, с зелёным абажюром, лампы – огромный кабинет, чьи углы прятались в полумраке…
Высокий, с окладистой бородой генерал, пожав Тундерману руку, что‑то долго говорил… погружённый в пучину отчаяния Павел Карлович слышал только отдельные слова…
«Аксельбант… какой аксельбант? Зачем мне аксельбант?»
«Так ведь флигель ‑адъютанту полагается – по форме одежды!»
В руке у генерала появился бланк с красной диагональной полосой поперёк листа:«Вот, от министра Двора Его Императорского Величества – читайте сами…»
У Тундермана перед глазами дрожали и расплывались строчки:«Его Императорское… Самодержец… Повелеть Соизволил… причислить к Свите… Золотым холодным оружием с надписью „За Храбрость“ и темляком из Георгиевской… капитаны Первого ранга… назначить командиром крейсера „Штандарт“ и командиром Крейсерской Эскадры Особого Назначения… прибыть немедля в Кронштадт…»
Генерал Хорват ещё что‑то долго говорил, сердечно поздравляя… а Тундерман Первый, комкая драгоценную телеграмму в руке, уже, взяв себя в руки, молвил:«Мне. Немедля. Надо. Ехать…»
«Так, подождите малость, вот придёт мой салон‑вагон из Мукдена, отправим Вас экстренным…»
«А паровоз у Вас есть?»
«Паровоз? Паровоз есть. А зачем?»
«Дайте его мне. Поеду на паровозе»
Глаза Тундермана хищно блистали далёким отблеском флибустьерских морей…
…«Чин „прапорщик по Адмиралтейству“ с 1884 года был оставлен только для военного времени и присваивался лицам, окончившим ускоренный курс офицерского училища или чинам от фельдфебеля и старше, вольноопределяющимся, имеющим образование выше четырех классов.
Чин „кондуктор“ присваивается ныне только сверхсрочной службы боцманам, исправляющим ответственные должности, обязательно грамотным и способным заменить на боевых постах офицеров (чаще это артиллеристы, строевые командиры).»
Генерал‑адмирал, Великий Князь Алексей Александрович, сопя, со стуком захлопнул тяжёлый кожаный бювар…
Михаил озадаченно покрутил в руках фаберовский карандаш, внимательно рассматривая все «семь пудов августейшего мяса»…
«Дядя, что‑то я не понял ничего… так может нижний чин стать офицером флота или всё – таки нет?»
«Может! Теоретически…»
«А практически – что мешает?»
«Ваше Величество! Как? В кают‑компанию… допустить сиволапого мужика?»
«Вот Пётр Великий, помниться, не стеснялся с мужиками за одним столом сиживать… мужики – они, знаешь, разные бывают! Ломоносов к примеру, Разумовский…
Пиши приказ. Учредить при Морской учебно‑стрелковой команде в Ораниенбауме „Школу прапорщиков по адмиралтейству“, с зачислением туда без экзамена строевых унтер‑офицеров, отменно служащих, и добровольцев из вольноопределяющихся, с высшим и неполным высшим образованием.
С экзаменом по математике и русскому языку (диктант) зачислять охотников флота, строевых нижних чинов и вообще молодых людей христианского вероисповедания не моложе 17 лет, имеющих аттестаты или свидетельства об окончании одного из средних учебных заведений, примерного же поведения… срок же обучения по первой категории установить четыре месяца, по второй категории два года!»
«Ваше Величество, зачем? за два‑то года уж война давно кончится…»
«А что, после войны нам офицеры уже не нужны будут?»
«Но, Ваше Величество, Морской корпус…»
«Давно я хочу этот закрытый „клюб“ пошерстить…»
«Не позволю! Не позволю замахиваться на святое!»
«Ты на кого орёшь, дядя? Запамятовал, любитель неповоротливых броненосцев и вертлявых балерин? Так я напомню – Я Русский Царь!!»
«И не такие цари…»
«Чего‑чего?»
«Петр Третий… или вот Павел Петрович…»
«А… вот оно что… подойди‑ка поближе, дядя, я тебе чтой‑то на ушко шепну…»
Великий князь доверчиво приблизился…
Хрясь!
Так с членами Августейшей Фамилии никто и никогда ещё не поступал… со времён Иоанна Васильевича! Который был – Грозный…
«… с прискорбием сообщаем о кончине Великого Князя, генерал‑адмирала… вследствие апоплексического удара, постигшего его…»
Посредством пресс‑папье из уральского малахита.
… А между тем крейсер «Лена» был приписан к Владивостокскому отряду… транспортов!
По аналогии, знаете ли…
В указанный отряд входили минный транспорт «Алеут» и военные транспорты «Камчадал» и «Якут».
Наиболее интересным был первый корабль. Когда в 1880 году для минной обороны Владивостокского военного порта понадобились специализированные средства, были предложены минные килекторы и минные баржи с кранами. Но управляющий морским министерством вице‑адмирал И. А. Шестаков приказал построить совершенно новое «военное судно с морскими качествами – специальный военный транспорт», который мог бы в мирное время служить грузовым судном, а в военное – в качестве минного депо.
В ноябре 1886 года норвежский Ньюландский механический завод сдал русскому флоту транспорт «Алеут». Летом 1887 года он пришел во Владивосток и долгое время использовался для прибрежного крейсирования, охраны котиковых промыслов и гидрографических работ. Что же касается минных заграждений, то «Алеут» ставить их на ходу не мог!
Надо было вооружить специальные минные плотики, а уж потом вот с них…
То есть Царь‑Пушка не стреляла, Царь‑колокол не звонил, а единственный минный заградитель специальной постройки гонялся за браконьерами…
К сему благородному делу – охране природы – командир отряда, капитан второго ранга Балк Александр Александрович, по совместительству командир «Якута», и решил «припахать» гордого скитальца морей…
«А чего? Ежели наши калоши (паровые шхуны) на это способны, то и пароход Доброфлота – тоже! Только вот где комсостав взять…»
Традиционно транспорты Российского Флота формировались сливками офицерства… да и сам Балк до недавнего времени состоял под гласным надзором начальства (был знаете, в юности завсегдатаем народовольческих кружков, подвергался задержаниям и обыскам, так что только деятельное участие в Китайских событиях – и орден «Получи и заткнись», то есть Св. Станислав, позволили ему к сорока восьми годам получить собственное командование, и то над вспомогательным судном… впрочем, его двоюродный брат в Артуре вообще только портовым буксиром «Силач» командовал, а ведь храбрец, каких мало!).
Впрочем, Балков в портофлоте было мало…
«Пенензы! Пенензы!» – возвестил приход на борт «Лены» первого штурмана и ревизора лейтенанта фон Шельма…
Пестрый попугай ‑ара, сидя на шельмовом плече, теребил его рыжие бачки…
Впрочем, те, кто не видел его торжественный приход (машинная стояночная вахта и Петровский в лазарете) – сразу его приход прочувствовали…
«Это что?!» – спросил Старший офицер, собиравшийся снять пробу, возя серебряной ложкой в странной субстанции, напоминающей плохо разваренный клейстер.
«Как что? суп‑кандей из бычачьих мудей!» – отрапортовал разъярённый кок…
Уж на что Семёнов был после владивостокской эпопеи закалён, да и то не сдержался, выплюнул…
«Ты что сварил, гнида?» – ласково переспросил его старпом.
«Что привезли на борт, то и сварил. Субпродукты! Ревизор распорядился…»
…«Послушайте, лейтенант… я приказал вывалить сегодняшний обед за борт!»
«Что, и раковый суп тоже?!»
«Как? А, Вы про обед кают‑компании… нет, я про обед для матросов…»
«Напрасно. Только лишний перевод продуктов.»
«Это бычьи яйца вы продуктами называете?»
«Да, а что? Эти скоты, матросня, это вонючее быдло – всё схавают…» – и фон Шельм невинно заморгал голубыми глазками…
Крепко взяв лейтенанта за шиворот, Семёнов слегка повозил его конопатым остзейским личиком по столу:«Еще раз такое повторится – полетите за борт сами! Честь имею…»
… Когда старпом вышел, фон Шельм вытер с носа кровь белоснежным батистовым платочком, достал из папочки чистый лист бумаги и аккуратно написал:«Во Владивостокское крепостное жандармское управление. Довожу до Вашего сведения, что старший офицер…»
… Впрочем, что там попугай… который, кстати, в глазах Семёнова себя крепко реабилитировал. Случилось это, когда Берлинский в очередной раз нудно разглагольствовал в кают ‑компании… ну не плавал Александр Янович на настоящих кораблях, кроме морской практики в гардемаринах! Невдомёк ему было, что в кают‑компанию командир должен был быть обязательно приглашён! Но, поскольку до сю пору командовал он только катером, да и то гребным, на котором кают ‑компании быть не может по определению, самолично являлся к чаю… и нудил, нудил, нудил… Пока с грозным криком «Пенензы!!!» не пролетел над его тщательно зачёсанной плешью шельмовский попугай и не насрал ему (совершенно точно!) прямо в чашку… прямо на лету!
На борт «Лены» взбирались и иные звери…
«Ubi bene, ibi patria!» – этот парафраз цитируемых Цицероном в «Тускуланских беседах» слов отправлявшегося в изгнание Тевкра (Пакувий, трагедия «Тевкр», изд. Сципион и Шмулевич, Город, тысяча двести первый год от основания Города) был жизненным принципом гордого польского шляхтича Рыдз‑Смиглы…
То есть там родина – где хорошо…
Приходит привислянский шляхтич в галерею Третьякова… подходит к картине «Три богатыря» и спрашивает: «Ну что, пся крев, сидишь?»
Илья Муромец, не отрывая ладони ото лба:«Вот, сижу, смотрю…»
«Пше прашем, что смотришь?»
«Да вот, смотрю, где русскому человеку жить хорошо…»
«И где же вам, лайдакам, жить хорошо?»
«Да там, где вас, пшеков, нет!»
«Э, где нас нет‑то?»
«Да вот сижу… Смотрю…»
… Но первым на палубу – впереди Рыдз‑Смиглы, поднялся бульдог!
Вообще, моряки любят животных… в дальнем плавании так приятно приласкать добрую, невинную зверушку. Поэтому держат – кого угодно, от павианов до галапагосских черепах… вот, на «Смоленске» старпом у себя в ванной удава держал, и поил его из бутылочки гоголем‑моголем.
Но курносый, сопящий зверь мало того, что не говоря дурного слова, вцепился в лодыжку боцмана – поощряемый хохочущим хозяином, но и тут же нагадил на шканцах, в святом месте…
Надо сказать, что кот Рыжик гадил только в строго отведенном для этого месте – в песок пожарного ящика (правда, любил выкладывать задушенных крыс на столе в кают‑компании, прямо у места старпома – докладывал, что не зря ест свой хлеб).
Так что пёсика боцман не полюбил – а за ним и вся команда…
Хозяин тоже не снискал матросской любви, главным образом тем – что начал матросов бить! Просто так… потому что мог это делать…
И бил он их до тех пор – пока над его головой, когда он стоял у борта – не просвистел сорвавшийся со стопоров шлюпочный выстрел…
«Похоже, это была чёрная метка!» – пошутил Семёнов… а может, и не пошутил…
Остальные г.г. офицеры были… просто были… ни рыба, ни мясо…
Вахтенный начальник – мичман Михайлов.
Артиллерийский офицер – лейтенант Гран.
Мл. Штурманский офицер – лейтенант Иванов 12‑й.
И.д. старшего судового механика – помощник старшего инженер‑механика Ратманов.
Младший судовой механик – младший инженер‑механик Семенов.
Младший судовой механик – младший инженер‑механик Федоров.
Врач – коллежский асессор Заботкин…
Бич‑камеры! Вечные портовые сидельцы… зато хорошо знающие, где у начальство то место, кое полагается лизать…
… Буквально на другом конце света в этот час – вечер… тихо, неслышно падает снежок, тут же превращающийся в мерзкую грязь… недаром жители доброй старой Англии зимой носят не валенки – а резиновые сапоги…
В маленькой, уютной гостиной – тихо и тепло. Мерно постукивают высокие, напольные часы в ореховом футляре, отмеряя время – которое навеки остановилось в этой комнате, замерев на полушаге в век двадцатый – да так и не сделав его – и оставшись в величественной викторианской эпохе
За полупрозрачным экраном огоньки пробегают по тлеющим в камине торфяным брикетам, сообщая воздуху аромат выдержанного скотча… сам скотч янтарно светится в стоящем на маленьком чиппендейловском столике хрустальном графине.
Если на миг оторвать взгляд от синеющих огоньков, то увидим – это не просто комната, но комната мужчины – джентльмена, спортсмена, путешественника… простота и мужество смотрят на нас с её обитых шёлковыми обоями стен.
Вот висит на бронзовом крюке кавалерийская сабля в потёртых до бела ножнах, а рядом с ней – трофейный африканский ассегай, перекрещенный с трофейным же афганским копьём… над ними – гордо возвышается старый, потрёпанный в походах пробковый колониальный шлем… на противоположной стене – скалится клыкастая пасть белого тигра, соседствующая с массивной, угрожающего вида головой чёрного носорога…
Однако же клюшка для гольфа с облезлой, когда‑то белой, краской, соседствующая с крикетным молотком и парой старых, заштопанных боксёрских перчаток – ясно дают понять, что хозяину этого жилища не чужды и мирные забавы.
На полках – книги… потрёпанный Оксфордский словарь, разрозненные тома Британники, Киплинг, Конан Дойль… среди них – затерялся потёртый бумажный переплёт «Службы в Северо‑Западных провинциях» молодого, подававшего такие блестящие надежды лейтенанта Черчилля, зверски зарезанного в горах Афганистана грязным «руски» с таким типичным русским именем Rasiul Duodaev (Примечание автора – см. рассказ «Там вдали, за рекой»)
Да, стиль комнаты – благородство и мужество… и разговор двух сидящих перед камином джентльменов тоже исполнен мужества и благородства!
«… да, качество которых оказалось столь высоким, что невозможно было отличить их от настоящих без специальной аппаратуры!»
«Ещё бы, сэр Генри! Ведь эти деньги печатались в окрестностях Лондона, на вилле члена Британского химического общества! Царская ochranka сбилась с ног в поисках того, кто, по словам одного из высших русских полицейских чинов – „поставил под угрозу всю российскую экономику“.»
«Кабинет очень ценит Ваши заслуги, лорд Джон… но наводнить западные губернии России этими… знаками… этого мало! Надо, чтобы они ходили от Брест‑Литовска до Владивостока…»
«С первым городом – гораздо проще… в распространении этих ассигнаций нам активно помогают местные еврейские общины.»
«И у членов этих, мною глубоко уважаемых – общин нет никаких моральных… э‑э… препонов?»
«Какие там моральные препоны, сэр Генри! Одним из излюбленных занятий членов еврейской общины Брест‑Литовска – „тянуть акциз“, то есть изготовлять фальшивые акцизные бандероли. Дело поставлено просто на фабричную основу… а здесь – живые деньги, почти как настоящие, и даже лучше настоящих!»
«Да, лорд Джон… с качеством Вы явно… перемудрили… но почему же происходят затруднения со сбытом в глубине России?»
«Дикари, сэр! Обнаружив фальшивую купюру, грязный русский moujik, в отличие от умного еврея, несёт её в полицию – хотя не может не понимать, что эту купюру у него конфискуют… а наших героических распространителей, которые расплачиваются за их товар на рынках нашими изделиями, дикари ловят и забивают насмерть sapog, как конокрадов! Так уже погибли Пинхас Подрабинек, Ицхак Голембиовский, Борух Березовский…
Вне черты осёдлости наши деньги массового сбыта не находят (Примечание автора. Случай подлинный)»
«Да, прискорбно… но какие Ваши планы?»
«Я думаю, надо привлечь к делу заокеанских партнёров… конторы Свердлова и Бронштейна из Нью‑Йорка. Парни с той стороны большого пруда – довольно оборотистый народец…
Кстати, наши деньги я пускаю на финансирование социал‑демократического „Общества друзей свободной России“ – организации, собирающую в Лондоне деньги для русских революционеров.»
«Отменно… кстати, как идёт дело с подготовкой… э‑э… центрального акта?»
«Найден исполнитель, разумеется, еврей… ведь нам нужно, чтобы после акции по грязной России прокатилась волна pogrom… исполнитель, оснащённый „буром“ с телескопическим прицелом…»
Сэр Генри замахал руками:«Ох, лорд Джон, избавьте меня от этих ужасных подробностей… Вы же знаете, что я не люблю охоты!
И – да! Помните, что Вы делаете… это… в интересах Британии!
Нам нужны деньги грязных „руски“, которые добывают их, заставляя своих рабов мыть золото на katorga… а если все судостроительные заказы уйдут в проклятую Германию? Что будут есть дети судостроителей Белфаста и Клайда?
Мы обязаны думать о наших избирателях! Таков наш тяжкий крест – крест джентльмена и белого человека…»
За окнами продолжал падать лёгкий, белоснежный снежок, превращаясь в чёрную грязь на булыжной мостовой…
Уютно потрескивал камин, маслянисто плескался в стаканах старый виски… добрая, милая старая Англия.
…«… Русских надо держать в кулаке, в вечном страхе, давить, не давать расслабляться.
Тогда они складываются в народ и кое‑как выживают. Консерваторы всегда звали подморозить Россию.
Русских надо пороть. Особенно парней и девушек. Приятно пороть юные попы. В России надо устраивать публичные казни.
Русские любят время от времени поглядеть на повешенных. На трупы. Русских это будоражит.
… Русских надо бить палкой.
Русских надо расстреливать.
Русских надо размазывать по стене.
Иначе они перестанут быть русскими…
Еду в конке и чувствую, что мне противна эта потная сволочь. Инертная, покорная, прыщавая шваль.
Хочу ли я, чтобы Россия распалась на куски?
Чтобы Татария отделилась от Мордовии?
Чтобы Волга высохла?
Чтобы судорога прошла по Сибири?
Чтобы кончился балаган?
Хочу!
Хочу!…
Россию можно обмануть, а когда она догадается, будет поздно. Уже под колпаком. Россию надо держать под колпаком. Пусть грезит придушенной. Народ знает, что хочет, но это социально не получается. Он хочет ничего не делать и все иметь. Русские – самые настоящие паразиты.
… Русские часто травятся разной пищей. Съедят что‑нибудь и – отравятся. Детей рвет. Стариков рвет. Бабулек поносит. Приедет фельдшер – а они уже умерли. Тогда надо хоронить. Отравляются всем. Несвежим мясом. Рыбой. Творогом. Или грибами. И гороховым супом. У всех желудки не очень здоровые.
Зубы – вообще отдельный разговор. Русские зубы – всем зубам зубы.
… Русские очень любят есть шашлыки.
Приедут на природу. Куда‑нибудь на речку. Искупнутся. Повизжат в воде. Некоторые сразу утонут. А другие начинают священнодействовать. Шампуры. Шашлыки. Рыжики! Маслята!
Ну, половина отравится. Остальные переебутся. Но зато весело. Под музыку балалайки.
По дороге домой все обычно молчат. Думают о своем. Так у русских заведено. Может, устали. А может, просто дремлют.»
Фон Шельма, качая головой, внимательно слушал монолог Рыдз‑Смиглы, не забывая подливать ему портвейна из запасов корабельного лазарета…
Фон Шельме глубоко было наплевать на Рыдз‑Смиглы, на его разглогольствования, на Россию в частности и русских в целом… но! Ему надо было получить ещё хоть одну подпись под актом, что триста пар матросских кальсон съедены мышами… на старпома (идиота, не понимающего своей выгоды) надежда в этом верном деле была слабая.
«Ивааан! Ленивый швайн, замьени тарелька!»
Русские офицеры Российского Императорского Флота продолжали пить чай в кают‑компании русского боевого корабля…
… Где Финский залив, а где Залив Петра Великого! И всё же именно в Финском заливе произошло событие, оказавшее непосредственное влияние на ход и, в некотором смысле, на исход войны… впрочем, в этом тесном мире всё взаимосвязано!
… Ледяные, мелкие волны лениво, покачивая прибрежную шугу, облизывали высеченную на гранитной скале надпись: «Иванъ Водоньинъ, маiа 1830»… неистребимая черта русского человека оставить по себе память. Верно, когда наши соотечественники достигнут Луны, то и там на берегу лунного моря оставят надпись «ДМБ‑2009»…
Свеаборг! «Шведская», от слова Sveaborg – русская крепость в преддверии Гельсинкфорса…
Раскинула она свои приземистые, из серых валунов сложенные стены на островах, больших и малых – Александровском, Артиллерийском, Михайловском и Инженерном, Комендантском и Лагерном…
Место донельзя казённое – станция русского военного флота, доки (между прочим, один док – Susisaari – самый старый сухой док в Европе), арсеналы, матросская школа, казармы, пороховые погреба, резервуары пресной воды. Православный собор, и тот выполняет по совместительству обязанности маяка…
В Крымскую войну неприятельский флот соединённый, подошедший к Свеаборгу, в составе 10 паровых линейных кораблей, семи парусных фрегатов, семи паровых фрегатов, двух корветов, одного брига, четырех судов «особой конструкции», 16 бомбард, 25 канонерских лодок, двух яхт и трех транспортов с десантом два дня неприрывно бомбардировал крепость… да так и ушёл от Волчьих шхер несолоно хлебавши… Отстояли матросы и солдаты крепость – ценою ста десяти жизней своих…
Но сейчас беда угрожала крепости изнутри…
Капитан Сергей Анатольевич Цион, из выкрестов, по душевной склонности своего племени – казначей Офицерского собрания, горячо говорил своим сподвижникам – подпоручикам Аркадию Емельянову и Евгению Коханскому:«Немедля! Теперь или никогда…»
Прибывший из Гельсинкфорса на извозчике, через замёрзший пролив депутат Сейма Йохан Кок осторожно спросил:«Отчего же немееедля?»
К сожалению, Сергей Анатольевич не мог поведать сообщникам о грозящей ему ревизии… Поэтому пояснил – что лёд, сковавший залив – их лучшая защита! Можно делать что угодно и как угодно, помощи русским ждать неоткуда…
«Даааа – заметил Кок – Осоообенно если мы взорвём шелеснодорожный мостыы у Хееельсинки…»
«Поэтому – горячился Цион, пока залив окончательно не вскрылся – надо начинать! И немедля, немедля – телеграмму всем свободолюбивым народам Европы! Небось, когда на рейд подойдёт английская эскадра, русопяты мигом предоставят Финляндии независимость…»
«Дааа – мечтательно закатывал глаза Кок – этто будет замечаааательно…»
…«Да что ж это такое – мучительно щуря глаза, Михаил смотрел в растерянное лицо Рожественского – У нас с англичанами уже, почитай, война… а у тебя, рассукин сын, мятеж?! И где? В Гельсинкфорсе! Мать, мать, мать… слушай, Зиновий Петрович, ты не томи меня – может, у тебя и в Кронштадте что намечается, а? Или в Севастополе?»
От удара монаршьего кулака на полированной столешнице со звоном подпрыгнул серебряный подстаканник… вышколенный вестовой мгновенно заменил чайный прибор и замер, недвижим.
«ВашеИмператорское… да ведь Свеаборг, хоть и морская крепость – Военному Ведомству подчинён, и „Выстрел“, на котором офицеров убили – это не мой, а военведомства корабль…»
«А матросы Свеаборгской флотской роты и 20‑го флотского экипажа на полуострове Скатудден – тоже не твои?»
«Матросы – мои» – понурил голову вице‑адмирал.
«Чего же они восстали?»
«Да, говорят, что всё началось с завтрака – подали им де на завтрак мясо с варёными белыми червями…»
«А на самом деле как было?!»
«Подали, да – я узнавал… макароны по‑флотски. Макарон они никогда не ели, вот какая беда‑то… да ещё их какая‑то сволочь спровоцировала. Там ведь, Ваше Величество, подавляющее число матросов из местных, из чухны… распропагандированные…»
«Кем?!»
«Местным сеймом…»
«Чего хотят?»
«Независимости… Бобрикова чтобы убрали… и вообще…»
«Ах, вообще… моя „Стрела“, надеюсь, под парами? Немедленно идём в Кронштадт… поднимай флот.»
«Ваше Императорское… да на что? Лёд ведь…»
«Лёд? Хрен с ним. Пойдём по льду…»
… Вейка – «тесять копееек», чухонский извозчик, который за гривенник готов отвезти Вас хоть в Царствие Небесное, с ужасом наблюдал, как ровное ледяное полотно, по которому он катил, пересекает, дымя трубами, колонна кораблей…
Впереди, с грохотом взламывая льды, шёл «Ермак»!
Гениальное творение великого Макарова, первый в мире линейный ледокол возглавлял Ледовый поход.
… Не везёт Свеаборгу… Вечно бунты, а потом расстрелы. Место, видать, неудачное… А ведь и впрямь! Нехорошее место. И дело‑то не в везении… и не в призраках замученных шведами русских пленных, громыхающих ржавыми цепями в таинственных свеаборгских подземельях, уходящих аж вглубь Балтийского щита…
С одной стороны – крепость практически в городской черте Гельсинкфорса, столичного, как ни крути, города… Плыть‑то всего пятнадцать минут на маленьком пароходике от крепостной пристани до Эспланады, на которой высится величественный собор Александра Невского (а для тех кто взыскует высокого искусства – садись на поезд отправлением в час пополудни – и как раз поспеешь к вечернему балету в самой питерской Мариинке!).
А с другой стороны – гарнизонная скука и тоска. Потому как на жалование подпоручика лучше всего посещать гораздо менее дорогие места, чем столичные фиатры…
Как Вы думаете, ничего в душе у нищего подпоручика не ворохнётся – глядя на лощёных столичных гвардионов, легко выкидывающих по «катеньке» за ложу?
А потом ещё это самостийное Великое Княжество – со своей валютой, полицией, со своим сверхлиберальным законодательством… так что беглый люцинер, переезжая Белоостров, попадал в иное царство‑государство, куда не было ходу противной жандармерии… это всё равно, что для москвичей‑… сел на дачный паровичок, доехал до уютной Малаховки… и можно смело плевать на МВД! Из Хельсинки, как с Дону – выдачи нет.
Дошло до того, что номера большевистской газеты «Вестник казармы» – органа военной организации РСДРП в Финляндии совершенно открыто издавались в Гельсингфорсе, тиражом 1500 экземпляров… причём в типографии при канцелярии Сейма!
Государь с особенностями финского отношения к русскому царю ознакомился ещё прошлым летом, когда его любимая яхта «Штандарт», на которой сейчас путиловские пролетарии с треском ломали ореховую обшивку салона, готовя корабль к боевым действиям – с полного ходу, ведомая финским лоцманом, села на подводную скалу…
Яхта тогда выходила узким проливом в открытое море. Пассажиры сидели на палубе, пили чай… играла прекрасная музыка!
. Внезапно с оглушительным треском яхта ударилась о подводную банку. Опрокинулась посуда, упали стулья, попадали на палубу музыканты. Вода устремилась в трюм, «Штандарт» накренился и стал оседать носом. Взвыли сирены, матросы стали спускать на воду шлюпки.
В этот момент не оказалось рядом трёхлетнего цесаревича, и оба родителя просто обезумели от горя. Оказалось, что строевой матрос, смекалистый хохол Деревенько, при ударе «Штандарта» о скалу схватил царевича на руки и бегом перенес его на корму, считая вполне правильно, что с этой части судна ему будет легче спасать наследника при полной гибели яхты.
Государь всё время находился у лееров, следя за спуском шлюпок. Он часто смотрел на часы, подсчитывая, на сколько дюймов в минуту опускается в воду «Штандарт». По его оценкам, оставалось 20 минут. Однако благодаря своим герметичным переборкам яхта не затонула. И позднее была отремонтирована.
Прибывший на борт аварийного корабля начальник лоцманской службы Свинехунд, шведский патриот – горячо стал доказывать царю, что по лоцманской части никаких неисправностей нет.
На что Михаил с язвительностью ответил, что видимо, тогда это увлекательное приключение – бесплатное приложение сверх абонемента.
В общем, всё кончилось благополучно, разве только сильно огорчённый флаг‑капитан, контр‑адмирал Нилов спьяну пытался застрелиться, да Михаил вовремя у него револьвер отобрал… вины‑то за Ниловым уж точно никакой не было. Скалы этой на морской карте действительно не было отмечено, хотя местные лоцманы, как потом установила жандармерия, про неё хорошо знали.
Вот такое особенное местное гостеприииииимство…
И что удивительно! Обладая правами, большими, чем любой иной подданный Империи (кроме разве жителей Царства Польского – те тоже нахватали особых прав и ртом, и жопой) – чухонцы были всем недовольны!
И мечтали из обитателей одной из самых богатых и процветающих провинций Великой Империи превратиться в нищие задворки Европы – коли не в одну из шведских областей… что гораздо более вероятно.
И не только мечтали.
Когда в Свеаборге вспыхнул мятеж – полторы сотни горячих финских парней приняли активное участие в народной забаве – утоплении в проруби офицеров несчастного «Выстрела»…
Начальник жандармского управления Лявданский после обиженно сообщит Государю, что накануне вечером он лично докладывал «корпусному командиру генерал‑лейтенанту Зальца о заседания революционного комитета и роли штабс‑капитана Циона, а также им было сообщено, где последний находился; тем не менее не только никто из членов революционного комитета и агитаторов, но даже и Цион арестованы не были».
Кто‑то из высших администраторов, лучше жандарма знакомый с нюансами высокой политики, на полях документа начертал: «Барон Зальца не мог никого арестовать в Гельсингфорсе на дому. Даже генерал – губернатор мог бы сделать это лишь через прокурора финляндского сената.»
После подавления восстания, Цион продолжал открыто жить в Гельсингфорсе, даже опубликовал статью в подпольной газете «Вестник казармы», а когда революционное брожение прекратилось, спокойно себе выехал за границу. (Случай подлинный).
… Особенностью крепости было то, что в Свеаборг, как в крепость второстепенную, отправляли «трудных», то есть неблагонадежных, склонных к пьянству и прочим шалостям солдат и матросов.
В Российском государственном архиве военно‑морского флота сохранился замечательный документ, название которого говорит о многом: «Дело о втором побеге со службы, а также о третьем промотании казенных вещей фейерверкером Кузяевым».
Еще в конце 1903 года командование Свеаборгского порта отмечало, что «из‑за переполненности дисциплинарной части военно‑сухопутное ведомство прекратило прием нижних чинов флота, которые отбывали наказание в экипажных карцерах, на судах, тюрьмах и арестантских домах». Нарушителей было столько, что не хватало тюрем.
Причины неповиновения солдат и матросов были схожими. Например, матрос второй статьи двенадцатого флотского экипажа Табатиров на следствии показал, что в «неудовлетворении нижних чинов по положению они видят, что начальство об них не заботится». Подследственный заявил, что «он матрос не второй статьи, а первой, и уже полгода не получает разницу между новым и старым окладом жалованья».
В марте 1904 года минная рота Свеаборгской крепости пожаловалась командованию, что «не получает денег за винную порцию». Еще со времен существования парусного флота замерзающим на промозглом ветру матросам полагалась чарка водки. Можно было от нее отказаться и в качестве компенсации получить в конце службы некоторую денежную сумму.
Лишить русского человека водки! Ужас.
Но… Командование Свеаборга на жалобу не отреагировало (возможно, преднамеренно провоцируя их?), и на следующий день рота отказалась выходить на занятия. Матросов тут же разоружили и арестовали.
Ночью 8 марта за минеров вступились артиллеристы, которые разобрали оружие и захватили четыре острова. Утром восставшие обстреляли катер «Выстрел» с двумя офицерами и взяли их в плен. Одного офицера отправили на гауптвахту, где позднее зверски убили штыками, а второго сбросили на лёд с мостика, а потом утопили в специально прорубленной проруби со словами: «Собаке – собачья смерть». Несчастный стал первой жертвой Свеаборгского восстания. Увы, не последней… жертвами стали не только большинство офицеров, но и проживавшие на Госпитальном острове члены их семей. Об участи несчастных женщин и детей больно говорить…
В тот же день бунтовщики подняли красный флаг и начали артиллерийский обстрел Комендантского острова, на котором размещались начальство и верные правительству войска. Возглавили восстание офицеры – подпоручики Емельянов и Кохановский. Цион мудро руководил бунтом с берега. Противоположного.
В Гельсингфорсе восставших поддержали матросы на полуострове Скатудден. Матросы арестовали некоторых командиров и попытались привлечь на свою сторону экипажи стоявших у причалов кораблей (постановщиков мишеней «Кречет» и «Ласка», транспорта «Ъ»), однако корабли ответили пулеметным огнем. Бунтовщики почти двое суток обстреливали Комендантский остров, разрушили дом коменданта и многие укрепления. К вечеру 9 марта казалось, что бунт удался и его можно будет называть восстанием.
…«Император Александр III» комплектовался чинами Гвардейского Флотского экипажа! Поэтому было абсолютно понятно, почему новенький, только летом прошлого года прошедший испытания корабль шёл под флагом Михаила…
Вместе с ним шли «Николай I», «Сисой Великий» и «Наварин»…
Для подавления мятежа – более чем достаточно!
…«Черт, чёрт, чёрт!» – командир, капитан первого ранга, потомок первого русского солдата, Николай Михайлович Бухвостов оторвал от глаз тяжёлый бинокль…
«Где наши разрывы? Вениамин Александрович, Вы что‑нибудь видите?»
Старший артиллерийский офицер, лейтенант Эллис Первый, тоже был в недоумении…
«Должны же быть разрывы?»
… Но разрывов двенадцатидюймовых снарядов «Александра III» на верках Свеаборга – отмечено не было…
Когда мятежники выкинули белый флаг, и всё закончилось – первое, что увидел Михаил, вступивший на плац, был 12‑ти дюймовый снаряд, мирно лежащий прямо у подножия мачты с флагом…
В качестве снаряжения снарядов образца 1892‑го года русские применяли мокрый пироксилин! Чтобы предохранить снаряд от преждевременного взрыва при ударе о броню: в отличную взрывчатку – сухой пироксилин добавлялось 30% воды, из‑за чего он труднее и хуже взрывался.
А к этому добавили ещё взрыватели снарядов с чрезвычайно тугими пружинами, которые вообще очень редко вызывали детонацию… поэтому русские снаряды не взрывались!
Высшие адмиралы российского флота в качестве взрывчатой начинки для снарядов категорически отвергли меленит (это просто французское название пикрата свинца) – самое мощное взрывчатое вещество того времени.
Но во всех зарубежных флотах (в отличие от русского) это вещество напротив – стало главным видом взрывчатой начинки для фугасных снарядов. Особенно широко использовали его в японском флоте.
Надо сказать, что меленит по своей взрывчатой силе до сих пор практически нисколько не уступает самым современным видам взрывчатки, появившимся на сто лет позже.
Причём капитан 2 ранга Семёнов грешит против истины, утверждая, что японцы в бою у острова Киллинг применили какой‑то особо мощный и секретный вид якобы не известной никому в мире взрывчатки. Наоборот, всё было заурядно просто. Для большей безопасности использования в снарядах любую взрывчатку флегматизируют – из‑за чего уменьшается её взрывная сила.
А японцы просто уменьшили флегматизацию начинки своих снарядов (из‑за че го иногда у них снаряды взрывались даже в стволах своих орудий).
Поэтому мощность взрыва обыкновенного меленита резко возросла, а вот надёжность его – наоборот, ухудшилась. И уж подавно эти хвалёные японские снаряды вообще не были способны пробить самой тонкой брони (они взрывались при любом прикосновении к ней).
То есть никакого секрета особо сильной взрывчатки у японцев не было.
Для русского флота тоже предлагали снаряды начинённые меленитом изготовленные на заводе Рудницкого, причём очень тонкостенные фугасные бомбы с большим весом взрывчатки.
Но начальник ГМШ З.П.Рожественский ответил, что такие снаряды русскому флоту не нужны.
Ему даже предлагали принять хотя бы небольшое количество этих мощных бомб на всякий случай, но тот ответил категорическим отказом.
Мало того, логика развития боеприпасов в русском и японском флотах происходила в прямо противоположных направлениях. После первых сражений с порт‑артурской эскадрой японцы через своих шпионов быстро узнали, что повреждения русских кораблей очень малы, и приняли решение резко увеличить взрывную силу своих снарядов.
Для этого они срочно разработали очень чувствительные новейшие взрыватели Идзюина, срабатывающие даже при ударе снаряда о пеньковый трос, и уменьшили флегматизацию взрывчатой начинки своих снарядов.
А русские, наоборот, снаряжая в поход Вторую Тихоокеанскую эскадру, применили тугие взрыватели системы Бринка с большим замедлением действия, и самое главное, по свидетельству академика А.Н.Крылова УВЕЛИЧИЛИ ФЛЕГМАТИЗАЦИЮ пироксилина, подняв процентное содержание влаги вместо обычных 15 %, аж до 30 %. Де, в тропики поплывут… а там жарко.
От этого мощность взрыва этого ВВ ещё более уменьшилась. По данным В.Ю.Грибовского, японский меленит в четыре раза превосходил по фугасному действию мокрый русский пироксилин! Но ведь это если исходить из условия одинакового веса взрывчатки, а на самом деле японский снаряд одинакового калибра с русским содержал вес взрывчатки в 5, 8 больше!
То есть превосходство в силе взрыва надо перемножить на превосходство в количестве ВВ. Поэтому японский снаряд одинакового калибра – взрывался в двадцать три раза сильнее русского!
Разумеется, это было сделано с ведома адмирала Рожественского.
Но… Он предполагал, что Вторую эскадру отправят только для демонстрации силы, но никак не для боя с противником, поэтому огромный вес воды в снарядах не имел никакого для него значения.
«Александр III» как раз и был снаряжён этим новым боекомплектом…
… Государь с интересом рассматривал выложенные в рядок на плацу Артиллерийского острова абсолютно целенькие снаряды русского броненосца. Потом внимательно посмотрел в глаза Рожественскому:«Зиновий Петрович, а у тебя кортик, часом – не картонный?»
… Если бы Рожественский был самураем, то тут же и совершил бы приличествующее сеппоку… куда там! Иным ссы в глаза… то есть в упор, прямо говори, что с боем парохода «Веста» – что‑то не так, как записано в вахтенном журнале… а он всё – Божья роса! То есть – «Георгий» жжёт его грудь, но ордена не снимает…
Нет. Клинок кортика был у вице‑адмирала настоящий, хорошей златоустовской, аносовской булатной стали…
А вот снаряды…
«Господа, позвольте сообщить вам пренеприятное известие – снарядов у флота российского – нет… что есть? Болванки есть. Наподобие тех, которыми китайцы по япошкам при Ялу стреляли… там хоть двенадцатидюймовые были песком заполнены. Не так обидно – да и дешевле, гораздо.
Благодаря некоторым… деятелям, не будем уточнять кому… я понятно выражаюсь, Зиновий Петрович? эх, дать бы по роже кое‑кому, да это делу не поможет – наши снаряды не взрываются…
Что будем делать? Попрошу выражаться кратко. Война фактически началась!
Кто сказал – отдать японцам пол‑Сахалина и быстренько подписать мирный договор?
А. Шутка.
А я вот тоже – ради шутки, Сергей Юльевич, возьму – и поименую Вас графом Полусахалинским. Потомству в пример. Быстренько.
Что значит – переоснастить? Когда и чем? Наша промышленность не готова поставить столько пироксилина, а взрыватели… вообще швах. Обуховский трубочный забастовал, господа! Единственный завод… И самое главное – время, время… вряд ли англичанка нам его даст…
Граф Игнатьев?»
Впервые выступающий на совещании такого уровня, Игнатьев, кавалергард, слегка смутился – но вспомнил, как на Пасху 1899 года без рейтуз явился – на пари – в Офицерское собрание, и приободрился мигом:«Докладываю.
Шнайдер и Крезо, ссылаясь на… э‑э‑э… нейтралитет… в продаже снарядов отказали.
Крупп и Тиссен – с радостью, но… основной калибр германского флота 28‑см, и двенадцать дюймов они поставлять не готовы. Нужна оснастка, технологические карты… так что не раньше июля.
В Северо‑Американских Штатах Бетлехем‑стил поставить готова что угодно и кому угодно, но‑мерзавцы, просят предоплату в сто процентов. Не надули бы…»
«Кредит?»
«От еврейских банкиров, Ваше Императорское Величество?»
«Вопрос снимается… Так, какие ещё варианты?»
Рожественский робко поднял руку, как «камчадал»‑двоечник: «Ваше Императорское Величество, а может… у Военного Ведомства… занять?»
Генерал‑Адъютант Сахаров, Военный министр, по свидетельству очевидцев – был человеком вялым, ленивым и мелочным…
Однако здесь он просто взорвался:«Как?! Передать снаряды… и кому? Какому‑то… флоту… Да флот до сих пор не расплатился с нами за передачу пятидесяти меленитовых бомб в Артуре! И… Ещё хотите?! Вот вам!»
И фигура из трёх пальцев, коей японские гейши приглашают клиентов, оказалась у носа Рожественского…
При ином Государе – и ведь сошла бы эта выходка Сахарову… но не при этом. Нет, не при этом.
… Хрусталёв‑Носарь был крайне деятельным человеком. Очевидец вспоминает:«Отрываясь от работы в революционном штабе (Петроградском Совете), он летел с Обуховского на Трубочный, с Путиловского на Балтийский, из манежа в казармы и, казалось, говорил одновременно во всех местах. Его лично знал и слышал каждый петербургский рабочий и солдат. Его влияние в массах и в штабе было подавляющим.»
Сейчас он выступал на Трубочном…
«Чего же мы хотим, товарищи?
Вы требовали включить 1 мая в число праздничных дней, установить 8‑часовой рабочий день, учредить на заводе совет выборных уполномоченных от рабочих, увеличить расценки… этого мало!
Мы требуем немедленно прекратить бессмысленную войну, развязанную преступной царской кликой!
Мы требуем Учредительного Собрания!
Мы требуем свобод – свободы слова, свободы печати, свободы уличных шествий!
Мы требуем – долой кровавого царя…»
«Это меня, что ли?»
Хрусталёв‑Носарь замер на полуслове… обернувшись, он увидел человека в офицерской бекеше, левая рука которого висела на перекинутой через шею чёрной косынке…
«Гхм‑хм… э‑э‑э…»
«Пошёл на хер. Слезь с ящика, коли сказать нечего… Товарищи рабочие!»
Глухо загудевшая толпа качнулась в едином порыве…
… Когда Государь на руках рабочих покидал заводской двор, то над тушкой ещё дергающегося на тросе Хрусталёва‑Носаря бойкий мастеровой, по имени Максим – уже вешал пусть криво, но от всей пролетарской души начертанный лозунг:«Всё для флота! Всё для победы!»

Сергей Юльевич Витте был безутешен:«Государь! Что Вы наделали, что Вы наделали?»
«Я пообещал рабочим – достойную оплату за достойный труд…»
«Вы… Вы… это неслыханно! Вы увеличили расценки в три раза, и теперь…»
«Знаю. Теперь Шлиссельбургский проспект перекрыт конной полицией – потому что там стоит двух‑верстовая очередь в контору Обуховского трубочного завода. Наниматься!»
«Да что теперь будет?!»
«Что будет? Я скажу Вам, что будет – Администрация единственного в России завода, выпускающего взрыватели, смело уволит своих смутьянов и вообще всех тех мастеровых, которые предпочитают петь хором, вместо того, чтобы повышать профессиональное мастерство… и наймёт других, новых – которые за эту работу будут держаться не только обеими руками, но и зубами!»
«Да как Вы посмели?!»
«Посмел. Сергей Юльевич, рабочий в России – товар редкий и штучный. Хороший рабочий, я имею в виду – слесарь‑инструментальщик, фрезеровщик, модельщик… я еще для мастеровых – казённых рабочих введу: обязательную пенсию (по беспорочной отработке двадцати пяти лет, для вредного производства – пятнадцати лет, а также увечным, получившим травму на производстве), фабрично‑заводские бесплатные школы, систему пожизненного найма, введу классные чины для мастеров, обязательную индексацию заработка – такого, чтобы один пролетарий мог свободно прокормить трёх членов семьи, введу строительство казённых казарм для рабочих, бесплатную фельдшерскую помощь, оплачиваемые двухнедельные отпуска, оплату сверхурочных в двойном размере, а за особо важный заказ – в тройном… а также ежемесячное награждение! Кого – деньгами, кого – Похвальным листом… а по итогам года – медалями за доблестный труд! А к медали – свой домик, на Выборгской… Я обещал. Слово Царское – Закон!»
«Государь, это безумие!!»
«Нет, Сергей Юльевич, это не безумие, безумие – это в канун войны провоцировать рабочих единственного (а кстати почему единственного?) трубочного завода на забастовку!»
«Как премьер‑министр, я не позволю Вам впустую расточать достояние России!»
«Достояние России – это, как ни смешно звучит, её подданные…»
«Ерунда! Бабы новых нарожают! Людишков, Государь, у нас хватит…»
«Сергей Юльевич, Сергей Юльевич, гляжу я на Вас – и только головой качаю… что с Вами стало? Ведь был же толковый инженер, путеец…»
«Я за место не держусь…»
«Ценю Вашу откровенность… думаю, что мы с Вами расстанемся по‑хорошему…»
Выйдя из Зимнего, Витте бросил репортёру «Биржевых Ведомостей» историческую фразу:«Кровавый тиран обезумел!!»
…«Как вообще встретило общество известие о войне?»
Джунковский сделал донельзя верноподданический вид и отрапортовал: «Встретили войну с воодушевлением: „Загорелся на Руси великий костер, и покаялось русское сердце и запело“»
«Это кто же у нас такой… поэтичный?»
«Это проповедовал 18 марта сего года в Тифлисе грузинский епархиальный миссионер Александр Платонов.»
«А левые?»
«Левые тоже очень довольны: „Поражение царского правительства в этой грабительской войне крайне полезно, так как приведет к ослаблению царизма и усилению революции“»
«А крестьянство?»
«Н‑ну…»
«Чего Вы мычите – Вы ведь кавалерист! Рубите правду‑матку!»
«Судя по письмам, полученным периодическим изданием „Крестьянская жизнь и деревенское хозяйство“ под редакцией И. Горбунова‑Посадова от своих сельских корреспондентов, только 10% селькоров (и тех, о ком они писали) придерживались патриотических настроений, 19% – равнодушны к войне, у 44% – настроение унылое и тягостное и, наконец, у 27% – отношение резко отрицательное!»
«Вот это я понимаю… мужичок‑б‑б‑богоносец, мать его… А земства?»
«Выражали принципиальное нежелание помогать войне, причем порой в достаточно гнусных формах. Так, они отказывались помогать семьям солдат, ушедших на войну. В Московской губернии в помощи отказали 60% сельских общин, а во Владимирской – даже 79%…
Священник села Марфино Московского уезда рассказывал приставу, что он пытался взывать к совести сельчан, но услышал такой ответ: „Это дело царское. Решая вопрос о войне, он должен был решить вопрос и о всех последствиях ее!“»
«Про интеллигенцию не спрашиваю. А… купечество?»
«Великая княгиня Елизавета Федоровна, давно работающая с меценатами, так определила настроение Москвы: „Войны не хотят, цели войны не понимают, воодушевления не будет“»
«Коротко и ясно… Настроение двора?»
«Князь Ухтомский заявил: „Не может быть войны менее популярной, чем настоящая. Мы абсолютно ничего не можем выиграть, принеся огромные жертвы людьми и деньгами“»
«Отважен князь, отважен… ведь его сын в Артуре? Хоть бы о нём подумал… Правительство?»
«С. Ю.Витте в начале 1904 года упорно твердил, что России Маньчжурия не нужна и он не желает победы России. А в беседе с германским канцлером Бюловом Витте прямо заявил: „Я боюсь быстрых и блестящих русских успехов“»
«Вундербар… кто же за меня?»
Джунковский, умный, ответил тихо и просто:«Один лишь Господь…»
… Ретроспекция. В декабре 1903 года, накануне Русско‑японской войны, к монахам Киево‑Печерской лавры пришел седовласый матрос, герой Севастопольской обороны, и поведал им о своем видении.
Как‑то, проснувшись среди ночи, старик‑матрос увидел Божию Матерь, окруженную ангелами во главе с Архистратигом Михаилом и Архангелом Гавриилом. И сказала ему Матерь Божия: «России предстоит скоро тяжелая война на берегах далекого моря и многие скорби ожидают ее. Изготовь образ, изображающий Мое явление, и отправь его по водам в Порт‑Артур. Если икона Моя утвердится в стенах города, то Православие восторжествует над язычеством и русское воинство получит победу, помощь и покровительство.»
Икона была написана, освящена и доставлена в Санкт‑Петербург для скорейшей отправки в Порт‑Артур. Но… Началась война, и доставить икону сквозь японскую блокаду было практически невозможно.
Практически, значит… невозможно?

… ! Вот как на языке урду пишется это странное для русского уха словосочетание – Хайберский перевал…
Со времён Искандера Двурогого, которого на далёкой родине, в Македонии, звали Александром Филипповичем, шли через него в златокипящую Индию то железные фаланги тех же македонцев, то сияющие на солнце медными щитами тумены Великого Могола…
Но гораздо чаще пылили через него мирные торговые караваны, Иншалла.
Проходной двор, короче говоря.
Начинался Хайбер, расположенный на высоте, ежели кому интересно, 1030 метров, от индийского городка Джамруд…
Дорога вьётся по склонам хребта Сафедкох сорок восемь вёрст, минуя самое узкое место, где расстояние между стенами каньона составляет всего пятнадцать аршин, и приводит, в конце концов, в пыльный, глиняный афганский городишко Торхам, где проход заканчивается.
Дальше, до самого Кабула – вьётся узкая тропа… впрочем, у глинобитных стен шумного Джелалабада мало‑помалу расширяющаяся до вполне приличного, широко истоптанного тракта, стойно нашей Владимирке…
А с той, индийской стороны – начинается дорога отличная, шоссированная – аж до самого Пешавара…
Построена она была англичанами в 1879 году… и есть у них вполне реальные планы строительства дороги железной!
Потому как важен Хайбер, ох как важен! Через него шли красные мундиры завоёвывать Афганистан 1838, в 1842, в 1878, в 1880 годах… наверное, и ещё разок пойдут… повадился кувшин по воду ходить!
Много раз описан этот перевал в романтической литературе…
«Как близ города Кабул
Есть река Кабул,
В той реке Кабул
Эскадрон тонул…»‑это, конечно, мой любимый Киплинг. А река Кабул – в десяти верстах севернее Хайбера…
«У Хайберского перевала в мою палатку заглянул бенгальский мушкет. Так я застрелил его из двуствольного тигра… ха, ха… что, Холмс, неужели не смешно?» – а это, само собой, Конан Дойль… Кстати, доктор Ватсон был ранен аккурат где‑то в этих краях, уж не у Акчи ли?
Живут в этих краях исключительно мирные и добрые люди, пуштуны – народ гостеприимный, очень музыкальный… Пуштунский юноша, украв своего первого коня – обязательно тут же сочинит приличествующую случаю касыду.
Ну так распорядился Всеведующий – что не растёт на здешних серых скалах ничего путёвее карагача… поэтому традиционными занятиями местных племён являются грабежи, разбои и набеги на своих несчастных соседей… почему несчастных? Будешь тут счастливым, имея соседом пуштунов… А если серьёзно…
Пуштуны – кочевники, которые живут за счет отгонного скотоводства. Зимой они отгоняют скот на южные индийские пастбища, где тепло, где влага. Весной же эти бессчетные стада овец и верблюдов медленно движутся на север – на выпасы, находящиеся в Афганистане, и это является гарантом существования племен, гарантом процветания их экономики.
И тот, кто пытается блокировать границу жестко, не утряся вопрос со старейшинами пуштунов, наживает себе в их лице непримиримого врага. А никто не хочет иметь врагом пуштуна – почти все жители границы лихие наездники и меткие стрелки. Выйти за пределы деревни без карабина или винтовки считается просто неприличным. Непременный атрибут более или менее состоятельного пуштуна – винтовка или пистолет, кожаный патронташ, острейший бичак. Двенадцатилетние ребятишки без промаха бьют на звук или вспышку света.
Край пуштунов – Северо‑западную пограничную провинцию – в Индии обычно называют коротко:«сархад» – «граница». На карте территория племен выглядит узкой, извилистой полоской, протянувшейся вдоль западного склона гор.
Из‑за пуштунов, а также в размышлении о Большой Игре – выстроили англичане на Хайбере форты, оседлавшие дорогу. С обеих сторон дорогу окружают мощные гранитные утесы или обвалы с белоснежными кружевами водопадов. Вдоль дороги врезаны в гранит медные плиты с именами английских офицеров и солдат, а то и – целиком – наименования частей, нашедших смерть от пуль воинственных пуштунов, не пожелавших покориться чужеземному господству и не раз устраивавшим здесь засады британским карательным отрядам.
А древнейший город Пешавар несколько столетий играл роль перекрестка торговых путей, связывающих Европу с Азией. Пешавар возник как крепость, контролирующая подходы к Хайберскому перевалу. Много веков его называли «воротами в Индию», и каждый из правителей считал своим долгом держать их закрытыми под надежным замком.
Железнодорожная одноколейная ветка делит Пешавар на старый и новый город. Новая часть – район колониальных особняков, где можно увидеть уголки старой доброй Англии, улицы, закрытые зеленью чинар, кипарисов и высоких тополей. Из‑за оград от тяжести свешиваются ветви с оранжевыми мандаринами и апельсинами, и покрытые нежнейшей пыльцой харам – дающие запретный сок виноградные лозы.
Старому городу – более тысячи лет. Это лабиринт глинобитных дувалов и мечетей, обступивших древний форт Бала Хиссар, возвысившийся в центре города и охранявший в прошлые времена путь через перевал Хайбер.
Теснятся каменные и глинобитные караван‑сараи с загонами для лошадей и верблюдов, манят прохладой глубокие каменные колодцы. Здесь останавливаются купеческие караваны, приходявшие из Самарканда, Бухары, Кашгара, Герата, Астрахани…
Велик пешаварский рынок Киса Хвани, что в буквальном переводе обозначает «улица сказочников». Знамениты пешеварские умельцы изготовлением оружия, которое делают в обыкновенных мастерских, напоминающих слесарни.
В них вам покажут образцы продукции – целую коллекцию ружей с резными ореховыми прикладами, карабинов и пистолетов. Больше всего удивляет умение сделать настолько точную копию любого пистолета, что если у оригинала чуть сбита одна из цифр номера, то такой она будет и на изготовленном здесь «маузере» или «парабеллуме».
После того, как русские заняли Мазари‑Шериф, после непродуманных действий урусвати приют среди пуштунов нашло много отребья, которое под видом беженцев уходило из Афганистана и осело в многочисленных лагерях в зоне свободных племен.
Как не оказать помощь гостю, который, тем более, пострадал от действий неверных? Который с тобой одной крови, религии, одного языка? Каждый пуштун пойдет на любые затраты, лишь бы выполнить долг гостеприимства. Гостю предоставляется самое почетное место за столом, самая лучшая пища, которую в состоянии приготовить хозяин дома.
И которым, кстати, даже правительство Индии на английские фунты стерлингов открыто оказывает помощь в борьбе с неверными. Многие горцы, потеснившись, приютили у себя этих самых «беженцев», делились с ними пищей и одеждой. Не сразу поняли, какую змею пригрели на груди.
Поняли, только когда когда банды, распоясавшись, стали терроризировать местное население, заниматься обыкновенным разбоем.
Вождь племени африди Вали Хан Кукихейль с одобрения старейшин и племенных авторитетов для защиты жизненных интересов племени, а проще сказать – жилищ, полей, пастбищ, создал лашкар численностью до десяти тысяч человек. И как метлой вымел всех подонков! Что в свою очередь не понравилось кое‑кому в Пешаваре, который давно стал центром антиафганской и антирусской борьбы.
К вождю в Джамруд приехал заместитель верховного комиссара по делам Северо‑Западных Провинций, толстомордый розовощекий индиец, с оксфордским акцентом, который под видом оказания помощи беженцам курировал учебно‑тренировочные лагеря афганских моджахедов и распределение поступающей им военной помощи из‑за границы.
«Или ты вместе со своим лашкаром складываешь оружие, или мы уничтожим твой дом», – закончил он свой разговор с Вали Ханом.
Наглец! Никто так не смеет разговаривать с пуштуном, тем более в его доме! Вождь скрипнул зубами, но законы гостеприимства не позволили ему ответить тем же, и он просто указал непрошеному гостю на выход…
Индийские воинские части, под командой англичан, пришли на следующий день, благо от Пешавара до Джамруда всего восемь миль. Никто не верил, что они посмеют напасть, но ошиблись…
Дом Вали Хана обстреливали из горных пушек в течение сорока пяти минут, после чего толстые, сложенные из камня стены сдались и рухнули. Но за это время вождь с семьей успел уйти, а вместе с ним из Джамруда ушли все мужчины.
Империалисты ответят за все свои прегрешения! За то, что раскололи пуштунский народ на два лагеря, за то, что разжигают войну в братской Афганской стране, за то, что несут свой неверный образ жизни на исламскую землю!
Кому какое дело, что между разными пуштунскими племенами и даже кланами внутри племен редко наступают мир и единство. Пусть истоки разногласий восходят к колониальной политике англичан, которые успели так поделить в свое время зону племен, что до сих пор не утихают споры по поводу владения лесными угодьями, караванными тропами, полями и пастбищами.
В конце концов, пуштунам плевать и на русских и на англичан!
Они готовы воевать с любым, кто мешает им жить. Жить так, как жили их предки, живут они, и как будут жить их потомки.
Если англичане рассчитывали напугать пуштунов и сломить их дух, то они ошиблись – никто и никогда не мог навязать им свою волю!
И англичане получили то, что заслуживали – войну на Хайберском перевале, который каждый воин африди знал, как свои пять пальцев.
Племя африди не было таким могущественным и многочисленным, как племена дуррани или гильзаев, но зато племя африди жило в зоне Хайберского перевала и контролировало участок этого важного в стратегическом отношении места.
Джирга – «племенной парламент», в сентябре прошлого года решила взять на себя контроль за границей с Афганистаном и не пропускать через пуштунские земли караваны с оружием и наемников для диверсий на территории братского Афганистана.
Никто не смеет противиться решениям джирги. Но многие под предлогом джихада ослушались. Хотя, какой может быть джихад за английские деньги, рекой текущими в карманы тех, кто ведет войну против Афганистана и урусвати? Продажные собаки!
И вот теперь в подсобном помещении одной из пешаварских лавок был брошен крепко связанный пленник. Сафир лежал на пыльном холодном полу темной комнаты, и от собственного бессилия ему хотелось выть. Сафира привезли глубокой ночью из Джамруда, заткнув рот кляпом и закутав от чужих глаз в толстый ковер из верблюжьей шерсти.
Его, пуштуна из племени африди, взяли как паршивого, неопытного малиша! Эти предатели, продавшие свой народ и за чужое золото готовые лизать зад любому, еще поплатятся за свои действия. Аллах велик, Он все видит и воздаст по заслугам этим неверным!
Шакалы! Они заплатят за все!
После нападения индийских войск на их племя Сафир ушел из Джамруда вместе с вождем и уже следующей ночью лично обагрил лезвие своего ножа в крови пяти малишей, которые безмятежно спали на горной заставе. Он с двумя своими соплеменниками змеями проскользнули между камней, не потревожив и песчинки, сняли безмятежно дремавшего часового и сделали свое кровавое дело. Мстя за разрушенные дома, которые возводили еще их прадеды. Дома, которые в своих стенах хранили историю их племени и рода…
Вчера вождь племени отправил Сафира в Джамруд на разведку, чтобы собрать информацию, что творится в их родном городе, но видно за деньги можно купить все, в том числе и предателей, потому что не успел Сафир допить свой чай в чайхане родного города, как в нее ввалились малиши и скрутили его.
Одно хорошо, о Аллах! Что недолго продлится его плен… завтра инглези привяжут его к стволу пушки, зарядят пушку холостым зарядом…
«О Всесильный и Всемогущий! Клянусь соблюдать все Твои заветы и совершить Хадж – позволь мне только на прощание убить хотя бы ещё одного врага!»
Видно, горяча была его молитва…
«Хоменко, что ты там копаешься?»
«Так, Вашбродь, тут и изюм – мням‑мням… и кайса… мням‑мням…»
«А сала там часом, нет?»
«Откуда? Дикари‑с, Азия… о, а это что тут за тючок? Давно обосновался? Молчит…»
«Дай ему водички напиться, из чайника…»
«Ага, водички ему… на всех не напасёшься… ну, полегче, полегче, бусурман, ишь, присосался… разрезать веревку? А ты фулюганить не будешь? Ну, давай ручонки‑то…»
Как мой любимый герой, штабс‑капитан Семёнов Тринадцатый «Индийский» наконец‑то оказался в стране своей детской мечты? Оченно просто. Ногами пришёл…
«Не ходил в Иран я с караваном, не возил туда я шёлк и хну…» – дальше что‑то про станок, видимо, токарный…
Собравши, с разрешения барона Маннергейма, своего бригадного командира, маленькую такую компанию (семиреченский казак – урядник Сухов, третий год как уволенный со службы и всё не имеющий никакой возможности уехать в Россию, к Катерине Матвеевне, сверхсрочнослужащий рядовой Хоменко и волонтёр – юный техник коммунального хозяйства Лаврик Берия), заняв у бухарского жида Паниковского в рост под еврейский процент некую сумму, отправился Семёнов через Кабул и Джелалабад, с грузом ивановского ситца, тульских самоваров и павлово‑посадских цветных платков в не так уж и далёкую Индию… дабы самолично осмотреть, что там да как.
Для развития дела прихватили с собой, с подачи оборотистого Лаврика, хороший план – пару тюков с высушенными головками афганского мака…
Деньги Паниковскому отдавать когда‑нито надо ведь? То‑то.
Однако, данный товар наши герои провезли исключительно контрабандой… потому что монополию торговли наркотиками англичане закрепили только за собой! И конкурентов не терпели. Вешали они конкурентов, за полфунта гашиша – вешали… а тут вполне товарное количество!
И не то, что англичане так боролись с распространением наркотиков. Напротив, они целую войну провели с Китаем, которая так и называлась – опиумная… и сами британские джентльмены в минуту сплина могли побаловаться со шприцом. Вот, Шерлок Холмс, например… употреблял.
Но – продавать дары Морфея, извлекаемые из млечного сока Papaver somniferum L. – англичане разрешали только своим.
И завтра надо было ждать хорошего шмона… Где же спрятать лист? В лесу…
Поэтому, сопя, Семёнов, Лаврик, Сухов и даже паталогически не желающий поднимать ничего тяжелее стакана Хоменко – притащили свои тюки на склад опиума, принадлежащий Сардар‑Хану, индийскому радже…
Где и сделали попутно доброе дело… причём насколько доброе – они поняли только на следующее утро, когда бородатые, одетые в белые длиннополые рубахи с чёрными жилетками люди, вооружённые до белоснежных, сияющих, никогда не знавших зубной щётки зубов – поклялись на клинке и соли в вечном братстве с урусвати…
Причём тут русские? Берия вообще был мингрел…
«… Мечутся белые чайки,
Что‑то встревожило их, ‑
Чу!… Загремели раскаты
Взрывов далеких, глухих.

Там, среди шумного моря,
Вьется Андреевский Стяг, ‑
Бьется с неравною силой
Гордый красавец „Варяг“.

Сбита высокая мачта,
БрОня пробита на нем.
Борется стойко команда
С морем, с врагом и огнем…»
«Какая гадость, какая мерзость…» – постукивая замерзшими до одеревенения ногами по деревянному перрону ораниенбаумского вокСала, подумал Артур Вискас, литератор…
Впрочем, литератором Вискаса считал только и исключительно он сам…
При первом взгляде на него бывалый человек сразу же: по когда‑то, в позапрошлом парижском сезоне, модным, но изрядно поношенным, явно с чужого плеча, вещам, купленным на распродаже в жидовской лавочке, по геморроидального цвета искаженному вечной желчной гримасой лицу, наконец, по стоптанным, не по сезону, лакированным штиблетам – верно определил бы Артура как вечного неудачника, обвиняющего в своих бедах весь этот жестокий, злобный, завистливый мир…
Надо сказать, и при втором взгляде на Вискаса – этот диагноз не изменился бы.
Только вот кому, скажите на милость, второй раз захотелось бы взглянуть на это убожество?
Вискасу было плохо… ему было голодно и холодно.
Очередной визит к проживавшему в Ораниенбауме очередному гиганту мысли, отцу русской (тьфу, гадость какая!) демократии ничего не дал.
Вискаса никто не хотел печатать… Более того, его и читать‑то никто не хотел.
А ведь он создал Великую Книгу… эпохальный, многостраничный труд про Великую Литву… аккуратно написал так много букв.
Вот только эти буквы никак не хотели складываться в орфографически безупречные слова – не токмо что в предложения!
А те жалкие, ничтожные русские, кого он всё‑таки уговаривал взять в руки его пухлый, на пишущей машинке собственноручно Вискасом отпечатанный текст – не могли осилить его далее роковой седьмой страницы…
Ыымперцы! Жалкие подражатели! Ворующие у него блистательный сюжет, все эти Львы Толстые, Короленки, Бунины… а жалкий, ничтожный Аверченко просто описался, скиснув от смеха, не дойдя и до третьей страницы…
Верно, придётся возвращаться назад, в Царство Польское, в родимую Вильну… ни со щитом, ни на щите… а как он уже давно привык – как обдристанная собака…
Поезд всё не шёл и не шёл – о мерзкие русские! И они ещё смеют называть себя европейцами!
Да у любого великого поедателя цеппелинов, не имеющего отхожего места на своём хуторе – больше европейскости, чем у жалкого, ничтожного Мечникова или Менделеева…
Нет, надо возвращаться… спрятать Великую Книгу на чердаке, и снова приниматься за работу – тапёра в публичном доме… там хотя бы тепло, и кормят объедками.
Как надоела ему эта грязная, ничтожная Россия с её грязными, ничтожными русскими…
Вот и сейчас…
Мешая Вискасу думать о высоком, у входа в вокСал надрывалась какая‑то барышня лет тринадцати, в коричневой гимназической форме, выглядывающей из‑под коротенькой заячьей шубёнки.
В руках барышня держала коробку с нарисованным на ней большим Женевским Крестом и надписью «Для увечных русских моряковъ».
Подавали что‑то редко… поэтому, она, чтобы привлечь внимание публики, тоненьким голоском выводила:
«… Миру всему передайте,
Чайки, печальную весть:
В битве врагу мы не сдались ‑
Пали за Русскую Честь!…

Мы пред врагом не спустили
Славный Андреевский Флаг,
Нет! мы взорвали „Корейца“,
Нами потоплен „Варяг“!»

«Какая гадость» – подумал европеец Вискас… это только грязные русские могут сами что‑то взорвать… Отчего же они не продали это за хорошие деньги?
Над перроном потихоньку сгущались синие сумерки… закончив песню, барышня вздохнула и побрякав полупустой коробочкой, печально побрела к лестнице, ведущей к побелённым снежком железнодорожным путям…
Воровато оглянувшись, мерзко дрожа, Вискас на полусогнутых ногах засеменил вслед за ней…
Когда девочка зашла за угол пакгауза, намереваясь сократить путь наискосок через насыпь, Артур догнал её и ударил грязную мерзавку кулаком в висок… девочка вскрикнула, выронила свою коробочку и упала на колени…
А Вискас, довольно хихикая, дрожащими, потными руками полез к ней под шубейку…
…«Хрясь!»
Здоровенный, надо полагать, боцманский кулак с вытатуированным на запястье адмиралтейским якорьком с размаху въехал общечеловеку в ухо…
«Бамс!»‑второй кулак, чуть поменьше, но явно тоже – не одну лишь перьевую ручку поднимавший, а как бы и не штыковую лопату – врезал европейцу в подбородок…
И пошло, поехало…«Хрясь‑бумс! Бумс – хрясь!»
Двое юношей – один в черном бушлате и франтоватой, заломленной с боков фуражечке с перекрещенными якорьками вместо кокарды, а второй в студенческой, на рыбьем меху шинельке – работали, как усердные пекари, месящие тесто.
У стены склада рыдающую девочку утешала, вытирая ей слёзы беленьким платочком, невысокая курносая брюнетка, чем‑то неуловимо похожая на бестужевку…
Наконец, Вилкас, воющий – догадался рухнуть на истоптанный снежок, целуя сапоги студента и высокие ботинки морячка… отчего тут же и получил по губищам от одного и от второго…
«А что, коллега – сказал студент – надо бы его в полицию определить?»
Морячок задумался…
«Бесполезно, товарищ… пожурят и отпустят негодяя!»
«Но что же с ним тогда делать?»
Нехорошо улыбаясь, морячок вытащил из бокового кармана складную наваху, открыл её зубами:«А снимем ‑ка с него портки…»
Бестужевка, чуть покраснев, мигом увела тревожно оглядывающуюся гимназистку назад на платформу…
Студент, не стал долго себя упрашивать. Перевернув Вискаса на спину, мигом приспустил до колен его штучные, когда‑то очень модные европейские штаны, обнажив жалкие вискасовские причиндалы:«Кастрировать будем, коллега?»
«Много чести… я, когда в Бендер‑Аббасе был, видал одну штуку, Поцелуй Аллаха называется…»
… Через четверть часа юноши шагали по шоссе через старый ораниенбаумский парк, помнящий Светлейшего Алексашку…
«Густав Прин. Третий штурман танкера „Зороастр“, судоходная компания братьев Нобель.»
«Александр Ивакин, Московский Университет, Исторический факультет… направляюсь в школу прапорщиков…»
«О! Дас ист фантастиш… и я туда же…»
«Так Вы, товарищ, сказали – штурман?»
«Я, я, натюрлих… окончил наши, нобелевские, штурманские классы в Рыбинске и ходил однА навигаСия на линия Астрахань‑Баку… да у них лицензии Министерства Народного Просвещения нет! Ничего, выучусь…»
«Молодые люди, погодите… я с Вами…» – ребят догоняла давешняя бестужевка.
«Вы в Школу прапорщиков? И я туда же.»
Прин деликатно покашлял:«Э… полагаю, к брату? Или… э?»
«Поступать» – отрезала барышня.
Прин и Ивакин посмотрели друг на друга и прыснули от смеха…
«Нет, товарищи, где в Царском указе написано, что принимают только парней? Там говориться – молодые люди, достигшие 17 лет… и отчего я, Ольга Тонина, не могу…»
Над деревьями всходил молодой месяц…
За мусорными баками безуспешно царапал себе ягодицы, пытаясь выдернуть забитый в анальное отверстие заострённый черенок от лопаты, общечеловек и литератор Артур Вискас…

Максимов, Евгений Яковлевич – за свои пятьдесят пять лет много чего повидал…
Учился в Технологическом на инженера и в Университете – на юриста… а закончил образование корнетом кирасирского полка…
В 1875 году сражался в Сербии, вместе с черняевскими добровольцами. Потом – вместе с Гурко стоял на заснеженных склонах Шипки, на которой, как известно – всё спокойно…
В 1880 отправился с гуманнейшим отрядом Красного Креста в ахалтекинскую экспедицию и – заведовал при генерале Скобелеве весьма далёким от милосердия передовым летучим отрядом разведчиков.
В 1896 поехал в Абиссинию абсолютно мирным корреспондентом «Нового Времени», получив впоследствии по представлению Генерального Штаба св. Станислава Третьей степени (с мечами).
В 1897 совершил как вполне частное лицо увлекательнейшее путешествие в Кашгар и Синьдзян, получив по возвращении св.Владимира Четвёртой (и тоже с мечами).
Во время борьбы буров с Англией отправился в горящий в огне Трансвааль, поступил в состав «европейского легиона» и после гибели его командира, легендарного Вильбуа командовал этим буйным отрядом, очень похожим на курень Запорожцев, не уронив воинской чести.
Кроме военной стези, Максимов отличился и на литературном поприще, печатая свои весьма познавательные статьи в «Новом времени», «Русском инвалиде», «Московских ведомостях» и во многих других журналах и газетах.
Кое‑кто из пишущей братии голословно утверждал, что Евгений Яковлевич носит чин подполковника Генерального Штаба – впрочем, в офицерской форме с аксельбантами его никто и никогда не видел. Да акулы пера и соврут – недорого возьмут… Его вот, и в жандармы даже производили!
Вслух же повторять сплетни о Максимове не решались – у всех на памяти была история его дуэли с Александром Фердинандовичем Витгенштейном (наследником древнейшей немецкой фамилии, двадцативосьмилетним адъютантом собственного Его Императорского Величества конвоя), трагически закончившейся для последнего… отчего Евгений Яковлевич отбывал церковное покаяние на Соловках.
Однако на приёме в Зимнем Максимов был впервые…
«Женя, ты как думаешь – нас сюда зачем пригласили?» – шёпотом спросил его старый знакомец, сотник Пётр Николаевич Краснов… тоже, личность широко известная в узких кругах!
Судите сами! В 1896 Краснов был назначен начальником конвоя русской миссии в Абиссинии. В 1898 прославился своим марш‑броском на муле, когда, преодолев огромное расстояние, доставил секретные бумаги в Джибути, а затем в Петербург. Был награжден орденом Станислава 2‑й степени, офицерским крестом Эфиопской звезды 3‑й степени и французским орденом Почетного легиона.
Африканские приключения Краснова нашли отражение в его книгах «Казаки в Африке: Дневник начальника конвоя российской императорской миссии в Абиссинии в 1897‑1898 гг.» (1899), «Любовь страстной абиссинки и другие рассказы» (1903).
В 1901 – Краснов военный корреспондент во время Боксерского восстания в Китае, где был, разумеется и Максимов…
То есть пути‑дороги наших собеседников постоянно пересекались.
«Да что тут гадать, Петенька – зазвали нас в царский дом смирновской выпить да солёным ладожским снетком закусить» – отвечал ему Максимов.
«А если серьёзно?»
«Петя, о какой серьезности тут может идти речь… глянь‑ка, как господа газетёры у фуршетных столов ломятся, будто век их, проглотов, не кормили… глянь, глянь! Вилку серебряную в карман сунул! Вот прохиндей‑то…»
«Это Симанович, из „Биржевки“, я его знаю! Он мне второй уж год полтину должен, а ведь когда брал – обещал вернуть на другой же день.»
«Обещанного – три года ждут… а ты тоже, нашёл, кому в долг давать!»
«Господа! Его Императорское Величество, Михаил Александрович!»
Бросив жевать и вытянув руки по швам, журналюги, под звуки Государственного Гимна, встретили вступившего в залу Монарха…
«Господа, я буду краток! Война – есть несчастие народное… не мы эту войну начали! На нашу Родину – напали… сейчас, в эту минуту, русские солдаты и матросы, офицеры и генералы – может быть, отдают свою жизнь за Отечество…
Но кто расскажет об их подвиге? Вот, у меня в руках свежий номер газеты „Русь“… имя‑то Святое!
И что же пишет эта газета с таким именем – о войне?
„Военное время всегда вызывало случаи острого умопомешательства. Если бы кто‑нибудь вздумал теперь сделать перепись психически больным, мнящими себя и адмиралами и всякими героями Дальнего Востока, то в одном Петербурге получились бы любопытные данные: в четырех больницах для умопомешанных находятся не только „Того“, „Куроки“ „Гаяши“ и другие, но есть и „подводные лодки“, „брандер“, и „мина Уайтхеда“. Последние пациенты являются самыми беспокойными.“
Смешно, да?»

И ЭТО ВСЁ.

О том, что сейчас в Корее, на реке Ялу – идут тяжелейшие, кровавые бои, что русские моряки, не жалея себя, насмерть бьются с превосходящими силами японского флота – читатель никогда не узнает.
Более того.
Военный корреспондент «Berliner Tageblatt» сообщает в своем письме из Харбина о следующем возмутительном поступке одного из русских корреспондентов в Порт‑Артуре.
Пользуясь гостеприимством и предупредительностью порт‑артурских властей, предоставивших корреспондентам всю возможную свободу, предатель тайно сфотографировал порт‑артурские укрепления и затем уехал в Шанхай, откуда передал фотографии в Японию. «Такие недостойные поступки, – говорит Гедке, – вполне оправдывают осторожность, с которою русские стали относиться к журналистам.»
Максимов молча, так – что ногти впились в ладонь – сжал кулаки… а Краснов почему‑то как‑то очень нехорошо посмотрел на вмиг побелевшего, как мел, Симановича…
«Господа, каждый должен исполнять свой долг… Нет, не так. Каждый – обязан исполнять свой долг. И я – не прошу вас. Я ТРЕБУЮ.
Пишите. Пишите правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды… Я сам теперь буду вашим цензором.
А для сведения тех, кто забудет о том – что он русский… поверьте. Я найду способ ему об этом напомнить.
Повешу как собаку. Без всяких судов и аппеляций. И не думайте, что удастся кому‑то отсидеться за границей, под крылышком у наших врагов. Достанем и там.»
Старейшина литературного цеха, робко прокашлявшись, спросил «А о чём нам писать?»
«Как о чём? Вот, мне сегодня поступило прошение… от учителя начальной школы, девицы Ольги Тониной. Просит дозволить ей поступление в Школу прапорщиков по Адмиралтейству… конечно, дозволю! Сама сбежит через неделю. Но, господа – каков патриотический порыв? Вот вам – тема…»
Разговор стал перетекать в конструктивное русло…

… Вице – Адмирал, начальник Главного Морского Штаба Зиновий Петрович Рожественский был счастлив… здесь и сейчас.
Было тихо, только со сливного бачка («Надо вставить фитиля вестовому!») уютно, почти неслышно капала – кап, кап… на метлахские плитки пола невская водичка…
В крохотном нужном чуланчике было по‑домашнему спокойно. Пахло ёлочкой, деревянное сиденье, согретое ягодицами, было таким прочным, надёжным и устойчивым…
Мир и покой царили в душе адмирала.
Ретирада! Единственное место, где он мог укрыться от житейских и служебных бурь…
А бури вокруг бушевали нешуточные… спешно достраиваемые на верфях броненосцы «бородинской» серии надо как можно скорее оснастить… чем? да всем! Чего‑чего только на них не было… практически не было ничего!
Была у Зиновий Петровича задумка – взять часть экипажей с Чёрного моря… но теперь, с этой босфорской авантюрой, навязанной ему Государем… да Господи!
Только с англичанами нам и осталось ещё сцепиться… куда ведь нам с добром!
Нам бы хоть с япошками умудрил Господь разобраться… и то был бы хлеб.
Впрочем, на всё воля Его…
Если Царь прикажет – он, Зиновий Петрович, сам поведёт в бой Эскадру! Против кого угодно! И будет драться.
С англичанами, с французами, да хоть с готтентотами!
И, если не дарует Господь одоления неприятеля – останется на мостике до последнего, в шлюпку не побежит… И так этот… Макаркин… небось, подсмеивается над ним, за глаза называя «Наш герой с „Весты“»!
Нет, нового позора Рожественский не допустит…
Тьфу, чёрт!
Прости, Господи… ведь хотел посидеть в тишине и покое, как человек… а опять вспылил нехотя…
Ладно, надо успокоиться…
Так, здесь почитать ничего нет?
Под дверь ретирады, в узкую щёлочку, шелестя, заполз лист писчей бумаги…
Недоумевающий Рожественский нагнулся, поднял его – что такое?
«Прошение. От домашнего учителя, выпускницы Педагогических курсов при С.‑Петербургских женских гимназиях, девицы Щетининой, Анны Ивановны.
Согласно Высочайшего Указа… статья в „Русском Инвалиде“… великий почин… девица Тонина… прошу… Школа прапорщиков…»
Взревев, как разбуженный посреди зимы медведь, Рожественский с яростным воплем:«Сударыня! Это же бесчеловечно!! Да оставьте же Вы меня хоть на минуту в поко…» вскочил – и рванулся вперёд…
Но – запутался в приспущенных ниже колен брюках, поскользнулся на чуть влажноватой плитке и с размаху – буммс – врезался высоким, лысеющим лбом в дощатую дверь…
Задвижка не выдержала – и вылетела «с мясом»…
Дверь с грохотом, чуть не слетев с петель, распахнулась, и Зиновий Петрович просто выпал к очаровательным ножкам девицы Щетининой, восемнадцати лет…
Отвернув зардевшее лицо от созерцания белеющих вице‑адмиральских ягодиц, Анна Ивановна твёрдо, тем не менее, заявила несчастному страдальцу безжалостным, звонким детским голоском:«Не отстану! Пока не удовлетворите. Я сказала. Так и будет.»

… Александр Янович нерешительно остановился, и посмотрел в зеркало… Из серебристой глубины на него взглянули чуть выпученные, водянистые, растерянно‑испуганные, слегка туповатые глаза истинного прибалта…
Александр Янович не понимал… он, в общем, ничего не понимал!
Команда его «Лены» при виде Александра Яновича послушно вытягивалась во фрунт – но отчего ему казалось, что за спиной его подчинённые корчат смешные рожи?
Ведь должно же быть объяснение тому, что, когда он поднимается на мостик и, гордо поднеся к глазам тяжёлый бинокль, оглядывает панораму рейда – вахтенный офицер, кем бы он ни был, загадочно фыркая, отворачивается?
А вчера Берлинскому показалось, что вестовой матрос, подавая ему суп, тайком плюнул в тарелку…
Нет, это в конце концов невыносимо! Он – командир, у него и приказ соответствующий есть… он покажет, кто здесь хозяин!
«Вестовой! Э‑э‑э… чтобы такое приказать… да! Боцмана ко мне. Бегом!!»
… Старый боцман, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к бокам большие, как лопаты, натруженные мозолистые ладони, преданно ел начальство глазами…
«Боцман… э‑э‑э… у нас там как, всё ‑эээ… благополучно?»
«Точно так, Вашвысскородь!»
«Да. Я тебе сразу говорю – я не потерплю… да. Разгильдяйство, беспорядок… да.
Не потерплю… и вот что? Я тут на катере плыл…»
«Шли, Вашвысскородь?»
«Что‑ооо?»
«Так что на катере идут, Вашвысскородь…»
«Поговори у меня! Я вам дам… вы у меня все… умные какие.
Да. А борт, у тебя, боцман, облезлый…
Так что ты там, это…»
«Что прикажите, Вашвысскородь!»
«Ты это там – выкраси эту п о е б е н ь, понял!»
«Так точнА, Вашвысскородь, выкрасить п о е б е н ь! А чем прикажете покрасить?»
Александр Янович задумался… чем красят корабли, он знал как‑то… неточно.
«Может… суриком?» – спросил он, неуверенно глядя на боцмана. И откуда на язык Берлинскому упал этот пресловутый сурик?
«Есть, выкрасить суриком!» – глаза боцмана радостно, предвкушающе, заблестели.
«Ну, иди…»
Вот скот… стоит приласкать этих грязных русских – и сами будут руки лизать… научиться бы только говорить на их собачьем языке…
… Через два часа весь Владивосток высыпал на набережную… На борту «Лены», обращённому к городу, огромными буквами от ватерлинии до фальшборта, кроваво‑красным по чёрному, было накрашено П О Е Б Е Н Ь

…«Антон Иванович, и всё‑таки я не пойму… зачем?» – в голосе Михаила Ивановича Драгомирова, совсем ещё недавно – командующего Киевским военным округом, генерал‑губернатора Киевского, Подольского и Волынского, а теперь – просто – члена Государственного Совета, а ровно почетного члена Московского и Киевского университетов, почетного вице‑президента конференции Академии Генерального Штаба, почетного члена Михайловской артиллерийской академии, «никчёмного, всеми забытого старика» – как с некоторым кокетством он сам себя ныне рекомендовал – звучало неподдельное изумление.
Подполковник Деникин, старший адъютант штаба Второго кавалерийского корпуса, крепкий, бритоголовый офицер, в цветущем возрасте распятого Христа, по – кавалерийски загребая носками блестящих, как зеркало сапог, молча шёл, дисциплинированно держась слева и чуть сзади высокого, сухопарого старца в черкеске с гызырями, поверх которой была накинута лохматая бурка, по скользкой дорожке, огибающей Владимирскую горку…
«Дорогой мой… поверьте мне, выжившему из ума старику… Ничего, кроме позора – из всей этой истории не выйдет…
Назначили Главнокомандующего!
Ну, хорошо! Куропаткин есть. А где Скобелев?»
«Да разве же Куропаткин плох?»
Драгомиров фыркнул:«Человек безупречной храбрости, блестяще образованный, отличный штабист и толковый администратор, Алексей Николаевич обладает всеми потребными полководцу качествами!
За исключением всего лишь одного – полководческого таланта.»
«М‑да… неужели всё так плохо?»
«Да как Вам сказать, молодой человек… Мишель… я покойного Скобелева имею в виду… был, прости меня Господи – фанфарон, балаболка, никогда он не задумывался о том, что будет потом – просто брал, и делал… вот потому его и… да.
Но у него была Божья Искра! Он Видел поле боя и Чувствовал момент! И он прекрасно знал, глубоко понимал и потому мог повести за собой Русского Солдата!
Понимаете, этому научиться ну никак нельзя – это либо есть, либо этого нет…
У Куропаткина – нет.»
«Так что же с нами будет?»
«А вот что. Куропаткин – не проиграет ни одного сражения, да что там сражения – ни одного мало‑мальски серьезного „дела“, всегда предпочитая дерзости „разумную осторожность“, а наступательному порыву – стояние в обороне, а то и вовсе… „отход на заранее подготовленные позиции“.
В результате – проиграет войну. Dixi!»
«А Вы кому‑нибудь об этом…»
«Кому? Государю? Который меня… МЕНЯ… в богадельню… старик‑с! Выживший из ума… пулемёты Драгомирову не нравятся! Да Драгомиров никогда не выступал против пулемётов!
Кто только эти гадости про меня распускает… сволочи.
А потом… Это ведь Я Полевой Устав разработал, это Я составил „Опыт руководства для подготовки частей к бою“ (и эта работа выдержала несколько изданий!) и написал „Солдатскую памятку“ (издавалась двадцать шесть раз).
Что же – скажет мне Государь, ты – старый хрен, всю жизнь Армию к войне готовил – а как до Дела – вопишь – всё пропало, туши свет! Да ведь Устав надо было так составлять, чтоб действуя по нему, любая обезьяна могла научиться побеждать…
Да как объяснишь… Куропаткин – не обезьяна! Он – умён!
Да только от его ума – будет Русской Армии большое горе…
Как там в тех проклятых стихах:
От вод малайских до Алтая
Вожди с восточных островов
У стен поникшего Китая
Собрали тьмы своих полков.
О Русь! забудь былую славу:
Орел двуглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен…»
«Это кто же такое написал?»
«Соловьёв, историк… аж в 1894 году… пророк… мать его за ногу!»
«Вот ведь что любопытно, Ваше Превосходительство… отчего все творения господ рафинированных интеллигентов носят в отношении будущего России характер – апокалиптический?
Почему никто не напишет – про крест над Святой Софией или про русскую Галицию с Транссильванией?»
«Вот Вы бы и написали… Вы ведь ещё семь лет назад в „Разведчике“ дебютировали?»
«Да как‑то… неловко! Не поймут.»
«Вот и я про то же… Написал я как‑то разбор романа „Война и мир“ с военной точки зрения и нашел в романе много несуразностей в трактовке событий вооруженной борьбы. Сделал об этом произведении такой вывод: военные специалисты не найдут в романе ничего, „кроме того, что военного искусства нет, что подвезти вовремя провиант и велеть идти тому направо, тому налево – дело не хитрое и что быть главнокомандующим можно ничего не зная и ничему не учившись“.
Как за то меня наши прогрессисты полоскали… До сю приятно вспомнить!
Но Вы не ответили на мой вопрос – зачем Вам Маньджурия?»
«Ох, Михаил Иванович… я и сам ранее сомневался. Но теперь – после Ваших весьма убедительных слов – в которых так много правды… у меня один выход. Надо ехать! И если – предстоит нам испить сию чашу… Я обязан быть с Русским Солдатом.
А поражение… мёртвые же сраму не имут.»
Драгомиров помолчал…«Завидую Вам, молодой человек… эх, если бы я только мог…»
«А что же Вам мешает?»
«Как что? Ну, вот я приеду… и что мне Куропаткин скажет? Зачем, мол, приехал? Интриговать? Вот стыдоба‑то.»
«А зачем Вам в штаб? Я вот – к пограничникам собираюсь определиться…»
«Как Вы сказали? А что… ОКПС в состав Армии не входит… а не буду я ли там в обузу?»
«Да Вы только представьте, КАК это прозвучит – САМ Драгомиров с нами! Солдатушки Вас знают, верят Вам!»
«Эх, эх… да смогу ли… возраст…»
«Ваше Превосходительство, Михаил Иванович! Простите меня Христа ради, но Вы через год, может, от обычной хвори подохнете… Охота Вам отходить – среди бабок‑нянек, как Обломову какому‑нибудь… Не лучше ли в бою, на лихом коне, а?»
Старый генерал гордо выпрямился.
«А вот те шиш, Деникин! Через год, говоришь, от геморроя? Да ебал я свой возраст! В рот и уши ебал! Еду.
Волонтёром еду! Небось Ранненкампф примет. А не примет… Лучше бы принял, не доводил до греха!»
И герой Систова и Шипки громко, от всей своей молодецкой души – захохотал…
… Храм же православный устроен так.
Алтарь отделяет от остального храма иконостас. Правда, некоторая часть алтаря находится перед иконостасом.
Ее называют солеей (по гречески «возвышение посреди храма»), а ее середину солеи – амвоном (от слова «восхожу»).
С амвона священник произносит самые значительные слова при совершении службы. Амвон – символически очень значим. Это и гора, с которой проповедовал Христос; и вифлеемская пещера, где он родился; и камень, с которого ангел возвестил женам о вознесении Христа.
Сейчас с этого святого места отец Иоанн Кронштадский негромким, неторопливым голосом, доверительно рассказывал:
«Участник обороны Севастополя Кислинский рассказывал после войны „Серафимову служке“ Мотовилову: „Как‑то раз я был у светлейшего князя Александра Сергеевича Меншикова. Матросы прямо называли его „Изменщиков“, а люди осведомленные прямо утверждали, что он „вольтерьянец и старый масон“.
И мы с ним засели играть в шахматы. Вдруг входит адъютант и докладывает, что явился гонец от архиепископа Херсонского Иннокентия и хочет видеть главнокомандующего. Не отрываясь от игры, светлейший сказал:
‑ Спросите у него, что ему нужно?
‑ Гонец сказал, что ему нужно лично видеть вашу светлость!
‑ Ну, зовите!
Пришел гонец.
‑ Что тебе нужно? – говорит главнокомандующий.
Владыка прислал меня доложить вашей светлости, что он прибыл к Севастополю с чудотворной иконой Касперовской Божией Матери и велел просить встретить ее как подобает, у врат севастопольских.Владыка велел сказать: се Царица Небесная грядет спасти Севастополь.
‑ Что, что? Как ты сказал? Повтори!
‑ Се Царица Небесная грядет спасти Севастополь!
А! Так передай архиепископу, что он напрасно беспокоил Царицу Небесную – мы и без Нее обойдемся!“
Вот так вот… Печальные итоги Крымской войны известны – впервые за почти полтора столетия Россия потерпела военное поражение.
Не откровение ли это для внимательного?
Не знаменует ли событие это, что Русь Святая уже недостойна именоваться этим именем, что благодать и сила Честнаго Креста Господня отступает от тех, кто поставлен быть вождями русского народа, кто, принося клятву быть верным Вере и Царскому Престолу, первородство свое и верность продает за чечевичную похлебку низменного тщеславия и самолюбия?
Но, благодарение Богу, тайники души простого народа еще не затронуты, или мало затронуты злом неверия и вольнодумства его руководителей – в этом временное спасение земли русской, яко хранительницы чистой Христовой веры. Коснется этих тайников дух князя века сего, тогда чего ждать? Не грозного ли и Страшного Суда Господня?
Припомним двенадцатый год. Зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее.
Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему.
Сейчас вновь готовы грозить нам оружием англичане… не у них ли попугайским манером перенимают учёные господа идейки о дэмократии и народоправстве?
Да на Святой Руси возможно одно – Вера Православная, Власть – Самодержавная…
Помолимся же за вразумление заблудших… а для тех, кто коснеет в грехе отрицания Святости Отечества – да поднимем на них дубину народного гнева!»

«С началом войны прорваться сквозь японскую блокаду практически невозможно.»
«Практически, значит… невозможно? Как интересно… Господа! Вы что‑то путаете.
„Манджур“ – прорвался…
„Сивуч“ – прорвался…
„Херсон“ – прорвался…
Да японский частый бредень состоит из одних сплошных дыр!»
Мичман Павел Оттович Шишко обвёл глазами группу молодых офицеров…
Бедный адмирал Скрыдлов… Он не предполагал, что в его штабе, прямо, можно сказать – за адмиральской пазухой – пригрелись заговорщики. Причём, судя по всему – в добавок опасные сумасшедшие.
«А зачем вообще прорывать блокаду? Железнодорожное сообщение с Артуром, слава Богу, пока бесперебойно…»
«Вот! Правильное слово – ПОКА… вся Маньджурия и весь Артур висят на единой тонкой ниточке – однопутной колее Забайкальской и Китайской Восточных дорог… да ещё разорванных Байкалом!
И обратите внимание – станция Дашицяо лежит в опасной близости от реки Ялу, на которой удастся ли остановить японцев – один Бог весть…
Это если японцы ещё не высадят десанта на Квантун – где‑нибудь вот тут… да хоть бы у Бидзыво… да это я так, наугад карандашом в карту ткнул.
И сейчас‑то… шесть пар поездов в сутки!
Много это или мало? Считайте сами. Поезд тянет паровоз Ов – овечка, то есть… Грузоподъёмность НТВ – нормального товарного вагона – установлена в 12.5 тонн… однако, в связи с тем, что строение пути мало надёжно, двухосный вагон нагружают не более чем десятью…
Итого в одном составе – максимум сто восемьдесят тонн…
А за сутки – сколько? Умножить на шесть?
Отнюдь.
Прежде всего – это грузы, без которых не может работать сама дорога. Это – топливо, главным образом уголь.
Во ‑вторых, пассажирские поезда – две пары в сутки.
В результате – за сутки ЮМЖД может доставить из Харбина в Артур максимум девяносто тонн. Девяносто!
Для примера – любой пароходишко этих тонн свободно возьмёт на борт не менее двух тысяч…»
«Вы, коллега, говорите о пароходишке… э‑э‑э, я полагаю, теоретически?»
«Отнюдь… вот он, за окном, на нас смотрит…»
… На молодых (очень молодых! Старшему из них было всего лишь двадцать два года) людей «смотрел» пароход TUNGUS, построенный в «мастерской мира» Англии, на верфи Sunderland SB Co South Dock, строительный номер корпуса – 217, спущенный на воду третьего марта 1903, и в том же месяце сданный хозяину: D/S Tungus Rederi (Wilhelm Wilhelmsen).
Было это вполне заурядное, одновинтовое грузовое судно, способное переместить все погруженные 1753 брутто‑тонн с экономичной скоростью 10.5 узла…
Вся прелесть заключалась в том, что герр Вильхельм Вильхельмович был типичным «зитц – председателем».
На самом деле принадлежал пароход, гордо рассекавший волны Японского моря под норвежским флагом, хорошо известной в узких кругах компании «Кунст унд Альбертс», и таскал он на своём борту контрабандные грузы из Гон – Конга во Владивосток…
Какие, например?
Ну, вот англичанами было категорически запрещено поставлять в Россию химическую посуду – из специального жаро‑кислото – стойкого стекла…
Зачем на родине Менделеева, скажите – специальная посуда? Все эти колбы, реторты… им, грязным русским, только дай волю – возьмут и динамит какой‑нибудь изобретут. Недаром младший Нобель – российский подданный…
В Россию – запрещено. А в Гон – Конг – нет… а кто запретит гонконгской фирме поставлять в Россию – консервированный воздух?
Да – воздух, в специальных колбах, ретортах – плотно закупоренных притёртыми стеклянными же пробками…
Нет, господа! Что‑то мне говорит, что среди предков уважаемых русско‑немецких купцов затесался таки хоть один… ну, Вы уже поняли!
Потому как немецкому законопослушному уму такое просто не выдумать…
Ну, а также возил «Тунгус» и другие приятные мелочи – каучук, медь, ртуть (причём, что интересно, ртуть была приобретена в качестве судовой принадлежности – балласта! – после чего проблема с термометрами и капсюлями‑детонаторами была на ближайшие пару лет в России кардинально решена), цинк, экспорт коих тоже мало приветствовался… проблем со сбытом не было, российская казна закупала всё и сразу. Так что покупка судна в течении года уже окупилась многократно.
Но… пароход уже примелькался. Увы, англичане, при всей их продажности, вовсе не были слепоглухонемыми…
«Карл, Господь свидетель – надо прикрывать лавочку… или лайми сами судно конфискуют, или – скорее всего – просто наведут япошат…»
«Боже, покарай Англию! Кому мешал наш мирный бизнес? Хорошо, Фридрих… я обдумаю. А пока – пойду проведаю наших парнишек…»
«Парнишки» у Кунста и Альбертса жалования не получали!
Там была очень интересная система оплаты. На приказчика выписывалась кредитная книжка. Ему говорили: «Вот тебе даётся кредиту тридцать тысяч на десять лет. Эти кредитные деньги ты можешь использовать на то, чтобы построить дом, изучить ещё один иностранный язык, съездить во Францию. Этот кредит в течение десяти лет фирма тебе погашает». За десять лет тридцать тысяч кредита оборачивались для фирмы в сорок пять тысяч прибыли.
Почему? В немецкий универмаг шли люди на целый день с утра до вечера, даже в воскресенье, выйдя из церкви. Организация торговли была поставлена на высочайшем уровне.
К приказчику фирмы, работающему в дамском отделе, предъявлялись следующие требования: свободное знание французского языка, владение всеми последними веяниями моды, скажем, за последние пять‑семь лет, умение на глаз определять размеры шляпы, обуви, корсажа, иметь приятный внешний вид, желательно не курить, чтобы не отвращать даму запахом.
И, при всём при этом, каждые два года его отправляли на стажировку. Куда? В Париж!
Немцы уловили одну идею. Они заметили, что китайцы поют, когда продают свой товар. Просто так принято на Востоке.
Да, Альбертс заставил своих приказчиков изучить основы классического пения
В фирме был даже свой гимн. Кстати, харбинцы до сих пор помнят знаменитый хор немецких приказчиков, который существовал чуть ли не до середины пятидесятых годов.
Пушкинский театр – это здание бывшего клуба приказчиков города Владивостока, половина из которых немецкие.
При этом, и немцы, и их последователи Бабинцев, Касьянов совершенно не обращали внимания на такие мелочи как гражданство, вероисповедание, национальность. Только деловые качества и умение совершенствоваться. Поэтому у них там были и китайцы, и японцы, и корейцы, и немцы, и евреи.
Создавая эту империю, Кунст задал планку предпринимательскому качеству на Дальнем Востоке. Она была гораздо более высокой, чем во всей остальной Сибири. За счёт чего это произошло? За счёт того, что на конкурентной площадке было множество технологий.
Альбертс и его последователи смогли уловить то, что называется стержнем, на чём это может быть удержано, и поняли, что нужно продавать не товар, а услугу по его продаже.
И, что важно… Немцы, они были более лояльны к тому, что здесь уже сложилось. Они не пытались лезть со своим уставом в чужой монастырь. У тогдашней протестантской лютеранской церкви, которую исповедовали немцы, как и у классического иудаизма не было понятия миссионерской деятельности. Они не вербовали в свою веру. Это было против их понятий.
Однако же – когда пляшешь вокруг костра – поневоле согреешься… мало‑помалу сначала хозяева, а потом и их парнишки перешли в русское подданство, крестились в православие и научились пить водку… не обязательно в такой последовательности…
Прожив столько лет в России – они полюбили её! И стали в некотором плане более русскими, чем господа Милюков, Керенский или Радомысльский Овсей‑Гершен Аронович…
«Что тут происходит?» – Фридрих Альбертс удивлённо вскинул кустистые брови…
Его «парнишки» с восторженными лицами внимали стоящему на стуле молодому русскому офицеру с погонами мичмана…
… Скрипя сапогами по гравию, председатель Морского Технического Комитета адмирал Диков прошёлся вдоль специально построенной Металлическим заводом шестнадцати‑осной железнодорожной платформы, на которой, заботливо укрытый брезентом от чужих глаз, уютно устроился миноносец номер сто тринадцать… правда, в заказе на строительство, выданный Балтийскому заводу, он именовался миноносец номер сто пятьдесят… а посвящённые, свои – звали этот корабль просто – «Дельфин».
Рядом с ним, одетый в промасленный, измазанный тавотом и газойлем полушубок, как мателот за флагманом, следовал командир корабля – капитан второго ранга Беклемишев.
«Зря» – сказал старый, семидесятитрёхлетний – полвека на палубе – адмирал.
«Что зря, Ваше Превосходительство?» – спросил капитан.
«Зря я Алексеева послушался… да если бы не Макаров! Ну, на что твой „Дельфин“ в Дальнем? Опытовое ведь судно! Эксперимент! Как его в бой пускать? А здесь, на Балтике – мы бы хоть личный состав обучали для ново – строящихся подводных миноносцев – „Касатки“ и „Акулы“…»
«Вот так так! Зря, я, что ли, выходит, свои девятнадцать тысяч пятьсот рублей наградных получил?»
«Да ты не кипятись, сынок… я специально дал указание, чтобы и тебе, и всей твоей команде назначить денежное содержание вне всяких штатов – потому что всё равно, вы или утонете, или задохнётесь… не в деньгах дело.
Успели бы вы хоть одну мину по неприятелю пустить, вот что… ведь не боеспособен сейчас твой подводный миноносец, согласен?
А ведь жалко будет, если погибнете без малейшей пользы!
И то еще плохо – что у нас „Дельфин“ один ‑единственный… один?
Почему один?»
Диков подошёл к борту корабля, похлопал по брезенту:«Так. Маскировку снять! Немедля! И везти совершенно открыто!
А как доедете до Первопрестольной… там дорога есть, Окружная.
Ночью перекрасите тактический номер и напишите новое название на рубке – объедете Москву – и снова с Николаевской дороги на Северную!
А на другой день – снова… разика три‑четыре покатаетесь. Смекнул?
А я пока наших союзничков, французских военно‑морских атташе, сориентирую… пусть полюбуются!»
И адмирал Диков по‑доброму захихикал… в жизни так мало радостей!
…«Таким образом, можно считать установленным, что с Балтийского на Дальневосточный Театр „руски“ перебрасывают дивизион субмарин в составе:
1. „Delphin“ – dolphin ‑флагман,
2. „Акuila“ – shark
3. „Kossatka“ – orcus
4. „IFF rot ich ebat“ – To receive the perverted pleasure.
Обращает на себя внимание, что „русски“ пытались (безуспешно) провести акцию дезинформации.
Наш агент „Доцент“ сообщил, что на самом деле субмарина была одна, а „русски“ только перекрашивали название.
Однако, по сообщению другого нашего агента, „Зимогора“, проживающего на даче в Сокольническом Парке, специальные платформы для перевозки сверхтяжёлых грузов следовали через дачную платформу „Москва‑III“ только в одном направлении, с Запада на Восток, и назад не возвращались…
По мнению нашего военно‑морского атташе лейтенанта Кроми, положение японцев, приближающихся к Дальнему, будет отныне походить на то, как если бы человек с завязанными глазами входил в комнату, полную ядовитых змей…». Из донесения агента Его Величества Джеймса Бонда.
… На столе Его Императорского Величества лежала целая стопа книг:«Унтер‑офицерский вопрос в главных европейских армиях», «Заметки по военной администрации», «Мобилизация войск», «Учебные записки по военной администрации», «Полевое управление нашей армии», «Комплектование и устройство вооруженной силы»…
Изданные в разное время и в разных городах Империи – их объединяло одно. Автор у всех этих книг был один – Александр Федорович Редигер, до недавнего времени – помощник начальника Канцелярии, а теперь – начальник Канцелярии Военного Министерства.
Михаил с сомнением посмотрел на стопку книжек и покачал головой… учёный, преподаватель, методичный и пунктуальный…
А что сейчас нужно нашей Армии?
Знал ли вообще Армию монарх?
Гвардию – да, наверное… Гвардия – это свои! Кузены, племянники, друзья детства…
Гвардейца Вронского изобразил Толстой в «Анне Карениной» – злой карикатуре… однако же некоторые черты подметил точно!
Строй, манеж, балы, театр… женщины… летние лагеря – где скачки, манёвры, опять балы и опять женщины…«А потом приехал поручик и всё опошлил…»
Быть может – нам для наведения порядка и нужен – канцелярист?
В кабинет, сопровождаемый флигель‑адъютантом, вошёл невысокий, в докторских круглых очках в тонкой металлической оправе, генерал‑майор…
«Здравствуйте, Александр Федорович – нет, нет, давайте уж без чинов, мы с Вами не на плацу в славнопамятном Красном Селе…
Скажите… что больше всего нужно нашей Армии, и именно сейчас?»
Редигер задумался…
Михаил усмехнулся:«Только не говорите, что денег… Знаете, с какой просьбой обратился ко мне Куропаткин, когда уезжал на Дальний Восток? Он не просил у меня войск, не просил пушек… и пулемётов не просил!
Он Верноподданейше просил увеличить ему оклад денежного содержания – потому что месячный оклад, установленный Николаю Николаевичу, нашему Главнокомандующему на Балканах в прошлую войну, в три тысячи триста рублей в месяц, показался не удовлетворительным!
Требовал Куропаткин у меня пятнадцать тысяч рублей в месяц и сто тысяч рублей на подъём… торговались с ним битый час, пока не согласился на двенадцать тысяч в месяц и сорок – на подъём…»
Редигер вспыхнул нездоровым румянцем, как будто его отхлестали по щекам…
«Ну, ну… я не в обиду Вам… так что?»
Откашлявшись, генерал майор начал:
«Докладываю.
В первую голову необходимо создать Санитарное Управление, подчинив его генералу армии…»
«А как же Красный Крест?»
«Красный Крест должен быть подчинён Санупру и входить в него как неотъемлемая часть…
В структуру Санупра предлагаю включить вертикально‑организованную структуру военно‑полевых эвакуационных и лечебных заведений: военные и морские госпитали, санитарные батальоны, санитарные роты и перевязочные пункты вплоть до каждого батальона, санитарный транспорт – гужевые колонны, санитарные поезда, санитарные пароходы, как морские, так и речные, противо‑эпидемиологические отряды и специальные инфекционные госпитали, а также лаборатории и учебные заведения – от Военно‑Хирургической Академии до курсов санитаров…
Такую же структуру предлагаю создать для Ветеринарной Службы…»
Михаил был удивлён:«Но почему Вы начали именно с этого?»
Редигер чуть дрогнул уголком рта – намекая на улыбку:«Один из русских Царей сказал – были бы пушкари! А пушки – нальём…»
«М‑да… не того я ожидал от Вас… значит, Вы цените русского солдата?»
«Извините, Ваше Императорское Величество… да, ценю.»
«За что же извинять… Кто станет новым Военным Министром?»
«Полагаю, Лобко?»
«А вот и нет. Вы!»
«Я?!! Я не могу!»
«Отчего же?»
«Да я же… генерал‑майор! Всего лишь!»
«Вот ужас‑то… а я вот полковника Игнатьева Министром Иностранных дел назначил…
Так, без паники! Слушай мою команду! Военное Министерство – принять!»
«Есть принять…»
«Не слышу буйной радости.»
«Есть! Принять! Военное! Министерство!»
«Вот так и отвечать… Александр Федорович, ныне же ночью, после полуночи – жду Вас у себя – с докладом, что и как будем менять… будем‑будем! А пока – свободны… Флигель!
Позови‑ка мне, братец, губернатора Столыпина – а то он уже всю приёмную из угла в угол исходил!»
… Эх, Куропаткин, Куропаткин… Редигер сокрушённо покачал головой.
Личные чувства его к Куропаткину крайне смешанные… он был ему лично искренне благодарен за всегда ровное и вежливое отношение, благодаря чему Редигер всегда входил в кабинет Министра спокойно, уверенный, что не услышит от него кислого слова.
Лично Куропаткину Редигер был обязан, что стал вообще известен Государю и поэтому попал в министры.
Именно в его доме Александр Федорович провел много приятных вечеров, особенно ценных вследствие почти полного отсутствия столичных знакомств.
Но… вспоминая Куропаткина как милого человека, с симпатией и живейшей благодарностью, Редигер считал его крайне вредным на каком‑либо самостоятельном ответственном посту!
Добрый по природе, Куропаткин желал быть любимым и прославляемым, а потому относился к подчиненным снисходительно и даже никуда не годных не увольнял от службы, а устраивал на разные синекуры.
Друзья и товарищи молодости ему были слишком дороги, и впоследствии он готов был смотреть сквозь пальцы даже на самые грязные их делишки.
Не очень разборчивый в денежных делах, он готов был сам пользоваться и давать пользоваться другим разными пособиями, например, в виде двойных «прогонов», по устарелому закону (ехали на поезде, а получали как при езде на лошадях), и не постеснялся тратить огромные казенные деньги на покупку, роскошную обстановку и содержание дома для Военного Министра.
Попав по должности в «высшие сферы», он старался быть там всем приятным, и много суеты в Министерстве бывало из‑за спешного составления справки, понадобившейся кому‑либо из Великих Князей.
Куропаткин часто заваливал своих подчиненных работами, которые потом оказывались ненужными, так как заданы они были под впечатлением его самой новой идеи, недостаточно продуманной.
Обладая большой самоуверенностью, он почти не слушал докладов, а говорил сам, поучая докладчика…
Однажды Редигер был свидетелем, когда Куропаткин вырвал в коридоре Министерства швабру из рук швейцара – демонстрируя тому, как, с его точки зрения, надо мыть полы.
Проклятое, навязчивое желание быть Министром! Именно из‑за этого, желая заслужить признательность Витте, который скопидомски дрожал над каждой копейкой, Куропаткин согласился принять на новое пятилетие заведомо недостаточный, предельный военный бюджет!
Этим он принял на себя тяжелую ответственность за дальнейшую боевую неготовность войск, а не приняв решительных мер к улучшению командного состава – обрек Армию на поражение.
Надежд Редигера, возлагавшихся на него при назначении Военным Министром, в мирное время, Куропаткин не оправдал.
Тем менее он был пригоден в роли Главнокомандующего во время войны!

…«Тр‑р‑ре‑е‑ень!» – поставленный в жестяной тазик для бритья (чтобы громче звонил) – будильник издал особенно мерзкий звук…
Михаил Александрович, Божиею поспешествующею милостию, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя страны Повелитель, и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и Армянския области, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель, Государь Туркестанский, Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг‑Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая… глухо застонал, перевернулся на другой бок и повыше натянул на голову полу своей старой конно‑артиллерийской шинели…
Обнажились голые пятки, которые монарх потирал друг о друга, пытаясь согреться…
Будильник меж тем верещал как резанный.
Тяжело вздохнув, Михаил оторвал тяжёлую голову от маленькой «думочки», спустил босые ноги на ледяной пол, и – зевнув так, что скулы затрещали, сел, отбросивши в сторону шинель, на кожаном диване, где он коротал уже которую ночь…
За окном глубоко синела чуть разбавленная рассветом темнота… на письменном столе, под сливочным светом настольной лампы, ждали своей очереди непрочитанные бумаги.
Тело ломило, и глухо ныла раненное предплечье…
Михаил вырос в атмосфере роскошного императорского двора, но – в строгой, почти спартанской обстановке.
Воспитывался отцом, Александром Миротворцем, «без слабостей и сантиментов».
Для Наследника, которым он стал после нелепой, трагической гибели Ники, Государем был установлен жесткий распорядок дня, с обязательными каждодневными уроками, посещением служб в церкви, визитами к сиятельным родственникам, обязательным участием во многих официальных церемониях. Спал Михаил на простой солдатской койке с жесткими подушками. По утрам ежеден принимал холодные ванны, завтракал овсяной кашей, часто оставаясь голодным… Спасибо за это его воспитателю Джонсону!
А вы думали, что англофобию Михаилу ветром надуло?
Короче, драли Михаила – для блага Отечества – как сидорову козу…
И даже женили… из государственных видов исходя…
Привезли в Питер немецкую принцессу, издалека ему показали… дура‑дурой.
Всё маменька, вдовствующая Императрица, дай ей Господь долгих лет и крепкого здоровья…
Михаил с содроганием вспомнил, как первый раз остался наедине со своей молодой супругой… сидит, ресницами белесыми хлопает… ничего не понимает!
Одно хорошо – в дела государственные вовсе не лезет. И рожает – на радость Августейшей маменьке – каждый год, да всё здоровеньких, розовеньких, как поросятки, упитанных таких немчиков… так что с престолонаследием никаких проблем.
Вот и ныне опять на сносях. Может, для разнообразия – хоть теперь дочку принесёт? Куда там. Из чистой немецкой вредности – обязательно царевича родит…
Эхе‑хе… Потянувшись до скрипа в суставах, Михаил встал и подошёл к столу… проклятая разница во времени!
Не могла война в Европе начаться…«О Господи, о чём это я? Ещё накаркаю… !» ‑сплюнув три раза через левое плечо, перекрестился Михаил и присел к столу…
В дверь кабинета осторожно поскреблись…
Император сделал значительное лицо: «Войдите!»
Осторожно неся себя, в дверь вплыла Государыня…
«Микаэль Алексантровитч, Ви ест опиять не ложиться баиньки? Зер шлехт! Ви обиязан беретч сибя для Руски наротт и для мениа…»
«Слушай, Коко, не начинай, а?!» – взмолился её Царственный супруг.
«Путу! Путу начинайт! Ви есть меня обещай! Зачем Ви есть меня обманывайся? Ви есть сибия не щадить!»
«Родная моя, пойми – сейчас война! Всем тяжело. А солдату в строю – что, сейчас под пулями легче?»
«Солдат много, дас Император есть один. И Ви у мениа тоже есть один.»
«Ну хорошо, хорошо… ладно. Я после обеда ещё вздремну, обещаю. Слово Царское! Ты чего пришла‑то, Коко?»
«Не ругайте глюпий баба, но я есть подюмал… вот когда я был медхен, мы с Папа ездиль охота… и наш Егер надевайт Егерский костиум… Dunkelgrьn, klar? и Егер в кустиках было нихт видать! Я есть стреляйт, и Егер попадать приамо в…»
Государыня мило покраснела.
Михаил хохотал до слёз:«Егерь‑то хоть живой остался?»
«Я‑я, натюрлих… только сидейт долго не мог… но вот что? Отчего бы Руски зольдатик все не одевай Егерский костиум? Тогда плёхой япошка их нихт видеть!»
Михаил хмыкнул… а ведь не так глупо, а? Надо поговорить с Редигером! Например, гимнастические рубахи… можно покрасить, и очень просто… в тёно‑зелёный, значит?
Гучков что‑то писал такое, про Англо‑Бурскую войну… там англичане форму красили. В какой‑то цвет… табачный? Не помню. Записать, и спросить.
Слушайте, а жена‑то у меня, выходит… не такая уж и дура?

…«Да если бы! Да если бы хоть четверть тех средств, которые издержали при постройке Дальнего, были потрачены на изучение Русского Севера!» – Дмитрий Иванович Менделеев, так и не признанный самым демократическим в мире Нобелевским Комитетом русский гений, задохнулся от возмущения.
«То что бы было?» – лауреат Золотой Константиновской медали, лейтенант Колчак глухо кашлянул, деликатно прикрыв рот платочком (а потом опасливо на платочек посмотрел – нет ли на нём следов крови? Слава Богу, пока нет… )
«Как что! Неужели Вы не понимаете?»
«Нет, профессор, извините – не понимаю…»
«Ну вот представьте – нам нужно перебросить сейчас корабли на Восток… а на дороге к Владивостоку – японцы! И хорошо, если только они одни…
А как было бы здорово – обогнуть Скандинавию, а потом через наш же „задний двор“, по великим северным морям – прямо в Тихий Океан!»
Колчак, на секунду прикрыв глаза – вспомнил бескрайние ледяные поля… могучие торосы… коварные мели и скалы у загадочных, заснеженных берегов…
Покачал сокрушённо головой…
«А уголь где брать?»
«Уголь мы можем взять в Норвегии!на Шпицбергене! да по Оби сплавить из Кузнецкого бассейна! Вот, если бы у нас было хотя бы три таких ледолома, как „Ермак“…»
«Если бы у бабушки была бы борода – так была бы дедушкой…
Идея, конечно, красивая, не спорю!
Но ведь практически там никто не плавает…»
«Господин лейтенант, Вам с мостика не всё видно… я тут активно с Министерством Финансов сотрудничаю… есть у меня некоторые связи… так вот.
Черников из Департамента Речного Флота сообщает мне – что в снабжении сибирских городов большую роль в конце прошлого века играли английские пароходы, доставлявшие товары из Европы Северным Ледовитым океаном в устья Оби и Енисея. Первоналально они уходили обратно без груза.
Но в 1897 году на иркутскую ярмарку прибыл представитель английских компаний с целью зафрахтовать речные пароходы для доставки сибирского сырья в устье Оби и Енисея.
С открытием навигации портовая жизнь Енисейска оживает.
В начале прошлого лета здесь стояли три больших английских парохода, в первой половине июня ожидалось прибытие пароходов английской компании „Поппам и Ко“. И что же? 25‑26 июля целых 14 океанских английских пароходов прибыли в Вилюйск!
Да вот и Степан Осипович Макаров рассказывал мне, что представитель сибирского золотопромышленника Немчинова Томас Вардронпер вместе с ним на пароходе „Иоанн Кронштадтский“ ходил в Енисейск», когда Макаров «Ермака» испытывал.
Далее Черников пишет, что по Северным океаном а потом по Оби и Иртышу в Омск доставлялись материалы для строительства Сибирской магистрали, а на Ангаре были специально проведены взрывные работы для очистки русла.
«Надо же!Значит, ходят по Северному Пути? А почему в России про это ничего не знают?»
«Так наша демократическая пресса тогда горячо обсуждала животрепещущую новость – разрыв примадонны К. с Великим Князем N.N.»
«Н‑да… а потом господа писатели упрекают русских, что они ленивы и нелюбопытны…
Ну ладно… допустим, отряд кораблей пришёл – куда?»
«В Петропавловск‑Камчатский!»
«Не уверен… дыра‑дырой, полторы тысячи жителей. Запасов топлива нет, припасов нет, рембазы нет… Гораздо выгоднее выглядит бухта Провидения, в Беринговом море, её клипер „Всадник“ исследовал, нашёл очень удачной… или вот Ново‑Мариинск, в Анадырском лимане. Там и уголь есть!
И ведь дальше можно никуда не ходить! Нависает над открытым флангом, пресекая морские пути из Северо‑Американских Штатов к японским берегам… очень интересно!»
И две головы – кудлатая, селовласая – и коротко, по ‑военному, стриженная – склонились над расстеленной на столе картой… часы пробили пять утра…
… На гравюре – только чёрный и белый цвета… никаких полутонов.
Черные скалы, белые полоски снегов на них, черные, тяжёлые волны, набегающие на белую заснеженную гальку… Матросы в чёрных балахонах высоко подняли над головами тяжёлые, черные дубины… а у их ног – испуганно съёжились чёрные, атласные тела котиков.
Это действительно гравюра: Пасенюк. «Промысел морского котика у Командор». Краеведческий музей, Петропавловск‑Камчатский.
В реальности – всё так… только на черном и белом добавлено ещё кроваво‑красного!
Впервые промыслы были начаты здесь в 1743 году, но это был не котиковый промысел. Дело в том, что котиковые шкуры стоили на рынке довольно дешево. И поэтому первым из промысловиков забоем котиков занялся казак Емельян Басов только в 1745 году. Им было забито и вывезено 2200 голов.
А почему не занимались забоем котиков? Котикам предпочитали морских бобров (каланов), которые водились здесь в большом количестве. Существовали следующие расценки: если бобр стоил 8 рублей, то котик стоил меньше 60 копеек. Настолько была велика разница. И, соответственно, котиком в те времена не занимались. На ярмарке на границе России с Китаем шкура бобра стоила до 100 рублей. В XVIII веке 100 рублей были огромные деньги. Вот почему «сшитые» на скорую руку суда – шитики – окупались за одну ходку сюда.
Что такое 8 рублей по тем временам?
Вот здесь тогда промышлял Емельян Басов. В крайней бедности, в безвыходной ситуации, он в Большерецке из медновской самородной меди отлил в мае восемь фальшивых рублей. На эти деньги он сумел купить себе и своему семейству ягод, молока, соленой рыбы, табака и жил безбедно до самого Рождества. Его потом разоблачили и сгноили на каторге.
В XIX веке расценки увеличились. Морские бобры стоили по 50 рублей, а коты стоили 1 рубль за шкуру.
Котиков добывали лишь только потому, что их было много. Американская компания «Гутчисон и Кооль» занялась промыслом котов в 1870 году. Бобров к тому времени почти не осталось, их поголовье было сильно истреблено. Котики же добывались в огромном количестве, доставка и сбыт тоже были отлажены. Компания арендовала промыслы у нас на Командорах, а с американской стороны – на островах Прибылова, где была аналогичная ситуация. Здесь добывали до 40 000 голов в год.
На баснословные деньги, которые крутились здесь, были построены дома, некоторые из них находятся до сих пор в нижнем поселке Никольского, и было построено село Преображенское, которое было достаточно зажиточным. Средний годовой доход семьи на острове Медном составлял 1000 рублей. В XIX веке это были бешеные деньги. Доходило до 5000 рублей в год на семью.
На Медном табак не курили, курили американские сигары!
Люди за этот достаток платили своим здоровьем и жизнями. Мальчики работали с 8 лет, женщины были заняты тяжелым физическим трудом, и продолжительность жизни была невелика. Сорокалетний алеут был глубоким стариком… пили, конечно… много пили.
Итак, американская компания арендовала промыслы на нашей стороне.
Из доклада коллежского асессора Сурковского 1882 года: «Условия, на которых заключались договоры аренды, были кабальными, и Россия теряла возможную прибыль, которая могла быть 240 000 рублей в год вместо получаемых 80 000. Это сумма, которой было бы достаточно для поднятия всех наших северо‑восточных окраин, на учреждение крейсерства в северных морях и на прочное утверждение нашего господства по всему восточному побережью от устья Амура до Ледовитого океана».
40 000 забиваемых американцами голов в год – это только официальная цифра. По закону должны были бить только холостяков, но, видимо, добывали и самок. Лежбища быстро истощились, два вообще прекратили свое существование в результате этого. Из отчета Камчатского окружного управления: «Только один американский торговый дом „Гутчисон, Кооль и Ко“ за 30 лет (1871‑1901 гг.) истребил на Командорских островах свыше миллиона голов морских котиков».
Но американцам было этого мало…
… Остров Медный – второй по размерам среди Командорских остовов… Лежит он к Осту от Камчатки, в нескольких десятках миль от острова Беринга… Длина пятьдесят верст, ширина – до шести… высота над уровнем моря – 640 метров.
Климат океанический, с холодным и влажным летом и мягкой зимой, среднегодовая температура – плюс три градуса по Цельсию.
Живут там алеуты, которые переселились с острова Атту, перейдя в российское подданство. Впрочем, это подданство понималось так – стоял на берегу острова высокий столб, на котором был прибит металлический щит с двуглавым орлом, на котором всем желающим изъяснялось – что это русская землица… Да летом, для охраны морских богатств – заходили то «Забияка», то «Разбойник», то «Маньджур»…
Столицей острова считалось село Преображенское – потому, что там была церковь малая, деревянная, на колоколенке которой звонил позеленевший колокол… да урядник, для порядка, жил.
А подлинным центром – торговым, богатым – было селение Глинка.
Там стояли и склады факторий, и хранились в ледниках добытые шкуры морского зверя – на большие деньги! Очень большие.
… Ныне бухта Глинка – тихое безлюдное место, почти райский уголок. Только крики чаек нарушают безмятежное спокойствие. Но так было не всегда.
Из бухты уходит вглубь острова узенькая тропка. Час бодрой ходьбы через сопки – и вы пересекли остров и попали на западное побережье. На Урилье лежбище северных морских котиков. Посмотрели на их и с чувством выполненного долга возвращаетесь назад, в Глинку.
А сбоку от этой тропки по склонам сопок зигзагами идёт другая тропа. Широкая тропа. По ней уже давно никто не ходит, вот только никак не зарастёт она, словно незаживающий шрам на сердце тундры. Напоминание о старых временах.
Тогда притягивал людей к Урильему лежбищу запах наживы. Здесь бы и зверя убивать, и шкуры снимать, прямо на лежбище. Да только место для судов неудобное, ни встать толком, ни на лодке причалить. А в бухте Глинка место удобное. Так что же, тащить на себе шкуры через перевал?
Как бы не так. Отбивали от стада косяк молодых зверей и гнали их, как баранов, вглубь острова, через перевал, по той самой тропе. Оттого она и широка. А теперь представьте, если человеку не меньше часу на этот путь надо затратить, то что же зверь, который на своих ластах и ходит‑то неуклюже?
Вот что пишется об этом в докладе коллежского асессора Сурковского:«Путь отгоновъ отъ Урилльяго до Глинки черезъ тяжёлый перевалъ въ 780 фут надъ уровнемъ моря усеянъ трупами котиковъ.
Не выдерживая мучительнаго перехода по суше, многiя из перегоняемыхъ животныхъ гибнутъ на суше, подыхаютъ дорогой; съ нихъ снимаютъ только шкуры, оставляя туши лежать не прибранными и заражатъ воздухъ и протекающiе ручейки»
А уж кто добирался‑таки до бухты, тут и встречал он свою смерть. Выживших забивали палками‑дрыгалками. Удар по переносице – и всё кончено. Вскоре берег покрывался свежесодранными драгоценными шкурами.
Водопад, Секачинское, Запалата, Палата, Допалата, Собачинское, Западное, Урилье, Перешеек… Всё это названия лежбищ, простиравшихся вдоль западного побережья острова. Много‑много тысяч животных. Почти все они канули в небытие, разграбленные безудержной человеческой алчностью. И только Урилье лежбище, жалкий остаток былого величия, продолжает существовать.
Страшные дела творились в Глинке…
«Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству о новых нападениях иностранных шкун на котовыя лежбища на островах Беринга и Медном, причем на последнем истреблено шкунами большое по величине лежбище в Секачинской бухте и только оружием отражено нападение на главное лежбище котиков…
Шкуны переменили тактику: стали являться весною, будучи уверены не встретить после половины сентября парохода „Александр II“, тем более военного крейсера.
Между шкунами существует какое‑то соглашение: менее двух шкун не подходило к острову, чаще же более (до пяти). Если же принять во внимание, что на шкуне бывает от 20‑30 человек команды, которая, всегда съезжала вооруженною скорострельными винтовками (системы Шарпса), то урядник с алеутами остановить их не может…
И если правительство не придет на помощь – присылкою ли военного судна на время от Марта по конец Октября или учреждением военных постов – лежбищам на о. Медный будет нанесен серьезный ущерб, от которого трудно будет оправиться. Достаточно припомнить уже изложенный ранее мною факт, что после истребления Севернаго лежбища на острове Беринг, оно едва теперь начинает поправляться, хотя условия местоположения таковы, что оно должно быть по числу зверя не меньше лежбища о. Медный…
Из всего изложенного, Ваше Превосходительство, изволите усмотреть, что шкуны, прикрываясь флагом по большей части Соединенных Штатов, образовали организованный союз для разбоя и что для них не должно быть оказываемо Правительственными судами никакого снисхождения. Как подтверждениям может служит и тот факт, что шкуны являлись с закрашенными названиями судна… Уверенность в ненаказанности их действий со стороны русскаго Правительства и надежда на страх жителей придают смелость их нападениям!» Это – из рапорта Управления Командорскими островами М.В.Д. Его Высокопревосходительству Господину Генерал‑Губернатору Восточной Сибири.
Откуда же взялись эти пираты?
На берегах Тихого океана, омывающих побережье Северо‑Американских Штатов существуют шхуны, отчасти паровые, занимающиеся контрабандой и ловлей устриц и рыбы…
Они же занимаются торговлей с индейцами, причем, не имея возможности конкурировать с компаниями, имеющими фактории, возят для продажи крепкие напитки и оружие – предметы, которыми воспрещено торговать.
С началом сезона часть шхун идет идет на промысел морских животных к Алеутским островам и островам Прибылова, отправляясь еще в феврале месяце.
Путь их с весны таков: Курильские острова, Камчатка и Командорские острова!
До чего доходит их наглость, видно из того факта, что пиратская шхуна около острова Павла атаковала шлюпки с русскими правительственными чиновниками, угрожая стрелять в них…
С началом же войны – американские шхуны нашли пристанище в Японии…
…«Джентльмены, я думаю – что сейчас наступает самый благоприятный момент для развития нашей Корпорации… Грязные прислужники царизма надёжно блокированы нашими маленькими жёлтыми друзьями в Порт‑Артуре, а из Владивостока – и носа не высунут…»
«Что же, мистер – бывалый устричный пират, закалённый в битвах с Кост‑Гард, пожевал огрызок сигары – тебе остаётся только свистнуть, чтобы морские коты приплыли на Командоры на три недели раньше!»
Предводитель джентльменов удачи усмехнулся:«Бить несчастных котиков? Фи, как не гуманно… предоставим эти труды грязным дикарям!
Нет, я предлагаю другое… скорее всего, с прошлого промыслового сезона в Glinka остался достаточный товарный запас шкур – уже высушенных, готовых к продаже. Пойдём и возьмём их!»
Бывалые браконьеры заволновались:«Но это… прямой разбой!»
«А что, джентльмены, до сего дня мы занимались насквозь законными деяниями? И никто никогда‑никогда не отправлял за борт русского с перерезанной глоткой?»
Бывалый устричный пират покачал головой:«Это совсем другое дело… их uriadnik ко мне на борт тоже не с веточкой омелы в руках поднимался… а в derevnya будут женщины и дети, чёрт меня побери!»
«Разумеется, поберёт, погоди – всему свой черёд! А что одни бабы да пискуны – так это и хорошо! Тем проще будет их упокоить…»
Старый браконьер в сердцах выплюнул свой окурок:«Будь ты проклят, Акула Доджсон! Слыхал я о тебе кое‑что… да не верил! Видно, напрасно…
Ладно, парни – я преступник, но только в глазах закона. Потому что беру себе только то – что Господь создал нам всем на потребу… а вот злодеем я никогда не был.
И, Господь свидетель, никогда не буду. Староват я для этого. Аста ла виста!»
Выпустив клуб табачного дыма, дверь громко хлопнула… Акула Доджсон незаметно подмигнул, и вслед за вышедшим в ночь выскользнул коротышка‑мексиканец, сжимающий в руке матросский нож…
«Итак, джентльмены, больше ни у кого нет мук совести? Продолжим. Операцию надо провести чисто, не оставляя свидетелей…»

… Командир отряда транспортов, капитан второго ранга Балк тоже проводил совещание: «Ну что же, господа… дело это нам насквозь привычное! Вот помню, в прошлое лето – тоже ходил я на своём „Алеуте“… и сразу у Командор взял хищническую шхуну! Отвёл ея в Петропавловск – и сразу же у Тюленьего взял вторую… призовой суд был, да…»
Балк с удовольствием погладил массивную золотую цепочку…
«Единственное, что в этом году выходим ни свет, ни заря… в марте! Сезон‑то с июня… но, видно, у премудрого начальства свои виды.
А с другой стороны – в море, дома! Что нам тут небо на рейде коптить, правда? Опять же, оклад в двойном размере.
Так что слушай приказ. Выходим в составе – „Алеут“ – флагман, „Якут“ и „Поебе… “ тьфу, ты, прости меня, Господи – „Лена“…»
… Деликатно шаркнув ножкой сорок пятого размера, обутой в начищенный до блеска «говнодав», «хозяин палубы» – старший боцман Мыкола Раздайбеда осторожно спросил «хозяина коробки»:«Ваше Блахородие, дозвольте спросыть? Только между нами…»
Семёнов, как истинный старпом, и виду не подал, что он удивлён такой вовсе не свойственной боцману деликатности:«Слушаю Вас, боцман…»
«Так що – шо це таке хонорея?»
«Гонорея – это заболевание, передающееся половым путём. Развивается главным образом в уретре – сиречь мочеиспускательном канале, отсюда – боль при мочеиспускании… Лечится промыванием тридцати‑процентным раствором сульфацила натрия. По немецки – будет триппер!»
«А! Вот оно що… и тут немци… усё зло от них! Щиро дякую.»
«Скажите, боцман… а к доктору Вы с этим вопросом не подходили?»
«Подходыл. Як у мэне с конца, я звиняюсь, закапало – так сразу к доктору. А вин, нэбога, спирту выпыл, и ховорит – сядьте, дядьку, потеснее – речь пойдёт о гонорее…»
«И что?»
«И уснул. Зараза. Вот старый был – доктор як доктор… а це… трубка клистирна!»
Семёнов не стал обсуждать с боцманом профессиональные достоинства офицера, но отметку в памяти сделал… эх, Чухна, Чухна… разогнал весь путёвый комсостав! Теперь не корабль, а какая‑то… поеб… тьфу, вот ведь пристало имечко! Весь Владивосток до сих пор ржёт…
… Боцман был очень серьёзным, обстоятельным, и не побоюсь этого слова, высоко‑нравственным человеком.
Как все боцманА, имел уже в родном Херсоне и домик с садочком, и дородную супругу, Капитолину Марковну, и троих детишек, народившихся между его рейсами…
Поэтому боцман себя очень блюл. По кабакам не шлялся, гроши копил. Тем более, не посещал на стоянках домов терпимости…
Но… и на старуху бывает проруха!
На стоянке в Сайгоне, где боцман покупал пушку… надо же было обмыть покупочку!
Шип‑шандлер, представлявший интересы русских судов, который и помог «Херсону» с углем и водой (поимев от этого свой маленький процентик), турецко‑подданый Ибрагим‑ибн‑Мария Бендер‑Бей с удовольствием слушал рассказы Мыколы за жемчужину у моря – славную Одессу… и совсем уже решился туда переехать.
На прощанье растроганный турецко‑подданный предложил устроить боцману рандеву – мол, дело молодое…
Если бы боцман был трезвый – он бы с негодованием отказался. Но тут подвела его последняя, видимо лишняя, кварта рому…
«Слышь, хололобый – проникновенно говорил старый альбатрос, скиталец морей – мне не надо, кого попало… я с той, что за деньги – николы не буду!»
«Э… мамой кланус, да? – горячился шип‑шандлер – ест! Ест такой дэвушка, прямо из султанского гарэма, симпатичный, ароматичный… вах! За дэньги – она ни с кем и ныкогда!»
И ведь не обманул!
Приведённая им аннамиточка действительно не брала денег! Она оказывала свои услуги исключительно за мыло… ну, прачечная у её мамы была, что делать… мыла надо было много.
А аккурат через полтора месяца… и проявилось.
Боцману можно было только посочувствовать… что Семёнов и сделал.
«Выходит из гавани клипер, у боцмана клипера – триппер…»Старая, пиратская песня.
Разрезая серые волны залива Петра Великого острым, клиперным форштевнем, «Лена» действительно выходила в океан!
…«Ну, докладывайте, что у Вас вышло с Куропаткиным? Вы, уважаемый Александр Федорович, без году неделя, извините – на посту – а он на Вас уже жалуется, телеграммами меня засыпает…»
«Абсолютно согласен с ним, Государь!»
«Не понял… объяснитесь?»
«Первоначально, когда предполагалось, что Куропаткин сохранит звание министра, тот выговорил себе, что квартира останется за его семьей.
Когда же он отказался от звания министра, ему пришлось отказаться и от квартиры, и он тогда испросил, чтобы для его семьи была нанята квартира с обстановкой, освещением, отоплением и… ну, понятно.
Приискание такой квартиры было делом инженерного ведомства.
В одну из сред я узнал, что предполагается нанять квартиру за плату в двенадцать тысяч рублей в год (без обстановки). Я убеждал супругу уважаемого Главнокомандующего не брать такой большой квартиры, так как она ведь приемов не будет делать, а, кроме того, это вызовет массу нареканий в Армии и повредит ее мужу; она не сдавалась на мои доводы и, в конце концов, обратила все против меня, сказав всем собравшимся: „Вы слышите, Редигер хочет, чтобы я переехала в подвал!“
Через несколько дней я получил от Куропаткина длинную телеграмму, в которой он просил моего содействия к тому, чтобы семья его получила хорошую квартиру и не страдала из‑за того, что он ушел на воину; а квартиру он желал бы такую, какую имел еще в Асхабаде.
В Петербурге такая квартира должна стоить не менее двенадцати тысяч без обстановки.
Я не желал быть причастным к найму квартиры, а потому эту телеграмму представил Сахарову.
В скором времени я получаю извещение для отпуска денег, по которому в доходном доме Лидваль (Каменноостровский проспект, один) наняты две квартиры (соединенные в одну) на три года, по восемнадцати тысяч рублей в год.
Обстановку оставила какая‑то фирма за плату, в первый год шесть тысяч, а в следующие года меньше; затем шли суммы на электричество и прочее, а в общем за три года получался расход, который составил бы, помнится, в пятьдесят восемь тысяч рублей!!
Разумеется, я платёжное поручение не подписал…»
«Ц‑ц‑ц… как же это Вы, а? Отказать такому заслуженному полководцу… нет у Вас души! Злой Вы, Александр Федорович…
А что Вы Куропаткину о войсках телеграфировали?»
«Я ему телеграфировал, что он постоянно требует присылки ему из России всего, что в Армии есть лучшего, а получив требуемое, не умеет им распорядиться.
Получив из России слаженный корпус, он его тотчас разорвал на части, по бригадам и даже по полкам, которые разбрасываются в разные места.
Получая людей на укомплектование армий, он не доводит существующие части до полного состава, а принимается за формирование новых частей, для которых опять нужны офицеры из войск, оставшихся в Европе.
Ввиду неудовлетворительности старых запасных он требует присылки ему молодых солдат из строевых частей, а сам не смотрит за тем, куда расходится этот драгоценный элемент, который массами разбирается в вестовые и на всякие нестроевые надобности.
Да простится сравнение, но Куропаткин мне напоминает плохую кухарку, которая всегда требует лучшей провизии и в громадном количестве, но всегда испортит блюдо!»
«Что, прямо так и написали?»
«Да, так и написал, Ваше Императорское Величество…»
«Не удивительно, что молодые офицеры Ваши телеграммы наизусть цитируют…
Эх, Куропаткин… Куропаткин…
Я ведь долго думал, переболел этот вопрос; ведь все были за Куропаткина: всё общество, газеты, император Вильгельм…
Выходит, ошибались… но я сам остановился на нем; Вдовствующая императрица Мария Федоровна тоже была за него, но нет, я сам решил назначить! Значит… Моя вина… мне и исправлять!
А что у Вас за конфликт с ГАУ?»
«Считаю, что Главное артиллерийское управление заказывает у промышленности, по‑моему, слишком мало и даже свои заводы не пустило до сих пор полным ходом; поэтому могут оказаться нехватки.
Написал туда письмо. ГАУ мне на это ответило, что это дело артиллеристов, они сами знают, что им надо и что у них есть!»
«Это Военному Министру они так ответили?»
«Так точно… По моему предложению Военный совет постановил указать Главному артиллерийскому управлению на необходимость скорее пополнить боевой расход оружия и патронов и обсудить, достаточны ли комплекты запасов и производительность заводов? И что же? Нет ответа.
Я вторично доложил Совету, что артиллеристы медленно пополняют имущество, отправленное на Восток: деньги на это были разрешены Министерством Финансов ещё 15 июня, а только теперь, через девять месяцев, у меня испрашивается утверждение заготовительной операции! И Военный совет вновь меня поддержал, но его громы были снова бессильны…»
«Да… а Васька слушает, да ест…»
«Да ведь что особенно обидно, Ваше Императорское Величество? Как гром грянет, креститься будет поздно. Боюсь, очень скоро выясниться, что мои опасения относительно недостаточности артиллерийского снабжения были вполне основательны, вот тогда забегаем, как ошпаренные… но – как мы тогда потребное подвезём? Сибирская дорога отправляет четыре пары поездов в сутки… сейчас, сейчас в колокола надо бить! Набатом!»
«Господи, Слава Тебе, Вседержитель, что наконец послал мне верного соратника…
Александр Федорович, работайте спокойно! Ежели кто впредь с Вами будет конфликтовать – посылайте его прямо ко мне… а я его тоже пошлю! Куда – нибудь…
Но что же делать с Куропаткиным?»
«Так ведь – ежели позволите дать совет… использовать! По назначению… ведь отличный теоретик, превосходный начштаба… при хорошем командующем!»
«Где же его взять‑то, хорошего… вот разве…»
… Когда Редигер, радостный, выходил из Царского кабинета, кто‑то из толпящихся в приёмной вельмож прошипел ему в спину:«Византиец! Интриган! Очкастое ничтожество…»
…«Батарея! Шрапнелью, трубка десять, Угломер пятнадцать‑двадцать два, прицел Восемьдесят, Уровень больше два, основному, один снаряд!»
Наводчик «основного», третьего орудия, отжав стопор, установил на поворотной головке панорамы треугольничек против отметки «1522», по шкале тысячных… потом, вжавшись глазом в окуляр панорамы, начал вращать штурвал горизонтальной наводки.
Вся верхняя часть орудийного станка, вслед за длинным стволом, поплыла влево – до тех пор, пока в центре перекрестия окуляра вновь не появилась, увеличенная в четыре раза, точка наводки – установленная старшим офицером, на которую была направлена панорама до тех пор, пока не было задан угломер… теперь ствол смотрел точно в противоположном направлении окуляра панорамы – строго по направлению пятнадцать‑двадцать два…
Теперь наводчик вращал другой штурвал – наводки вертикальной – и длинный, как лебединая шея, ствол поднялся на нужное число делений… теперь дальность полёта снаряда достигла бы четырёх тысяч метров, если бы трубка была установлена на удар…
Потом наводчик подкрутил уровень – и снова поднял ствол – чуть‑чуть, чтобы пузырёк воздуха в стеклянной трубочке занял положенное ему место – между двумя делениями, точно посредине… вот от сюда и артиллерийская шутка – «выгнать пузырёк на середину», то есть занять исключительно горизонтальное положение…
За это время установщик специальным деревянным ключом с медной обечайкой установил нужные деления на трубке снаряда… лязгнул поршневой затвор, заряжающий со звоном дослал унитарный «патрон»… снова лязг затвора…
«Готов!»
«О‑огонь!» – Старший Оофицер Батареи (СОБ) резко, рубанув воздух, взмахнул флажком.
«О‑орудие!» – старший расчёта продублировал команду…
Стреляющий дёрнул заранее натянутый шнур.
Звонкий удар по ушам… взблеск пламени, быстро тающий дымок, резкий запах пороха… шипение на песке выброшенной стрелянной гильзы.
СОБ, прижимающий к уху телефонную трубку…«Левее два! Больше пять! Батарея, один снаряд! Залп!»
… Над местом японской переправы в воздухе вспыхнули роскошные, ватно‑белые облака разрывов.
Вода вскипела, точно прошёл стальной град. Потом волны Ялудзянь окрасились кроваво‑красным.
Прикомандированный к Императорской армии майор Коленсо напрасно шарил биноклем по противоположному берегу. Русская батарея была невидима. Экспериментальная, снабжённая панорамным прицелом «Герц»…
Немецкая фирма «Герц» действительно снабдила русских артиллеристов, и без того лучших в мире, подлинной шапкой‑невидимкой.
Оставалось только решить вопрос со снарядами – потому как единственным огнеприпасом у прекрасной трёхдюймовой полевой скорострельной пушки образца 1902 года была шрапнель.
… Белек – это белый, пушистый детеныш гренландского тюленя (Pagophilus groenlandicus).
Роды тюлених («щенка») происходят на льду. В Белом море щенные «залежки» расположены вдали от берегов, ближе к его середине. У самок беломорской популяции детеныши появляются на свет в конце февраля – начале марта.
Вероятно, читатель уже начинает подозревать автора в членстве какой‑нибудь экстремистской природо‑охранительной организации.
Но нет!
Не брызгал автор краской (непременно зелёной!) на норковые шубки кино‑актрисок, выходящих из дверей «Кинофабрики Ханжонкова» – потому, что бедные девушки за каждую шубку трудились, не покладая на жирных продюсеров своих длинных ног…
Не стоял автор в пикете у столетних дубов в Царицино, когда градоначальник Лужков намеревался воздвигнуть скромненький такой, всего восемнадцати – метровый монумент Екатерине Великой, работы Зураба Шалвовича Церетели – сразу вошедший в десятку самых уродливых памятников Империи: одно хорошо, что хоть посередь густого парка стоит, Белокаменную не позоря (ох, недаром Екатерина Царицино невзлюбила с первого взгляда… женское сердце – вещун!). Потому что автор не против прогресса и даже любит Церетели – но странной любовью.
Не выпускал автор из холщового мешка бродячего кота во время проведения собачьей выставки «Охота на Святой Руси», в здании Манежа – после чего означенный Манеж пылал ясным пламенем… потому что автор любит котов и кошек.
Нет… просто найти подходящий «казус белли» в нашем мире, насквозь пропитанном торгашеством – ох как непросто.
Вот, допустим, взяли и убили… кого‑нибудь.
Ну, например, принца какого… или эрц‑герцога… ну хоть бы и австро‑венгерского.
Франца‑Фердинанда, к примеру.
Взял, положим, какой‑нибудь гимназист – о, Гаврила! Да! («Служил Гаврила террористам, Гаврила принцев убивал…») револьвер да и ухлопал означенного Фердинанда нашего, когда тот посетил с визитом какой‑нибудь Загреб, Закопане или Сараево… и что?
Ничего‑с, ровным счётом.
Потому что было! Было такое… вот в далёкой Японии Николая Александровича, Великого Князя, Цесаревича – зарезали. Война же от этого не началась? То есть началась, конечно – но не тогда и совсем не из‑за этого.
Зарезали и зарезали. Императоры списались, дипломаты принесли положенные соболезнования… мир и не вздрогнул.
Как сказал один мудрый человек:«Знал я двух Фердинандов… и обоих мне ни капельки не жалко!»
А белёк – судари мои… белёк – это деньги! Большие деньги, которые лежат себе на весеннем подтаявшем льду и блеят, как ягнёнок…
… Глядя вверх круглыми черными глазами, похожими на пуговички, ужасно милый, похожий на большую плюшевую игрушку, новорожденный малыш неуклюже опирался своими маленькими плавничками о зеленоватую морскую льдину…
Скользя по солёному беломорскому льду своими подкованными гвоздями моржовыми бахилами, Йорге Йоргесуккинсон осторожно подошёл поближе к бельку, внимательно посмотрел ему в глаза, нежно и ласково улыбнулся – и с размаху врезал ему по черепу тяжёлой дубиной.
Череп с хрустом проломился. Белёк вякнул, дёрнулся и затих… вокруг его головы быстро расплывалась на белом снежку красная лужица.
Йорге довольно ухмыльнулся – десять крон‑то не лишние!
Да… ещё один… один из трёхсот тысяч бельков, забитых норвежскими промысловиками, в этом только что начавшемся сезоне…
Много это или мало? Да тюленей в Белом море всего – семь миллионов голов. Так что это не то, что много. Это катастрофически много!
… Доцент Петровской сельско‑хозяйственной Академии, той, что раскинула привольно свои двухэтажные, красно‑кирпичные корпуса далеко за окраиной Москвы – так что туда ходит специальный паровой(!) трамвайчик от Савёловского вокзала, Аркадий Клементъевич Темирзяев это прекрасно понимал.
«А Вы понимаете?» – тонкий палец учёного мужа качался у самого носа архангельского генерал‑губернатора.
Бедный сатрап, управляющий территорией, простёршейся от Череповца на Шексне до Колы на Мурмане, что по размеру побольше двух Франций будет, испуганно вжался в глубины своего кресла, безуспешно стараясь отодвинутся от явно опасного безумца – ещё, пожалуй, кинется…
«Н‑но… что же я могу, профессор?»
«Доцент!»
«Тем более! У меня одно ‑единственное таможенное судно „Бакан“, от Морпогранохраны, на весь Север… да и то – ещё из Кронштадта не выходило.
Вишь ты, не могут наши пограничники в Архангельском или в Соломбале зимовать, ну никак не могут. Так что… Ждите!»
«Так пока мы будем тут ждать, проклятые хищники нанесут нам невосполнимый – слышите Вы, бюрократ? Чинуша! суконное рыло! – невосполнимый ущерб!Вы Россию не любите! Не русский Вы человек!»
Генерал‑губернатор, Павел Михайлович (в девичестве Пауль ‑Михель) Канцеленбоген, густо покраснел:«Да… Как Вы смеете! Такое! Мне, русскому генералу! Православному! Говорить! Стыдитесь!»
Доцент немного остепенился:«Виноват, погорячился… но поймите и Вы меня! Ведь грабят! Грабят Отечество…»
Генерал сочувственно покачал головой:«Понимаю Вашу горячность… я и сам, когда молодым был, за Русь‑Матушку любому… да. Невзирая.
Но что же можно предпринять? Не представляю…»
Темирзяев заговорщицки наклонился к уху власть подержащего…
… Буквально через день, по каналу, пробитому портовым ледокольным буксиром «Пайлот», из аванпорта Архангельска, Экономии, вышли три зверобойные шхуны, над которыми развевались черные флаги «Чёрной Гвардии»…

… Помощник лекаря Константин Измайлов налил опреснённой воды в большую стеклянную банку, потом, зачистив концы электропровода, подсоединил один провод к серебряной ложке, украденной (позаимствованной) боцманом из офицерского буфета, а второй – к стальной вилке.
Перекрестясь, сунул вилку в розетку, на которой красным было начертано:«Постоянный Токъ, 21 вольтъ»
Осторожно, держа контакты изящными руками в резиновых медицинских перчатках, опустил их в воду…
Над ложечкой тут же заклубилось облачко ионизированного серебра.
Спустя несколько минут Измайлов выдернул вилку, поболтал получившийся раствор и строгим, звонким голосом произнёс:«Ну, Николай Григорьевич, снимайте штаны!»
Дрожащими от страха пальцами, похожими больше на сосиски, боцман расстегнул флотский ремень…
«Хэта, зачеммени воно? Мне бы капелек каких…»
«Будут Вам и капельки, а пока…»
Измайлов достал из стерлизатора что – то блестящее никелировкой, стальное, длинное…
Боцман явственно побледнел.
«Ну, дорогой, обнажите головку… так, держите покрепче…»
«Ай‑ай‑ай…»
«Фу, как стыдно… такой большой, а… и совсем не больно!»
«Ай‑ай‑ай…»
«Всё, всё уже… помочитесь… да не стесняйтесь, я отвернусь…»
«О‑о‑о… харно! О‑о‑о… слухай, дочка… а резь‑то и прошла? Христом Бохом, як Исус свят… не чешется!»
«Зачешется ещё… вечером приходите… как Вы меня назвали?»
«Да шо ж я, дивку николы не бачив? Да ты не лякайся, доню! С „Херсону“ выдачи немае!»
«Спасибо Вам, Николай Григорьевич…»
«Да нимае за шо…»
И, надев бескозырку, гордый скиталец морей, выпив свои капельки, отправился на палубу…
…«Матрос Крейсерсон! Ко мне, мухою… шо робышь?»
«Да что сказал – киянкой палубный настил ровняю…»
«Бросай усё, мигом на полуют…»
Через несколько минут бравый рыженький матросик уже красил подволок церковной палубы… но не успела кисть сделать и пары мазков, как он получил здоровенного леща…
Обернувшись, Евгений увидел старого боцмана. В руках у него была давешняя киянка.
«Шо ты бачишь?»
«Молоток, деревянный…»
«Ни, молоток деревъянный, брошенный распиздяем! Откуда взят?»
«Со щита…»
«Щит при этом не закрыт, киянка осталась валятся на палубе…
Слухай сюды. У нас закон такой: Взял вещь – положи на место и ежели было закрыто – закрой… а ежели шторм, пробоина, мрак – где ту киянку искать, колы ты её на палубе бросила?И‑ех, баба она баба и есть. Дура пошлая…»
«Как‑кая баба?!»
«Да уж известно, какая… так, ты – давай крась получше, поровнее, и краски так много не ложи… понятно ли?
Ну и харно… эх, драть тебя вперехлёст через… тьфу. И не поговоришь ведь уже по‑человечьему…
Грехи, грехи наши тяжкие. Крась, давай, побегушница… устанешь – приходи на камбуз, я коку сказал, чтоб готовил тебе – чего захочешь… эх, деревня ты сухопутная…»
И боцман лукаво ухмыльнулся в седые усы.

… Из статьи в передовице Газеты (какой, уточнять не нужно? – конечно, Times):«Пиратские нападения в открытых морях и портах стали серьезной проблемой и реальной угрозой промысловому мореплаванию.
Из английских моряков никто, к счастью, не пострадал.
Однако другие моряки были не столь удачливы – в этом месяце16 норвежских моряков было убито, 20 пропали без вести и 52 были ранены в ходе зверских, бесчеловечных, безжалостных нападений.
Критический момент здесь – позиция России. Большинство пиратов из России, там они живут, скрываются, прячут добычу. Местное население – прибрежные деревушки – горой за флибустьеров, так как пираты предусмотрительно делятся с ними добычей. Прибрежные воды полярных морей стали самыми пиратскими водами в мире!
С тех пор, как правительство Его Величества возглавил сэр Бальфур, появилась надежда и на сотрудничество в борьбе с русскими пиратами. Предыдущее правительство Норвегии смотрело на пиратство сквозь пальцы, не считая, видимо, пиратство проблемой, достойной ее внимания.
А вот правительство Оскара Второго, короля Швеции и Норвегии, уже отправило в воды Белого моря шесть военных кораблей.
И ждёт помощи от флотов всех цивилизованных стран!
Сотрудничество тем более необходимо в свете последних, достойных сожаления событий на Дальнем Востоке и резко возросшей активности „рыцарей удачи“.
Дело еще и в том, что есть все основания полагать, что как минимум половина нападений остается незарегистрированной – судовладельцы просто боятся сообщать о нападениях. Пираты угрожают прикончить весь экипаж, если владельцы заявят в полицию.
Будем надеяться, что ситуация вскоре изменится к лучшему, и „Веселый Роджер“ погрустнеет.»
… Броненосец береговой обороны «Харальд Хальфагер» был построен для норвежского флота в Англии… кто интересуется, имел водоизмещение 3700 т, мощность двух паровых машин тройного расширения 4600 л. с., скорость хода 17, 2 узла. Длина между перпендикулярами 83, 5 м, ширина 14, 8, среднее углубление 5, 8 м. Бронирование: пояс 76 – 203 мм, траверсы 203, башни 179 – 203, палуба 37 – 51, боевая рубка 203 мм. Вооружение: 2 – 208‑мм орудия, 6 – 119‑мм, 6 – 75‑мм и 6 – 37‑мм пушек, 2 подводных торпедных аппарата… порадуйте свою душу, заклёпкомеры и техноложцы!
Для читателей нормальной ориентации скажу лишь, что ничего подобного Российский Императорский Флот на Русском Севере не имел… прошли те времена, когда на архангельских и соломбальских верфях строились могучие линейные корабли и белокрылые фрегаты, которые ходили вокруг света, попутно делая разные открытия… Антарктиду, например, нашли.
Всё это в прошлом…
Для охраны рыбных промыслов ежегодно приходило из Балтийского моря посыльное судно «Бакан» (фонд 1186, дело 2, опись 1, Российский Государственный Архив Императорского Флота).
С этого небольшого корабля с усиленными обводами и ледовым поясом, построенного в Дании в 1896 году (пролоббировала‑таки Вдовствующая Императрица заказик) водоизмещением 885 тонн, вооруженного несколькими пушками (три 47‑мм и две 37‑мм), и начинается история военной флотилии Северного Ледовитого океана, созданной в Великую мировую войну.
С возникновением угрозы войны командир «Бакана» капитан 2 ранга С. М. Поливанов возглавил оборону Архангельского порта с моря.
По его инициативе для затруднения плавания кораблей вероятного противника (имя противника не называлось, но все помнили, КТО обстреливал Соловки!) были выключены маяки и снято навигационное ограждение.
Экипаж «Бакана» на подходах к Архангельску оборудовал три оборонительные позиции.
На побережье горла Белого моря были развернуты наблюдательные посты, имевшие связь друг с другом и с «Баканом». Кроме того, готовилась позиция на острове Мудьюг, где можно было установить при необходимости все три 47‑мм орудия, сняв их с посыльного судна.
На случай возникновения угрозы прорыва вражеских кораблей в Архангельск на каждой позиции находились для затопления баржи с бутовым камнем.
Но это практически было и всё, что могли сделать русские моряки…
… Деревня Кереть была типичной поморской деревней. Жили в ней потомки вольных новгородцев, которые отселились во времена оны на дальние погосты, чая единой воли…
Поселились новосёлы как обычно – на лукоморье, при устье реки…
Занимались в основном рыболовством, промыслом морского зверя, также солеварением и добычей скатного речного жемчуга…
Были керетьские мужики, как все поморы доброжелательны, доверчивы, гостеприимны. В деревнях всегда здоровались с незнакомыми людьми, пускали в избу, угощали.
Дверей не запирали, да и запоров не было. Люди керетьские были сдержанные, немногословные. Вообще, громкая речь среди поморов – явление редкое и есть несомненный признак крайнего раздражения:«Однако, паря, сейчас бить тя буду.»
Устойчивы поморы также в симпатиях и антипатиях, что нередко воспринимается чужаками как упёртое упрямство и дикая злопамятность.
Деревня Кереть была… была!
Появившийся на горизонте большой двухмачтовый корабль не вызвал поначалу никакого интереса – плавали мы и за моря, видали и поболе…
Только что пролетел короткий бурак, и на море было бухмарно…
Серый силуэт с двумя высокими мачтами еле проглядывал сквозь морось…
Зуёк Кондратий, кой в свои осемь годов уж на Грумант хаживал, дёрнул за штанину престарелого кормщика Савелия, дремавшего на завалинке высокой, в два жила, избы:«Дедо, а пошто он, карбас‑от, в голомени мотыляется‑то?»
«Экий ты, Кондратий, зажичка! Куйпога на море‑то, ай ослеп? Вот и не может подойти, баклышей опасается… погоди, дождёмся гостинцев заморских!»
Дождались очень быстро…
На корабле что‑то сверкнуло, и воющая смерть обрушилась на деревню с хмурящегося неба…
Деревня Кереть – была!

… Восьмилетний, седой Кондратий, неторопливо подбирая слова, основательно вёл свой сказ:«У нас тут сей час залога была… с верхнего жила вышла динка Матрёна, шаньги с брусникой да трещочкой прямо из печи в решете несёт… а тут как в застенок шваркнет!
Её и срубило, как пешней.
Баю… От избы токмо задворёнка и уцелела… у меня сестрица, двухмесячна, в зыбке тем часом качалась, в горнице‑от.
Я потом смотрел – только носочек и нашёл… а от матки и того не осталось…
Меня бревном‑от поприжало, а дедко Савелий – как сидел на завалинке, так и остался сидеть, без пол‑тулова…
Эх, беда… наши‑то бравцы да желначи в море часом ушли, на промысел. В деревне – одни жёнки да баушки…
Как стали те грязнопаи со своих дор вылазить – наши похватали малых да на наволок, ввоз, бегом, на вараки ховаться… а те – стрелить! Мне баско всё видно было.
Идут по деревне – кто пораненый – того железнёй пыряют.
Меня ‑от выташшыли, и на корабь привезли, а потом у Архангельскова ссадили, штоб я вас напужал. Вот, пужаю…»
Генерал‑губернатор, сглотнув комок, осторожно спросил:«Я для тебя могу что нибудь…»
Отрок солидно ответствовал:«Знамо дело. Займите мне двенадцать рублей сорок семь копеечек… храни тя, паря, Господь… благодарствую! Жив буду, отдам.»
«Зачем же тебе деньги? Мы тебя в приют…»
Бережно пряча деньги в чистую тряпицу, ответило дитя: «Некогда мне в приют. Пойду в лавку, куплю берданку. За море мне надоть ехать, норвега бить… мыслю, за одного нашего пять ихних возьму, им не обидно будет…»
И поклонившись в пояс, малюточка степенно вышел из кабинета…
…«Итак, господа… норвежский броненосец стоит у Экономии, на якоре.
Мудьюг свой долг выполнил, держался сколько мог – десять минут, что дало возможность завалить фарватеры. Так что хоть к Кремлю не подойдут…
Однако гости требуют у нас выкуп – миллион рублей, за то, что не станут жечь город, стреляя из орудий…»
Гласный Земства, купец Синебрюхов, встал и тожественно перекрестился двуперстием:«Сейчас! Миллион им! Токмо до банка добегу… да я сам свои лабазы подпалю, а им – прости Господи! Вот!» – и показал, что – ударив себя пудовым кулаком по сгибу локтя…
«Ну что же – если это общее мнение городской думы – я эвакуирую город! Уйдём в леса…»
«Постойте. постойте…» – главный врач больницы, очень интеллигентного вида, при бородке и в пенсне, как у Антона Павловича Чехова (местного провизора из земской аптеки), выказал явное недовольство. – «Это что же – мы уйдем, он город сожжёт, и тоже уйдёт?»
«А что же нам делать? Телеграмму шведским социаль‑дэмократам послать?»
«Телеграмму мы пошлём, это конечно, непременно пошлём… но нельзя дать ему уйти! Да он нам всё побережье разорит!Нет, това… гм‑гм… господа! Надо его взорвать!»
«Да чем же его взорвать‑то?»
«Ну… есть у меня некоторый запасец… для центрального акта копил! – и глаза старого ссыльного народовольца загорелись нехорошим маниакальным светом – Вот только как гм‑гм… соответствующий заряд к месту доставить? Броненосец… Это же ведь не… гм‑гм… карета! В коробку из‑под торта много не упакуешь…»
«Зачем из‑под торта? У меня яхточка есть – „Горислава“!»
… В 1897 году яхта Парсонса «Турбиния» хулигански прошла перед строем британских кораблей на морском параде на Спитхэдском рейде, и ни один из миноносцев не мог догнать тридцатитрёх‑узловое крохотное суденышко с новым видом двигателя.
Но консервативные лорды Адмиралтейства ещё долго чесали в затылке… Поэтому «Торникрофт» строил скоростные спортивные суда всем, у кого было достаточно денег для оплаты заказа…
Яхточка «Горислава», изящная игрушка из тикового и красного дерева, была стремительна даже с виду… водоизмещение нормальное 465 тонн, полное 540 тонн. Длина наибольшая 72, 92 м, ширина 7, 16 м, осадка 3, 12 м. Мощность двухвальной паросиловой установки 9250 индикаторных сил, скорость на испытаниях 33, 2 узла. Котлы питались жидким топливом!
Поскольку с нефтью на Севере было не густо, форсунки переделали под нобелевский мазут…
А норвежцам ответили – что выкуп собирают! И скоро доставят, на яхте…
… Одномачтовое изящное судёнышко, выбрасывая из трёх низких широких труб тонкие струйки дыма, неторопко бежало вниз по широкой серой реке…
Вот и‑за поворота, на стрежне – показался утюгообразный корпус незваного варяжского гостя.
Скрипнув килем по песку, «Горислава» обогнула затопленные на фарватере баржи и, подняв белый флаг с Зосимой и Савватием, Угодниками Соловецкими, устремилась на врага…
«Все за борт, робята!» – скомандовал стоящий у штурвала хозяин, купец первой гильдии Синебрюхов…
Врубив турбину на полный, машинная команда, обильно смазавши заранее тела тюленьим салом, начала прыгать через фальшборт.
На перехват «Гориславы» кинулись было, стреляя из малокалиберок, два паровых норвежских баркаса – да куда‑там!
Прокофий Синебрюхов недаром начинал свою карьеру рулевым на «Отроке Елпидифоре», возя благочестивых паломников в Соловки…
Обойдя вражеские катера, как стоячие, Синебрюхов сквозь треск выстрелов, визг пуль и осколков довёл свою любимую игрушку до броненосца и воткнул её носом в левый борт…
С треском смялся нос яхты, что‑то зашипело и щёлкнуло, взметнулся дымок… и оторванная направленным взрывом корма «Гориславы» стремительно затонула…
А Синебрюхов был ещё жив… выплевывая кровь, пришпиленный к стене рубки обломком штурвала, он с улыбкой смотрел на суетящихся на нависшем над его головой борту норвежцев.
Внезапно на его плечо легла узкая, чисто вымытая, с обстриженными по‑докторски ногтями ладонь.
«А, ссыльнай… чаво ж ты не прыгнул?»
«Проверить хотел. А вдруг заряд разрывной не сработает? Дело‑то новое…»
«А бонба‑то…»
«Да куда ж она денется. Вот сейчас…»
В этот миг корма «Гориславы» достигла глубины двадцати футов.
Гидростатический взрыватель, смонтированный добрым доктором из патефонной мембраны, смял фетровую перегородочку…
Огромный огненный пузырь вспух под днищем броненосца, глубоко под броневым поясом.
Потом поднялся, расширяясь, вверх, пропорол дно, проломил все палубы, и роскошным султаном поднялся ввысь, забросав мостик и фок‑мачту зелёным донным илом…
Получив подводную пробоину, броненосец накренился на левый борт… будь дно реки песчаным, как оно отмечено на лоции – то сел бы он по верхнюю палубу, и был бы у России на Севере ещё один боевой корабль… но ил, ил…
Провернувшись в илистом дне, «Харальд Хальфагер» очень красиво лёг на борт… вся река покрылась круглыми головами норвежских моряков, уже не думающих о получении выкупа.
Однако поморы – народ крайне гостеприимный… прыгая в карбасы и корги, архангелогородцы яростно гребли, дабы не дать им утонуть и тем весьма легко отделаться… до чего же иной раз бывает изобретателен русский человек!
А по берегу бегал, размазывая слёзы кулаком и ревел от злости и гнева зуёк Кондратий… видно, опять норвега ему не достанется!
… Из статьи «Трагедия Финмарка», в Газете (какой, уточнять, наверное, не надо? Даже в язык цивилизованных людей вошло слово «газеттировать» – то есть быть упомянутым в передовой самой правдивой, самой справедливой, самой читаемой Газеты в подлунном мире): «Фюлке Финмарк находится на самом севере Норвегии, за северным Полярным кругом.
Административным центром провинции является город Вадсё.
Остальные городки – Алта, Хаммерфест, Хоннингсвог, Киркенес и Вардё, дремлют над суровыми водами узких фиордов, где звучат среди скал и водопадов хрустальные звуки „Пер Гюнта“.
На площади 48 637 квадратных километров живет примерно 53 000 человек. Главными видами деятельности являются ловля и обработка трески, есть молочные фермы, лапландцы разводят своих оленей… В последние годы появилась и горная промышленность.
Природа здесь дикая, разнообразная и красивая. Поднимаясь от бурного моря и сурового побережья к тихим бесконечным плато – Финмарк предлагает уникальные впечатления во время поездки в Норвегию. Эта область удовлетворит как тех джентльменов, которые ищут активный отдых, катаясь на лыжах или ловя форелей, так и эксцентрических личностей, которые хотят просто отдохнуть на природе далеко от спешки и шума Лондона.
Однако в последние недели мир и покой этих сказочных мест был грубо нарушен безжалостными захватчиками.
Пользуясь попустительством Великих Держав, дикие монголы зверски жгут, грабят и опустошают беззащитные берега…
Когда же в Archkchangelsk пришёл мирный норвежский ледокол (строго говоря, Harald I Hеrfagre действительно имел ледокольные образования штевня – примечание автора), чтобы потребовать в тамошнем мировом суде справедливого возмещения причинённых убытков, то он подвергся внезапному предательскому нападению…»
… Из газеты «Politiken» шведской Левой социал‑демократической партии Vдnsterpartiet: «Норвежские инсургенты, позорящие наше двуединое государство перед лицом всего Международного рабочего движения, совершили новое кровавое преступление.
Движимые исключительно мужским шовинизмом, они убили нашего товарища – старейшего и известнейшего деятеля партии Narodnaya voylia Эльпидифора Эраста Сапрыкина… неужели норвежские палачи думают, что это злодеяние сойдёт им с их кровавых рук? Мести! – требуем мы…»
…«Карлссончик, дорогой, долго ещё нам ждать? Я замё‑ё‑ёрзла…» – капризно протянул Малыш и подёргал за рукав своего друга, пухлощёкого Карлссона…
«А ну, тише вы!» – строго прикрикнула на них сценическим шопотом фрекен Бок, руководитель посланной из Стокгольма в Христианию «боёвки».
«Голубки…» – раздраженно подумала она.
Конечно, фрекен Бок ничего не должна была иметь против этой вполне семейной парочки – правда, не венчанной в кирхе, но для настоящего революционера это ведь пустая формальность, правда?
Просто фрекен Бок была убеждённой феминисткой, и считала, что без этих, в брюках… как их… а, мужчин! – жизнь была бы куда более упорядоченной и спокойной…
На гранитные ступени Стортинга падали хлопья, быть может, последнего в этом году снега.
Тихо шипели газо‑калильные фонари, в узких окнах высоких, стрельчатых домов, окружавших площадь Карл‑Юхансгате, загорались первые огоньки…
Полицейский в черно‑синей пелерине уже в третий раз демонстративно прошёлся перед группой шведских туристов, второй час изучавших конную статую короля Хокона Седьмого.
Неужели придётся отменять акт?
Но нет!
На ступенях парламента появилась фигура человека в чёрной флотской шинели. Полицейский вытянулся и взял под козырёк.
«Видимо, пора» – подумала фрекен Бок и дунула в маленький серебряный свисток…
По её команде пухлый Карлссон опустился на четвереньки, а его супруга, Малыш, упершись на его спину, вскинул (вскинула?) карабин «мартини‑генри» – и судьба самозванного военного министра Р.Б. Хелдейна была решена…
…«Кушай, кушай, родимый» – честнАя купеческая вдова Домна Филаретовна Синебрюхова, в чёрном плате, скорбно подперши могучей, знакомой с бичевой и коромыслом, вальком и веслом ладонью красивое, но печальное лицо, ласково баяла зуйку Кондратию…
«От, дуры же бабы… дивятся, чо я на поминках‑от по Порфирию не выла? А чо выть‑от? Кормщик в море ушёл.
Дак и тятька мой ушёл, и дедко… всякому свой черед и всякому свой срок.
Однова жалко, чо у нас детишек не было, Господь‑от не послал. Мне Порфиша и то баял, мол, как преставлюсь – сиротку возьми да как надо воспитай.
Спокоен будь, Порфирий Петрович, волюшку твою исполню… перед Господом клянусь.
И выращу, и воспитаю, и на ум поставлю.»
«Мамка Домна, а мы норвегам‑от отмстим?»
«А как же, Кондратушко… обязательно… до седьмого колена. Ты вот вырастишь ‑да и отмстишь, и за своих, и за моего Порфирия Петровича… царствие ему Небесное, праведнику, за други своя смерть принявшему… до седьмого колена, да.»
Совершенно напрасно считают поморов злопамятными людьми… просто суровы они, и память у них хорошая.
«Окрасился месяц багрянцем
Где волны бушуют у скал…
Поедем, красотка, кататься,
Давно я тебя не видал!»

…«Правительство Его Величества настоятельно рекомендует компетентным органам Российской Империи вернуться к вопросу о свободе мореплавания и промыслов в Полярных морях.
Правительство Его Величества полагает, что все виновные в беспрецедентных актах пиратства и вандализма будут переданы международному трибуналу для справедливого суда.
Правительство Его Величества полагает необходимым немедленный вывод всех русских войск с чужих территорий.
Правительство Его Величества полагает, что Российская Империя в течение двадцати четырёх часов возместит ущерб и убытки всем подданным Норвегии, Турции и Великобритании.
Правительство Его Величества полагает необходимым отозвать своего посла в Петербурге для консультаций…»
…«Вот и дождались!» – на лице Михаила читалось, как ни странно – облегчение. Лопнул ноющий нарыв в груди – будет? не будет?
Теперь что! Пришла беда, отворяй ворота…
«Одного только я не понял – о каких турецких подданных идёт речь?»
«Британский посол приватно пояснил, что во Владивостоке зверски убит русскими моряками турецко‑подданный, некий Бендер‑бей… вот англичане и негодуют!»
«Да, вот уж к каждой бочке затычка, учат‑учат нас, дикарей, цивилизованным манерам… Что мы можем сделать шведам?»
Редигер озабоченно потёр красные, бессонные глаза:«Полагаю, мы им можем помочь. Отправим из Котки два стрелковых батальона…»
«А что, мы разве со Швецией не воюем?»
«Нет, Ваше Императорское Величество – мы помогаем законному королю Оскару Второму приструнить норвежских сепаратистов, мятежников…»
«Это хорошо, это по‑соседски… Но что сами шведы?»
«Мне Игнатьев шифровку прислал из Стокгольма – шведы очень хотели бы сохранить нейтралитет, но, при условии помощи России в виде давления на Христианию они готовы оборонять Проливы от вторжения кораблей стран, не являющихся Балтийскими.»
«С паршивой овцы… а вот маменька нейтралитет Дании не гарантирует! Господи Боже, сколько же мы денег в них вбухали, сколько заказов им передавали… как в бездонную бочку…»
«Главный Морской Штаб полагает, что в случае прорыва англичан в балтийские воды они прежде всего…»
«Погодите, дайте угадаю? Высадят десант на Дворцовую?»
«Нет, наш Рожественский вполне реалистичен. Англичане прежде всего попытаются прервать снабжение германской промышленности шведской железной рудой…»
…«Поэтому, Ваше Императорское Величество, занятие Норвегии, в первую очередь – Нарвика, для обеспечения безопасности рудников Кируны, следует предпринять немедленно! Это жизненно необходимо для металлургических заводов Рура.»
Вильгельм Второй зябко подёрнул плечами и посмотрел на фон Бюлова:«Но это ведь… война?»
…«А она, собственно говоря, уже началась…»
С хрустальным звоном в мраморную чашу падала прозрачная струйка воды… Его Величество, Сотрясатель Вселенной, Повелитель Миров, Сейид Амир Абдул Ахад‑хан, Эмир Бухарский отщипнул от спелой грозди янтарную, прозрачную ягодку…
Его Высочество, Меч Справедливости, Муххамед‑Раххим‑хан, хан Хивинский (да, я знаю! Но именно так – высочество – он именовался) с трудом оторвался от созерцания воды, ибо ничего прекраснее воды – нет для жителя Красных Песков…
«Ну что же… Совершенный создал нас мужчинами и воинами. Можем ли мы препятствовать воле Всесущего?»
«О мой брат… не приходил ли к тебе посланник он инглеси‑фаренги?»
«Да, царственный брат мой… уста его были медоточивы! Он обещал мне денег, солдат, оружия – и все сокровища Хадрамаута в придачу.
Мне он очень понравился…»
«И что же ты решил?»
«Сначала я решил отрезать ему голову и отослать Белому Царю… но по зрелом размышлении…»
«Размышление – жемчужина добродетели!»
«Воистину так! Зачем Белому Царю засоленная голова фаренги? В его Зимнем Сарае много иных чудес… так что я просто посадил инглези на кол! Пусть посидит, подумает…»
«Да, это интересное решение… своего инглези я, скудоумный, скормил амударьинским тиграм в моём зверинце… и у них, Волею Аллаха, было потом несварение желудка…»
«О царственный брат мой! Мои славные теке скучают! Их шатры пусты без воинской добычи, кони, что быстры, как хамсин, застоялись… не пора ли нам вспомнить, что наш Белый Царь нуждается в нас?»
«Аллах Велик! Иншалла… Думаю, что мы сможем сейчас пустить кровь в Пешаваре и Равалпинди!»
«Аллаху Акбар! Поистине, сегодня великий день!»
… В этих местах днём небо до того полно глубины, что кажется чёрным…
Далеко внизу – лежит ровный, серебрящийся покров кучевых облаков, в вышине, над курящимися снежными вихрями вечными снегами – тают облака серебристые, те – которые лежат у самого преддверья Космоса. Оттуда, с немыслимой высоты, опускаются огромные, прозрачные, никогда никем не виданные снежинки… потому что люди здесь не живут.
Царство вечного льда, вечного холода… зона смерти! Чёрный гранит, синеющий лёд…
И неземной красоты снежинки, которые, невесомо, опускаются на эти чёрные камни, на этот девственно‑белый, не осквернённый ничьими следами – ни птичьими, ни звериными – снег…
И на плечи обнаженного, прикрытого только набедренной повязкой, длиннобородого и длинноволосого мужчины, сидящего в позе полу‑лотоса на с шипением тающим от соприкосновения с его телом снегу…
Когда мужчина был молод – недавно это было, каких‑то двести‑триста лет тому назад – он любил обертываться в мокрую простыню, которую подавал ему его юный, семидесятилетний, ученик – и высушивать эту простыню на своём теле. Бывало, за морозную ночь до пяти простыней сушил, да…
Теперь человек повзрослел и оставил эти ребяческие забавы…
Теперь он просто сидел и размышлял – как из ледяных букв «О», «Ж», «А», «П», сложить слово «Вечность»…
Снизу чуть хрустнул снег…
«Учитель…»
«Что мне до мира живых… тут с богами бы разобраться!»
«Но…»
«Я знаю. Англичане вступили в Тибет. Ты это хотел мне поведать?»
«Учитель всё знает…»
«Ох, люди, люди… вечно куда‑то бегут, что‑то делают… вступают куда‑то постоянно, то в Тибет, то в коровью лепёшку…
Хорошо, я дам ответ… позже… а теперь оставь меня, юный падаван…»
Снег внизу, под утёсом, почтительно скрипнул…
Покряхтев, Махатма привстал, вынул из складок набедренной повязки маленькую, стальную коробочку… раскрыл её, направил одну половинку трёхдюймового зеркала русского кавалерийского гелиографа на заходящее солнце, а вторую – на вершину Джомолунгмы…
Через несколько секунд на её отроге вспыхнула ответная, блистающая звезда.
Быстро защёлкав поворотным рычажком, аскет передал сообщение – получив ответное мерцание далёкой звезды…
Спрятав прибор, Макатма хлопнул в ладоши…
«Слушай же, мой ученик! Мне было откровение… Гэсэр Близок! Он уже грядёт с Севера! Пора зажигать огни…»
Радостно скатившись по снежным ступеням, юный ученик подбежал к высящейся на утёсе башне из с таким нечеловеческим трудом доставленного верными шерпами дерева, обильно пропитанного ячьим жиром…
Опрокинул на фитиль вечно тлеющую синим огоньком лампадку…
Через несколько минут ураганный ветер раздувал ярко запылавший огонь… в стремительно накатывающейся тьме прикрывающий лицо лохматой рукавицей чаятель мудрости увидел – как вдали ответно вспыхнул сигнальный огонь на соседней вершине, а затем – ещё один, ещё… над вечными вершинами Азии загорались огни Гэсэра!
… В последней четверти прошедшего века в Тибете активизировалась деятельность российских исследователей.
Британцы были обеспокоены тем фактом, что одним из наиболее активных фигур тибетского правительства стал выходец из России Агван Дорджиев (полковник русского генерального штаба!).
Значимость этого присутствия была выдана за «шпионаж» проанглийски настроенными исследователями Тибета японцем Кавагути и и сикхом Чандра Дасом.
В этот период имели место тревожившие англичан российские экспедиции полковников Пржевальского и Козлова а тибетские окраины, а также поручиков Цыбикова и Норзунова в Лхасу.
Тибет в это время представлял собой замкнутую из‑за труднодоступности общность, жизнь которой базировалась на буддистских ценностях. Мерно крутилось каменное молитвенное колесо, и вечный ветер трепетал яркие флажки над средоточием жизни – монастырями…
Реальная власть принадлежала буддистскому духовенству.
В этот период Тибет оказался буферным государством между тремя державами: Российской и Британской империями, и ослабленным, но густонаселённым Китаем.
1901 году вице‑король Индии лорд Керзон попытался вступить в переговоры с Далай‑ламой, но его письмо было возвращено нераспечатанным.
В июне 1903 в Тибет была выслана дипломатическая миссия полковника Янгхазбенда. Тибетцы затягивали переговоры, а затем вообще отказались от них, и миссия пробыв в Камба‑Джонге до ноября, ни с чем вернулась в Индию.
Тогда англичане решили отправить в Тибет военную экспедицию, которую возглавил тот же полковник Янгхазбенд.
В состав отряда входили 23‑й и 32‑й пионерные и Восьмой Гурксхий полк, пулемётная команда Норфолкского полка и команда мадрасских сапёров, всего около 3000 человек.
Отряд, сосредоточенный в Сиккиме в течение ноября, 1 декабря вступил в Тибет. Главные силы отряда остались в долине Чумби, а авангард в составе четырёх рот и пулемётной команды выдвинулся на Пари‑Джонг и далее через перевал Танг‑ля к урочищу Туна, на главное тибетское плато.
В этом положении британские войска простояли до весны 1904 года, устраивая свои сообщения.
К 17 марта весь отряд сосредоточился у Туны, а 18 он продвинулся к Гуру, где состоялся первый бой с тибетцами.
Тибетские войска, потеряв 600 человек, отошли к северу. Английский отряд продолжал движение и 29 марта занял Гьянцзе. В этом пункте отряд должен был простоять до лета, дожидаясь подкреплений, которые увеличили бы его численность до 4600 человек и делая попытки возобновления переговоров с Далай‑ламой…
А Далай‑лама XIII, широко известный как Тхуптэн Гьяцо, был горячим сторонником России – настолько, что был готов вообще переселиться в русские пределы! Но ведь гораздо лучше, если русские пределы приблизятся к нему, не так ли?

This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the‑ebook.org
12.11.2010